Home Журнал «Ориентация» Ориентация №5 ЗАДАНИЕ РУССКОЙ РЕЛИГИОЗНОЙ ФИЛОСОФИИ

Книги

Русь-Росия-Московия: от хакана до государя. Культурогенез средневекового общества Центральной России

ББК63.3(2)4+71 А 88

Печатается по решению редакционно-издательского совета Курского государственного университета

Рецензенты: Л.М. Мосолова, доктор искусствоведения, профессор РГПУ им. А.И. Герцена; З.Д. Ильина, доктор исторических наук, профессор КСХА

А 88 Арцыбашева Т.Н. Русь-Росия-Московия: от хакана до го­сударя: Культурогенез средневекового общества Центральной Рос­сии. - Курск: Изд-во Курск, гос. ун-та, 2003. -193 с.

ISBN 5-88313-398-3

Книга представляет собой монографическое исследование этно­культурного и социально-государственного становления Руси-России, происходившего в эпоху средневековья в центре Восточно-Европейской равнины - в пределах нынешней территории Централь­ной России. Автор особое внимание уделяет основным этапам фор­мирования историко-культурного пространства, факторам и циклам культурогенеза, особенностям генезиса этнической структуры и типа ментальности, характеру и вектору развития хозяйственно-экономической и социально-религиозной жизни, процессам духовно-художественного созревания региональной отечественной культуры в самый значимый период ее самоопределения.

Издание предназначено преподавателям, студентам и учащимся профессиональных и общеобразовательных учебных заведений, краеведам, историкам, культурологам и массовому читателю, инте­ресующемуся историей и культурой Отечества. На первой странице обложки - коллаж с использованием прославлен­ных русских святынь: Владимирской, Смоленской, Рязанской, Федоровской и Курской Богородичных икон.

На последней странице обложки - миниа­тюра лицевого летописного свода XVI в. (том Остермановский П., л.58 об.): «Войско князя Дмитрия выезжает тремя восточными воротами Кремля на битву с ордой Мамая».

© Арцыбашева Т.Н., 2003

© Курский государственный университет, 2003

 

Русь-Росия-Московия: от хакана до государя. Культурогенез средневекового общества Центральной России

Журнал «Ориентация»

Полезные ссылки


Северная Корея

ЗАДАНИЕ РУССКОЙ РЕЛИГИОЗНОЙ ФИЛОСОФИИ PDF Печать E-mail
Автор: В.Ш. Сабиров   
10.07.2011 11:28

ТРАДИЦИЯ И КУЛЬТУРА

 


Философское мышление русских разгорается в размышлениях на тему о национальной судьбе. Без преувеличения следует сказать, по русский имеет самую глубокомысленную и всеобьемлющую национальную идею — освобождение человечества.

Вальтер Шубарт

Истинное русское мироощущение всецело зиждется па предварении в сердце тайны всеобщего воскресения.

Вяч. Иванов

Наша философия должна быть философией Родины и Жертвы, а не какой—то там отвлеченной, головной и никому не нужной «теорией познания» или «учением о бытии материи».

А. Ф. Лосев

Понятие русской религиозной философии. Русская религиозная философия есть оригинальная философская традиция, сложившаяся в России в конце прошлого — начале XX веков. Основоположником ее был Вл. Соловьев — гениальный философ, поэт, публицист и литературный критик. Другой гений русской мысли — А. Ф. Лосев практически завершил эту традицию. Между двумя названными великими именами располагается целый ряд русских философов, различающихся друг от друга как масштабом своего дарования, так и концептуально. Наиболее выдающимися фигурами среди них были Н. Бердяев, С. Булгаков, И. Ильин, Л. Карсавин, Н. Лосский, князья С. и Е. Трубецкие, Н. Федоров, П. Флоренский, С. Франк, В. Ф. Эрн. Русская религиозная философия возникала не на пустом месте. Она была подготовлена многовековым опытом духовного развития русского народа. Ее предпосылки можно обнаружить в философемах древнерусской литературы, писаниях и преданиях святых отцов, в провославной религиозности в целом. Гениальные прозрения ранних славянофилов И. Киреевского и А. Хомякова осветили путь, по которому пошел Вл. Соловьев и его ученики. Глубокое и жизнетворное влияние на философские изыскания русских мыслителей оказалотворчество Ф. М. Достоевского. Великий русский писатель своими пророческими дарами, антропологическими откровениями, экзистенциальным типом философствования глубоко вспахал поле отечественной мысли. Он задал не только новую проблематику, но и новый масштаб видения мира и человека.

