АЛЬТЕРНАТИВА

«Огонь пришел Я низвесть на землю,

и как желал бы, чтобы он уже возгорелся!»

(Евангелие от Луки, 12, 49)

Зловещее слово «фашизм», применимое на сей раз в отношение нашей страны, все чаще слетает с уст наиболее рьяных либеральных идеологов. Дело дошло до того, что один известный заокеанский наставник наших демократов — большой авторитет по части разоблачения русских национальных движений — на полном серьезе заговорил о «Веймарской России», тем самым недвусмысленно намекая на имеющие место исторические параллели. Несмотря на все профилактические работы господина Янова, русская «новая правая», в ее радикальном варианте, все таки вырвалась (пусть пока незначительно) наружу, удивляя местных либералов, беспечно уповавших на пресловутую «генетическую память» русского народа, пострадавшего некогда от германского фашизма.

Попытки запугать россиян фашистским чудовищем, похоже, привели к обратным результатам. Это особенно стало заметно после известных октябрьских событий, когда даже в провинциальных городах появились организации, представители которых гордо именуют себя национал-социалистами. Произошел какой-то резкий психологический прорыв, резкая переориентация идеалов, и самое главное, — стиля. Ностальгические переживания по семье Романовых, по Столыпину, по Белому делу, по «сытой России» постепенно начинает вытеснять жесткий, «нордический» нонконформизм с его идеалами консервативной революции и неприятием буржуазности. Столыпина и Ильина заменяют Штрассер и Муссолини, адмирала Колчака — барон Унгерн, умеренную «эволюционную» тактику — революционный энтузиазм, сентиментальную риторику — искреннее намерение «бить морды». Все это вызывает известную тревогу не только у классических «сопливых интеллигентов», но и у тех авторитетных национал-патриотов, которые еще лет пять тому назад получали увесистые оплеухи за «фашизм» от своих либеральных оппонентов. Однако ни тем, ни другим, наверное, не приходило тогда в голову, что спустя некоторое время появится новое поколение русских патриотов, для которых обвинение в фашизме будет звучать как комплимент.

Почему либералы не любят русских фашистов — дело понятное и объяснения не требует. Реакция же умеренных «русофилов« гораздо сложнее. Здесь не только неприятие политического экстремизма, но и решительное осуждение «не совсем русской», «неправославной» ориентации наших национал-социалистов. Слишком вольное обращение с национальным наследием, наблюдаемое у последних, дает искренним «русофилам« достаточное основание для того, чтобы отшатнуться от радикальных националистов, дня которых авторитет генерала Франко порой намного выше авторитета всех российских государственных мужей. Точно так же какую-нибудь фашистскую эмблему они предпочтут всей российской геральдике. В общем, у «русофилов» немало аргументов, чтобы доказать «беспочвенность», духовную неукорененность русского национал-социалистического движения, показать его чуждость нашей национальной традиции.

ПРИОРИТЕТЫ

1

В основе мировоззрения, которым мы руководствуемся, лежит правая идея власти (действия, активности, силы), противоположная левой идее «бунта», отрицания власти, пассивности, «свободы». Наше отношение к реальным и конкретным властям определяется этим изначальным фактом. Мы — за сотрудничество с ними. Но необходимо подчеркнуть: мы относимся к власти, исходя из самой идеи власти. А это — критическое отношение, хотя, конечно, будучи правым, оно составляет противоположенность такому же отношению в его левом варианте. Вместе критическое и конструктивное значит «творческое». В конечном счете мы требуем от власти одного: чтобы она была великой. Ибо живой, созидательной (организующей), ориентированной на рост, развитие и укрепление, является исключительно великая власть, власть, возводящая себя к вневременной и абсолютной власти, власть, одухотворенная собственной сакральной идеей.

Мы призываем власть вершить свое дело более твердо, последовательно и решительно. Но для его успешного осуществления в современной России недостает двух вещей. Во-первых, внутреннего единства правящего слоя, что ставит под вопрос само существование такового. Во-вторых, активной идеологической политики, от которой власть фактически самоустранилась несколько лет назад. То и другое было утрачено при распаде КПСС. То и другое должно быть восстановлено — и только это будет означать выход страны из затянувшегося «переходного периода».

Процесс нового объединения элиты связан с процедурой отбора как среди старых управленческих кадров, так и среди выдвиженцев последнего времени. Носители идей распада есть всюду. И мы не найдем более верного способа снова сделать Россию сильной, кроме как рассчитавшись сполна с теми, кто в последние 5-10 лет сделал ее слабой. Разворот к стабильности, созиданию и укреплению власти будет лишен смысла и запрограммирован на неудачу, если его возглавят те самые лица, которые немногим раньше дирижировали процессом распада. Людей, которые лишили власть ценностного начала, дискредитировали ее при помощи либеральной демагогии, нужно теперь держать от нее на расстоянии автоматного выстрела. Правом на власть обладают лишь те, для кого она — идея и ценность, а не «средство» или «неизбежное зло». Ибо только такие люди смогут ее укрепить и приумножить, вместо того, чтобы растратить и промотать, как сделали это демократы.