Русская религиозная философия развилась не только из национальных источников. Она является законной наследницей и очень важным этапом развития европейской философской мысли. Более того, она может быть адекватно понята только в контексте исторического, культурного и духовного развития европейской цивилизации, степень интеграции с которой у России до революции была очень высокой. Н. Бердяев писал: «В ней (русской религиозной философии — В.С.) мысль христианского Востока дает свой ответ на мысль христианского Запада»1.

Закономерно возникает вопрос: на чем держится эта философская традиция и в чем ее отличие от западной философии? Иначе говоря, каковы специфические черты русской философии, придающие ей качество оригинальной философской традиции?

Религиозность русской философии. Религиозность русской философии не следует понимать в том смысле, что ее создатели были верующими людьми и даже православными священниками, как о. С. Булгаков и о. П Флоренский. Безусловно, русская философия имеет прочные связи с православной духовностью и вне ее не могла бы возникнуть и развиваться. Однако она есть именно философия, а не богословие. Следовательно, религиозность русской философии нужно усматривать не столько в ее генетическом родстве с православным христианством, сколько в своеобразии типа философствования, присущего ей.

Русская философия возникла как реакция на господствующие в западной мысли рационализм и идеализм спекулятивной философии, эмпиризма позитивизма, утопизм марксизма и индивидуалистическое бунтарство ницшеанство. Она преодолела названные односторонности и крайности западной мысли и явила собой вариант антирационалистической философии с глубокой и чуткой метафизической настроенностью, за счет чего освободилась от утопических и бунтарских тенденций. Сделать это удалось ей благодаря обращению к основным постулатам христианства, глубоко пережитым в индивидуальном религиозном опыте русских философов. Причем, важно отметить, что путь многих русских мыслителей к религиозному мировоззрению был сложен и тернист. Они порой мучительно тяжело преодолевали и изживали в себе материализм, идеализм, атеизм. С. Булгаков, Н. Бердяев, П. Струве, С. Франк, Г. Федотов прошли через период увлечения марксизмом. Некоторые из них даже принимали участие в революционном движении, но впоследствии отошли от того и другого. И этот факт (обращение к христианскому мировоззрению) следует оценивать не как философскую деградацию, тем более как мировоззренческое ренегатство, а как философское и мировоззренческое возвышение к истине, приближение к жизни, а не удаление от нее. Не случайно, Н. Лосский определяет учение русских религиозных философов как реалистические2.

Важно подчеркнуть, что речь идет здесь об онтологическом реализме — глубоком проникновении познания в реальности бытия и жизни на основе первичной религиозной интуиции, открывающей духовную подоснову всего существующего: мира и человека.

Близость к повседневной жизни людей (публицистичность) и онтологический реализм русской религиозной философии раскрываются как в источнике ее философствования, так и в главной мировоззренческой установке.

У В. Розанова есть замечательное высказывание: «Боль жизни гораздо могущественнее интереса к жизни. Вот отчего религия всегда будет одолевать философию»3. Оно вполне приложимо к русской философии, которая как раз рождена болью жизни: смертью и страданиями человеческими, через которые проходит всякий живущий на земле. Русская философия, таким образом, изначально сосредоточена на «вечных» или «проклятых» вопросах и здесь ее предметная область пересекается с религией. Однако, несмотря на это, она не подменяет собою религию, ибо является продуктом свободного мышления, а не ортодоксально-канонического, тем более церковного догматизма. Опираясь на христианские догмы, т. е. вечные и абсолютные истины, данные в божественном откровении, русская философия подняла и развила новые темы, только намеченные в религиозных текстах, актуальность которых не утрачена до сих пор. Более того, значение русской религиозной философии неуклонно растет, подтверждая пророчество Н. Бердяева о том, что «проблематика русской религиозной мысли через головы поколений современных и поколений ближайших обращена к поколениям более отдаленным, грядущим»4. Похоже, что именно сейчас наступает то время, когда идеи русских философов находят живой отклик в сердцах и умах людей, принадлежащих к самому широкому культурному слою, причем не только в нашей стране5. Этот факт во многом объясняется тем обстоятельством, что в XX веке, в особенности в бывшем СССР, по известным причинам произошел отток значительной массы людей от религии и церкви, но в то же время жажда духовности и голод по добротной интелектуальной пище оказались неудовлетворенными в условиях длительного господства позитивистских, сциентистских, марксистских умонастроений. Притягательность русской религиозной философии, думается, заключается и в том, что ее творцы, оставаясь в рамках христианского мировоззрения, не дублировали друг друга, а создали оригинальные в концептуальном смысле и по манере изложения филосовские учения. Понятно, что это обстоятельство исключает догматическое усвоение их наследия, а, наоборот, пробуждает дух творчества и жажду познания. Уже по одной этой причине русская религиозная философия может и должна быть включена в школьные и вузовские программы.