И уж само собой разумеется, должны быть найдены способы нейтрализации идеологии, взятой на вооружение разрушителями государства. Очевидно, что укрепление и стабилизация власти не могут проходить в условиях господства либеральных идей, лишающих власть ценности и низводящих ее до уровня средства. В настоящий момент власть — крепкая, сильная, проникнутая духом величия — является именно целью. Это — именно то, что сейчас нужно России.

В последние десятилетия идеологическая неразборчивость и беспомощность носителей власти была главной причиной постепенно нараставшей в стране нестабильности. Идеология, которая господствовала в стране все это время, была нацелена на деградацию («унижение», «умаление») власти. Первый вариант этой по существу единой левой идеологии предписывал государству зарыться в экономику и подменить ее собой. Согласно другому варианту, который пришел ему на смену, уже экономике надлежит заменить собой государство. В обоих случаях «государство» низводится до уровня средства обслуживания неких бытовых потребностей граждан. В соответствии с представлениями правой идеологии его назначение совсем в другом. Подлинная миссия государства — хранить Величие Власти, грозно царить над жизнью в священной, религиозной высоте, удерживая за собой верховные распорядительные функции и высший контроль за всем, что происходит внизу. Правое отношение к государству — как и ко всему иному, что охватывается его рамками, — это религиозно-эстетическое отношение. Для правых государство есть оплот Силы и Величия, и ничего больше; оно подчиняется собственным законам и предъявлять к нему утилитарные требования столь же бессмысленно, как и ко всякому другому произведению искусства.

В рамках этого подхода нет никакой причины пытаться сделать всех граждан государственными чиновниками, чего, по меткому замечанию Шпенглера, всегда добивались социалисты. Наоборот, суть правого подхода прямо противоположена подобным намерениям. Государство должно блюсти свое величие, помнить о своей высоте и отдавать себе отчет в том, что лишь немногие способны соответствовать ей. Занятие большинства — зарабатывать себе на пропитание (и государство ни в коей мере не должно мешать им это делать или взваливать заботу о «хлебе насущном» на себя). Служить державному величию, носить в себе идею такого величия могут лишь немногие. И эти немногие должны образовывать единое целое, быть вместе, быть организованными вокруг того, что их объединяет. Ибо для них это означает быть самими собой (т. к. ставить то, что их объединяет, на подобающее ему место — выше всего частного и мелкого, того, что разъединяет). Для них быть едиными значит быть верными собственной духовной сущности. Именно эта верность и это единство делают их подлинной властной элитой, способной установить настоящий государственный порядок.

ПОЛИТИЧЕСКАЯ ПАНОРАМА

Когда-то, в начале XX века, великий революционный поэт В. Маяковский услышал музыку своего времени и выразил ее в «Левом марше». Век начинался в России под знаком абсолютного доминирования левых политических идеологий. Известный русский религиозный философ С. Франк так описывал умонастроения времени: «Правое» есть жестокость, формализм, человеконенавистничество, высокомерие власти: «левое» — человеколюбие, сочувствие всем «униженным и оскорбленным», чувство достоинства человеческой личности, своей и чужой. Колебаний быть не могло: «у всякого порядочного человека сердце бьется на левой стороне», как сказал Гейне. Ибо, коротко говоря, — «левое» было добро, «правое» — зло»¹.

Феномен «левизны» очень многое объясняет в политической истории России начала XX века. Почему, например, не оказалось реальной альтернативы большевизму? Большевизм был всего лишь одним из течений левого лагеря, а левая политическая тенденция доминировала. А еще Макиавелли подметил, что «поговорка в «золотой середине заключается добродетель» не имеет никакого отношения к политике»².

В политических реалиях того времени это означало, что только крайне левые политические течения имеют шансы на успех. Поэтому-то победа умеренно левых сил над первым натиском большевиков в июле 1917 года могла быть только временной, а торжество левого экстремизма — неизбежным. Вот что писал по этому поводу известный политический публицист того времени А. Изгоев: «Между большевизмом и всеми леворадикальными и социалистическими течениями русской мысли существует тесная, неразрывная связь. Одно влечет за собой другое. Русские социалисты, очутясь у власти, или должны были оставаться простыми, ничего не делающими для осуществления своих идей болтунами, или проделать от «а» до «ижицы» все, что проделали большевики»³.

Иными словами, для своей реализации левая идейная парадигма должна была выдвинуть «идеальных носителей идей» (то есть экстремистов-фанатиков).

И, естественно, «идеальным носителем идеи» выступил Ленин, а не Керенский, Мартов или Плеханов. Тот же Изгоев утверждал: «Под каждым своим декретом большевики могут привести выдержки из писаний не только Маркса и Ленина, но и всех русских социалистов... Единственное возражение, которое с этой стороны делалось большевикам, по существу сводилось к уговорам действовать не так быстро, не захватывать всего сразу. Это — не принципиальные возражения, а оговорки трусливого оппортунизма»⁴.

Реальным противовесом большевикам могла бы стать сильная правая тенденция в социально-политической жизни России, но ее не было, точнее, к 1917 году она сошла на нет. Даже гражданская война была, главным образом, борьбой внутри левого лагеря. Это была скорее не война между «красными» и «белыми», а борьба между «красными» и «розовыми». В самом деле, те, кого называли «Демократической контрреволюцией»— эсеры и меньшевики — были «товарищами» для большевиков. Ведущая политическая сила «белого дела»— партия кадетов — в политическом спектре дореволюционной России находилась левее центра, а в гражданской войне правее партии кадетов организованных политических сил не было. Более того, к концу гражданской войны стало ясно, что если и есть альтернатива большевикам, то это — не менее «красный» Кронштадт, разгул «зеленой» крестьянской вольницы, «царь Махно». А эти политические силы еще «левее». Как это ни покажется странным, но военно-политическая победа большевиков приостановила дальнейшее «полевение» России.

Последующий опыт, как нацистской Германии, так и в какой-то мере, сталинского СССР, поставил под вопрос применимость традиционного деления политических сил на «правые» и «левые». Вот как уже упоминавшийся Франк в своей статье «По ту сторону «правого» и «левого» проводил различие между двумя политическими парадигмами: «Прежде всего — чисто философское различие между традиционализмом и рационализмом, между стремлением жить по историческим и религиозным преданиям, по логически не проверяемой традиционной вере и стремлением построить общественнный порядок чисто рационально, умышленно планомерно; во-вторых, чисто политическое различие между требованием государственной опеки над общественной жизнью и утверждением свободы и общественного самоопределения (в этом смысле «правый» значит государственник, этатист, сторонник сильной власти, в противоположность «левому» — либералу); и, наконец, чисто социальный признак — позиция, занимаемая в борьбе между высшими привилегированными, богатыми классами, стремящимися сохранить или утвердить свое господство в государстве и обществе, и низшими классами, стремящимися освободиться от подчиненности и занять равное или даже господствующее положение в обществе и государстве"⁵. Выше приведенные критерии деления «правые — левые» характерны для начала века. Но XX век внес значительные коррективы в критерии деления политических сил и тенденций, причем настолько большие, что сейчас часто говорят о том, что деление на правых и левых устарело. Но это не верно в том плане, что как во всяком общественном явлении, в политике сохранились противоположности, полюса, а значит по-прежнему возможно деление на противостоящие политические парадигмы. Вопрос только в том, что сейчас считать правым, а что — левым.

ДИАГНОЗ

«Грозные и судьбоносные события, постигшие нашу чудесную и несчастную родину, проносятся опаляющим и очистительным огнем в наших душах. В этом огне горят все ложные основы, заблуждения и предрассудки, на которых строилась идеология прежней русской интеллигенции. На этих основах нельзя было строить Россию; эти заблуждения и предрассудки вели ее к разложению и гибели». Так писал русский философ Иван Ильин в предисловии к своему известному труду «О сопротивлении злу силою». Печально, что спустя семьдесят лет эти строки все еще остаются для нас актуальными, и может быть, даже более актуальными, чем ранее.

К сожалению, мы слишком упрощаем картину нашего духовного кризиса, полагая, что виной всему — тлетворное влияние чуждых западных идеологий. Однако, как показывает нынешняя действительность, печальный опыт минувших десятилетий так ничему нас и не научил: национальное самоубийство продолжается, и даже с еще большей интенсивностью. Какой же смысл тогда во всех этих патриотических стенаниях, если они не приводят ни к чему положительному? Поэтому резонно задать вопрос: а не являемся ли и мы, радетели русской державности и православия, носителями той болезни, которую приписываем исключительно нашим оппонентам-западникам? В основном мы только и делаем, что мечтаем спасти «Святую Русь», мечтаем — и не более того. Но какова цена всем этим благородным помыслам, коль наши державники постоянно проигрывают таким, казалось бы, недалеким и жалким противникам, как упоминавшиеся западники? Несмотря на свой ппатриотический пыл, на деле мы оказываемся слишком плохими борцами, и после каждой неудачи забиваемся в свой угол, «умывая руки» и проклиная врагов, даже не задумываясь над тем, что с нас «икто не снимает ответственности за поражение, которое к тому же еще является и позором для истинных борцов. Похоже, что нынешние державники-патриоты опять готовятся пережить очередное бесчестье, предпочитая его достойной смерти.

Итак, хватит ли нам мужества бесстрастно взглянуть на самих себя и сказать о себе то, чего мы достойны услышать? Именно от этого зависит сейчас будущее страны, в верности которой мы все так горячо клянемся.