Западная же философия (прежде всего спекулятивная), уходящая корнями в аристотелевскую школу, исходила из познавательного интереса к миру. (Вспомним, например, И. Канта, который свою «Критику чистого разума» начинает с постановки вопроса о том, как возможны синтетические суждения априори). В силу этого западная философия по-преимуществу являлась уделом узкого круга профессионалов, сосредоточенных в университетских центрах. В этом смысле она оказалась оторванной от жизни, ее запросов.

К. Маркс, написавший в «тезисах о Фейербахе», что «философы лишь различным образом объясняли мир, но дело заключается в том, чтобы изменить его»6, посуществу сформулировал две мировоззренческие установки философии. Первую он приписывает спекулятивной философии и оценивает ее как недостаточную. Вторая принадлежит самому марксизму, ориентированному на практическое преобразование мира согласно его теории.

Русские же мыслители, по-моему мнению, видели главную задачу философии в том, чтобы понять мир, принять его и, если угодно, примириться с ним в определенных пределах, руководствуясь заповедями Христа.

Исторический опыт XX столетия убедительно показал, что именно эти установки русской философии оказались более правильными. Чисто рационалистическое объяснение мира недостаточно, во многом ошибочно и не содержит в себе сколь-ни-будь верного прогноза на будущее. Одному только разуму истина в ее полноте и цельности не открывается. Вера в человеческий разум, на которой строилась вся классическая философия Запада, не оправдалась. История человечества, особенно в XX веке, пошла совершенно не в том направлении, в каком ее видели многие мыслители Нового времени. Сам человек оказался неразумным, потому что потерял связь с Богом.

Но еще более плачевными оказались последствия установки на изменение мира. Горделивые претензии на обладание абсолютной истиной, добытой рационалистическими способами, и вытекающие отсюда попытки радикального переустройства мира потерпели сокрушительный крах, сопровождающийся многочисленными трагедиями и человеческими жертвами. Отрицание Бога и притязания на его творческие функции обернулись страшными катастрофами. К сожалению, именно Россия пошла по этому пути, не вняв предостережениям Ф. М. Достоевского в «Бесах» и «Легенде о Великом Инквизиторе», Вл. Соловьева в «Краткой повести об Анти-Христе», авторов «Вех» (Н. Бердяева, С. Булгакова, М. Геншензона, А. Изгоева, Б. Кистяковс-кого, П. Струве, С. Франка), которые в 1909 году с поразительной точностью предсказали, чем может обернуться для России увлеченность русской интеллигенции идеей социалистической революции.

Таким образом, религиозность русской философии составляет не только ее отличительную черту, но и несомненное достоинство.

Философия как живое знание Утверждение о религиозности русской философии, увеличивающей ее познавательные возможности, нуждается в концентрации и разъяснении. Выполнить данную задачу мне помогут суждения самих русских философов.

«Основание западноевропейской философии — ratio,— писал А. Лосев.— Русская философская мысль, развившаяся на основе греко-православных представлений, в свою очередь, во многом заимствованных у античности, кладет в основание всего Логос. Ratio есть человеческое свойство и особенность; Логос метафизичен и божествен»7. В. Эрн, один из представителей русской религиозной философии, дает блестящую характеристику Логоса: «Это не субъективно-человеческий принцип, а объективно-божественный. En arche en ho logos (В начале было Слово). В нем сотворено все существующее, и потому нет ничего, что не было бы внутренне, тайно себе, проникнуто Им. Логос есть принцип, имманентный вещам, и всякая res (вещь) таит в себе скрытое, сокровенное Слово. И в то же время Логос извечно существует в Себе. Сотворенный в Нем мир символически знаменует Ипостась Сына, уходящую в присносущную тайну Божества. Отсюда онтологическая концепция истины, чрезвычайно характерная для логизма. Истина не есть какое-то соответствие чего-то с чем-то, как думает рационализм, превращающий при этом и субьект и объект познания в двух меонов (не-сущих — В. С). Истина онтологична. Познание, истины мыслимо только как осознание своего бытия в Истине. Всякое устроение истины не теоретично, а практично, не интеллектуалистично, а волюнтаристично. Степень познания соответствует степени напряженности воли, усвояющей Истину. И на вершинах познания находятся не ученые и философы, а святые. Теория познания рационализма статична — отсюда роковые пределы и непереходимые грани. Тот, кто стоит, всегда ограничен какими-нибудь горизонтами. Теория познания «логизма» динамична. Отсюда беспредельность познания и отсутствие горизонтов. Но тот, кто хочет беспредельности ведения, кто стремится к неограниченности актуального созерцания, тот должен не просто идти, а восходить»8. Сходные мысли мы находим у о. П. Флоренского, который исследуя этиологию слова «истина» в русском языке, заключает, что оно генетически восходит к слову «есть»: «Так что «истина», согласно русскому о ней разумению, закрепила в себе понятие абсолютной реальности: истина — «сущее», подлинно-существующее,., в отличие от мнимого, не действительного, бывающего. Русский язык отмечает в слове «истина» онтологический момент этой идеи»9.

Главный вывод, вытекающий из приведенного высказывания, состоит в том, что познание в Логосе есть живой процесс и знание его есть живое знание.

Живость и жизненность знания проявляется многопланово10.

Во-первых, филосовское познание есть откровение Божие. т. е. раскрытие вечной Истины, которая в потенциальной форме пребывает в каждом человеке. «Философ не только сам философствует, но в нем философствует нечто сверхличное»11. Приобщение к Логосу (Богу) и есть жизнь, а акт познания Логоса есть акт жизни, акт самого бытия.

Во-вторых, основополагающий признак жизни и всякой жизненности — органическая целостность. Раздробленность же на части без их органической связи или механическое соединение частей — мертвенны Один из основных признаков живого знания в этом плане — его цельность или соборность. Эта цельность прежде всего заключается в том, что субъект и объект познания в Логосе тождественны. В этом состоит принципиальное отличие русской философии от рационалистической философии Запада, для которой субъект и объект познания существует раздельно, а познание и знание не входят в состав бытия, являются всего лишь его отражением. По словам Вл. Соловьева, «обособляя познающий субъект и безусловно противопологая его познаваемому, мы теряем возможность истинного познания»12.

Еще И. Киреевский и А. Хомяков высказали гениальную мысль о том, что истина целостна и открыться она может только цельному человеку. «Только собрав в единое целое все свои духовные силы — чувственный опыт, рациональное мышление, эстетическую перцепцию, нравственный опыт и религиозное созерцание,— человек начинает понимать истинное бытие мира и постигает, сверхрациональные истины о Боге»13. Истина открывается только соборному сознанию и, например, она закрыта для сознания, в котором гипертрофирована та или иная его способность. Она закрыта для рационалиста, моралиста, эстетствующего художника, религиозного фанатика, обывателя, руководствующегося здравым смыслом. Всякая односторонность в познании и жизни есть грех, который ограничивает доступ к Истине.

Далее, философия не является делом сугуоо индивидуальным, это — коллективный творческий процесс. Русская философия возникла, существовала и существует как философская традиция, которая есть форма внутренней, а не внешней связи мыслителей. Она предполагает некое общее родовое ядро (им-то и является Божественный Логос), скрепляющее в одно целое, в собор, разных мыслителей. Всякая традиция зиждется на преемственности, которая не прерывается несмотря на то, что уходят из жизни отдельные ее представители. В соборности русской философской традиции заключается ее сила и ее слабость. Сила в том, что только коллективными усилиями можно приоткрыть завесы, укрывающие многогранную и бесконечную Истину. Именно своей соборностью, разницей в подходах, многоголосьем полемического общения в границах единого духовного пространства ценна русская философия. Слабость же заключается в том, что полное и окончательное знание Логоса дается не философам, какими бы гениальными они ни были, а святым и христианским подвижникам. Подтверждением данного тезиса (на нем настаивали сами русские философы) может служить факт, подмеченный еще Н. Гоголем: «Переберем всех философов и первейших всесветных гениев: лучшая пора их была только во время их полного мужества; потом они уже понемногу выживали из своего ума, а в старости впадали даже в младенчество. Вспомним о Канте, который в последние годы обеспамятел вовсе и умер, как ребенок. Но пересмотрим жизнь всех святых: ты увидишь, что они крепли в разуме и силах духовных по мере того, как приближались к дряхлости и смерти. Даже и те из них, которые от природы не получили никаких блестящих даров и считались всю жизнь простыми и глупыми, изумляли потом разумом речей своих. Отчего ж это? Оттого, что у них пребывала всегда та стремящая сила, которая обыкновенно бывает у всякого человека только в лета его юности, когда он видит перед собой подвиги, за которые наградой всеобщее рукоплесканье, когда ему мерещится радужная даль, имеющая такую заманку для юноши. Угаснула пред ним даль й подвиги — угаснула и сила стремящая. Но перед христианином сияет вечно даль, и видятся вечные подвиги. Он, как юноша, алчет жизненной битвы; ему есть с чем воевать и где подвизаться, потому что взгляд его на самого себя, беспрестанно просветляющийся, открывает ему новые недостатки в себе самом, с которыми нужно производить новые битвы. ...Вот причина, почему христианин тогда идет вперед, когда другие назад, и отчего становится он, чем дальше, умнее»14.

В приведенной выше цитате великого русского писателя и религиозного мыслителя имеется указание еще на один признак живого знания — его целеустремленность и динамизм. Логос — это вершина, к которой устремлено философское познание, и знание является живым, потому что оно есть величина не статичная, а постоянно изменяющаяся. Вл. Соловьев писал, что «истина не только вечно есть в Боге, но и становится в человеке, а это предполагает, что в последнем она еще не есть, предполагает в нем двойственность между истиною (всеединством), как идеалом, и неистиною (отсутствием всеединства), как фактом или наличного действительностью,— предполагает, что эта наша действительность не соответствует правде Божией»15. Вот почему для русской философии не характерна тяга к схематизму и системосозиданию на манер немецкой классической философии, в которой отвлеченный рационализм всецело торжествует. У русских философов нет претензий на обладание абсолютной истиной, какой страдал, например, Гегель, считавший свою теоретическую систему вершиной и концом философии.

В качестве резюме, подводящем итоги рассуждениям о русской философии как живом знании, приведу высказывание А. Лосева: «Русская самобытная философия представляет собой непрекращающуюся борьбу между западноевропейским абстрактным ratio и восточно-христианским, конкретным, богочеловеческим Логосом и является беспрестанным, постоянно поднимающимся на новую ступень постижением иррациональных и тайных глубин космоса конкретным и живым разумом»16.

Сердце и эротический пафос в русской философии. Следующий вопрос, неизбежно поднимающийся в контексте исследования специфики русской философии, это вопрос о локализации живого знания и той энергии, которая служит постоянным источником его жизненности и жизнетворности.

«Сердце» есть ключевое понятие «теории познания» русской философии. «Сердце есть седалище всех познавательных действий души»17,— писал П. Юркевич, одним из первых в русской философии осмысливший этот вопрос. Следует сразу подчеркнуть, чтобы избежать недоразумений, что под «сердцем» в русской философии понимается не орган человеческого тела, разгоняющий кровь по сосудам . Сердце — это символический центр, «такая (эмпирически условная, но духовно реальная) точка средоточия всего человека, его «энергийно-экзистенциальный центр», куда ему следует собирать, сводить все свои способности и силы, все мысли и желания...»18

Я не буду раскрывать все многообразие характеристик сердца, которые можно обнаружить у русских мыслителей. Сосредоточим наше внимание главным образом на его «гноселогической» функции.

Сердцу отдается в познании решительное предпочтение перед разумом. У П. Юркевича есть прекрасный образ, иллюстрирующий соотношение сердца и разума в познании: голова есть светильник разума, а сердце — сосуд с елеем любви, которым питается этот светильник. Стоит посягнуть елею и тотчас же меркнет светильник разума.

В чем же состоит преимущество «сердца» перед «головой», т. е. сердечного созерцания перед рациональным мышлением?

Во-первых, именно сердце способно вместить в себя Истину во всей ее целостности. Целостна же она тогда, когда едина с Добром и Красотой. Истина ничто, если ради нее человек не готов на жертвы и если познавший ее не создает мир по законам красоты.

Никакое логическое рассуждение и доказательство не способно передать суть красоты, если нет в душе человека соответствующей предрасположенности к ее восприятию. Тысячи самых талантливых литературных критиков и литературоведов не докажут эстетически убогому человеку пушкинских строк или величие и совершенство романов Л. Толстого. Трудно также предположить, чтобы посредством безукоризненных силлогизмов человек смог подвести себя к совершению нравственного подвига или благородного поступка. На практике чаще бывает по-другому: кто-то совершает подвиг, а потом не может объяснить как и почему он его совершил. Все знают, что нужно делать добро, но, чтобы его действительно делать, нужно в своей душе иметь нечто большее, чем это знание. Так вот и предрасположенность к восприятию красоты, и готовность к совершению добрых поступков коренятся в той точке душевно-духовного пространства личности, которая называется сердцем. И именно в единстве Истины с Добром и Красотой оно постигает Божественное Совершенство.

Во-вторых, если рациональное мышление оперирует понятиями, т. е. обобщенными, абстрактными формами мысли, то сердце обладает способностью индивидуализированного восприятия, осуществляемого часто в невербализованной форме.

Русская философия, построенная на сердечном созерцании, является в своей преобладающей тенденции типом экзистенциального философствования, для которого как раз характерно стремление прорваться к экзистенции — индивидуальному человеческому бытию. Не случайно своих подлинных вершин русская философская мысль достигла в художественном творчестве Ф. Достоевского и Л. Толстого, где не понятия, а образы-идеи являются ключом познания мира и человека.

В-третьих, все русские философы свидетельствуют о глубине сердца. Причем, само понятие глубины сердца имеет несколько аспектов:

а) в сердце коренятся мотивы познания. Без мотивов нет познания. Чтобы стимулировать познание, прежде необходимо пробудить тот или иной мотив к нему, вызвать импульс интереса к познанию;

б) сердце благодаря интуиции прозревает не только прошлое, настоящее, но и грядущее. Оно есть источник пророчеств, с которыми часто не могут соперничать научные прогнозы;

в) именно в сердце своем принимает человек окончательные решения по жизненно важным вопросам. Он как бы «вслушивается» в предельные глубины своего «я», надеясь получить оттуда единственно верный ответ;

г) сердце есть та глубина, на которой происходит встреча человека с Богом, Божественным Логосом, оно есть источник Божественного откровения: «Блаженны чистые сердцем, ибо они Бога узрят» (Мтф., 5,8).

д) глубина сердца означает его сокровенность. Тайна человека сосредоточена в его сердце. Оно непостижимо, как непостижим сам Бог. Мы можем в акте веры постичь, что Бог есть, но что Он есть, мы знать не можем. Точно также никакие рационализации феномена сердца не смогут исчерпать его бездонной глубины. Тайна сердца, в частности, состоит в том, что оно может быть источником доброй или злой воли. Последняя отнюдь не просветляет разум, а, наоборот, его затемняет. Как не вспомнить здесь знаменитые слова Ф. Достоевского о том, что «Дьявол с Богом борются, а поле битвы — сердца людей».

И, наконец, о самом главном. Сущность сердца есть любовь. «Глубочайший центр личности есть любовь, Эрос, т. е. стремление, тяготение, порыв; не стояние на месте, не квиетизм, не холодное интелектуальное созерцание»19. Для русской философии любовь не только чувство, не только глубокое переживание — основа жизни любого человека, но и главный принцип познания. «Любовь неотделима от познания, от гносиса»20, — говорит тонкий русский богослов и философ В. Лосский, сын Н. Лосского..

В этом плане русская философия отличается от индийской мистики, для которой сердце есть источник божественного, но бесстрастного созерцания истины. Русские мыслители продолжают античную традицию, заложенную Платоном, а также развитую на христианской основе отцами Восточной церкви в лице Дионисия Ареопагита, Максима Исповедника и др.

Русские философы вернули философии ее первоначальный смысл — любовь к мудрости, т. е. Софии. Любовь есть сердечное влечение к истине и, следовательно, пафос философии — эротический пафос. Н. Бердяев писал: «Как ужасно, что философия перестала быть объяснением в любви, утеряла Эрос и потому превратилась в спор о словах. Религиозная философия всегда есть объяснение в любви, и слова ее не рационализированы, значение ее слов не номинальное. Какая ложь, что познание исчерпывается рациональными суждением! Выражение любви есть изречение высшего и подлинного познания. Любовь к Богу и есть познание Бога, любовь к миру и есть познание мира, любовь к человеку и есть познание человека»21.

Понимание философии как любви к мудрости дает неоднозначные следствия. С одной стороны, философия есть только любовь к мудрости. Следовательно, сама мудрость находится уже за ее пределами, она лежит в области Божественного, куда трансцендирует философия. По словам Б. Вышеславцева, «всякая глубокая философия приводит к религии...»22.

С другой стороны, философия есть все же любовь к мудрости, а не к чему-то иному, и поэтому не остается безответной, т. е. дело философии не является второстепенным и безблагодатным. «Мысль, одержимая Эросом, перестает быть только человеческой и, заражаясь божественным, сама становится божественной. В мысли, одержимой Эросом, божественное не дается просто как что-то внешнее и готовое, но нисходит и, заражая собой, внутренно усвояется и одолевается как задача, как подвиг»23.

Русская идея. Предварительные констан-тации. Одним из основных предметов познающей любви стала для русских философов Россия, ее судьба. Проблема судьбы России, философия русской истории и культуры терминологически определилась как «русская идея». Смеем утверждать, что русская идея является одним из основных стержней, которым скрепляются в одну философскую традицию очень разные по своим теоретическим концепциям мыслители. Вынь ее из тела русской философии и, как знать, не распадется ли последняя на отдельных мыслителей, представляющих то или иное философское направление (персонализм, экзистенциализм, феноменология, интуитивизм и т. п.).

По-нашему мнению, русская идея, ставшая одной из центральных проблем русской религиозной философии, не накладывает на нее печать национальной ограниченности и духовного провинциализма. Скорее напротив, ее универсальное значение только возрастает.

Ошибочно было бы также полагать, что в своих размышлениях на тему России мыслители покидают почву соответственно философского знания и осуществляют интервенцию в лоно публицистики или в область конкретно-научного знания: в социологию, политологию, этнопсихологию и т. п.

Универсальность проблематики России и философский характер русской идеи не должны вызывать сомнений.

Это связано с ролью и значением России в мировой истории, которые значительно выросли в XX столетии. «Человечество переломилось надвое в теле и духе России. Россия может быть по своей сути мостом между народами, но может быть и пороховым погребом, который находится в слабом месте мирового сообщества. Отсюда необходимость возрастающего внимания к проблемам России, которые по сути затрагивают весь мир»24. Глубокий кризис, в котором оказалась Россия на исходе XX века — это не зубная, а сердечная боль всего человечества, от которой оно может и погибнуть. Страна, начиненная ядерными ракетами, как еж иголками, при неблагоприятных тенденциях ее развития представляет собой огромную опасность для всего мира.

К этому следует добавить, что в самом русском народе, в его национальном характере имеются такие тенденции и черты, которые делают его непредсказуемым и в силу этого загадочным. Н. Бердяев писал: «Русский народ есть в высшей степени поляризованный народ, он есть совмещение противоположностей. Им можно очароваться и разочароваться, от него всегда можно ждать неожиданностей, он в высшей степени способен внушать к себе сильную любовь и сильную ненависть. Это народ, вызывающий беспокойство народов Запада»25.

Конечно, проблема России и русского человека — это общечеловеческая глобальная проблема, лежащая в сфере мировой экономики и политики. Однако она имеет и иные измерения, пожалуй, более значительные для судеб мира и самой России. Ведь русская идея — это не идея о том, как добиться России материального благополучия и политического могущества. Если бы это было так, то, действительно, она была бы национально ограниченной и духовно бедной идеей.

Русская идея (в той форме, в какой она пред-, ставлена у русских религиозных философов) зарождалась в последней четверти XIX века, тогда, когда появились первые симптомы культурного и духовного кризиса Западной, т. е. христианской цивилизации (одним из первых их зафиксировал Ф. Ницше), а окончательно оформилась в XX столетии, когда этот кризис стал жуткой реальностью, породив две мировые войны, ужасы тоталитарных режимов и т. д. Русская идея, на мой взгляд, являет собой попытку философского, концептуального оформления тех здоровых тенденций в русской культуре и национальном характере, которые противодействовали надвигавшемуся, а затем актуализировавшемуся кризису человечества (в силу доминации западной цивилизации ее кризис принял черты мирового глобального события).

При первом приближении к русской идее, она, действительно, предстает как русская национальная идея, но более тщательное изучение обнаруживает в ней универсальное содержание. Не этим ли объясняется, в частности, тот факт, что проблема России, ее духовной миссии уделяли внимание не только отечественные, но и западные мыслители. Подчеркнем, что ими двигал не географический или этнографический интерес к России, их питала сильная тяга к русской культуре как духовному центру мира. В частности, я могу сослаться на имена выдающихся немецких мыслителей — И.Г. Гердера и Ф. Баадера. Последний, например, видевший в России посредницу между Востоком и Западом и высказывавший много схожих со славянофилами и Вл. Соловьевым мыслей, даже решил ехать в Россию, куда его приглашал кн. Голицын, но куда его по непонятным причинам не пустили российские власти. Хотел бы назвать еще одного западного мыслителя — Вальтера Шубарта, который накануне второй мировой войны написал замечательную, глубокую и интересную книгу «Европа и душа Востока». В ней он на основе сравнительного анализа западной и русской культуры, прометеевского (западного) и иоанновского (русского) человека, заключает о необходимости объединения достоинств и нивелирования недостатков, присущих как тому, так и другому человеческому типу: «Русский душевный человек нуждался в предметности. Европейский предметный человек нуждается в новой человечности. Кто односторонне стремится к внутреннему совершенству, тот отказывается от задач дня. Добродетель делает его непригодным для жизни. Русских нужно завоевывать для мира, примирить их с ним так, чтобы они больше не стремились к его гибели. Европейцев же, наоборот, надо от него отдалять, чтобы он не терялся целиком и полностью в мелочах временного и бренного. Русский должен стать более деловитым, а европеец более добродетельным. Русский должен сконцентрировать свое чувство всеобщности, а европеец расширить свое точечное чувство. Один должен снова начать видеть и почитать землю, а другой небо»26. Высокую оценку книги В. Шубарта дал Н. Лосский в своей работе «Характер русского народа»: «Книга Шубарта свидетельствует о его глубокой любви к русскому народу и русской культуре. Любящему взору открываются идеальные глубины любимого существа, даже и такие, которые далеки от полного осуществления и требуют дальнейшего развития. Такой характер прозрения в глубины и возможности, таящиеся в духе славян, и особенно русских, имеет вся книга Шубарта. Поэтому читать ее полезно, особенно нам, русским, чтобы просить помощи Божией для совершенного развития тех духовных свойств, которые нашел в славянах Шубарт, и для знания отклонений на этом пути, которых следует опасаться»27.

Надеюсь, что универсальность (вселенское значение) и философичность русской идеи будут постепенно раскрываться в следующих разделах данного исследования.

Вариации русской идеи. «Русская идея» — под таким названием в 1888 году в Париже на французском языке вышла работа Вл. Соловьева. Русский перевод ее появился в России лишь в 1909 году. В том же году была опубликована статья Вяч. Иванова «О русской идее». После Октябрьской революции Л. Карсавин издал книжку «Восток, Запад и русская идея» (Птг., 1922). Фундаментальная монография Н. Бердяева «Русская идея. Основные проблемы русской мысли XIX века и начала XX века» была напечатана в 1946 году в эмиграции. Там же за рубежом, появилась на свет статья И. Ильина «О русской идее» (в цикле статей «Наши задачи»). К этим работам, в названии которых фигурирует термин «русская идея», непосредственно примыкает по своей проблематике и "идейной направленности еще целый ряд публикаций упомянутых и других авторов28.

Приводя этот обширный, но все же далеко не полный перечень работ русских мыслителей, я имел целью очертить хотя бы приблизительные границы литературы, посвященной русской идее, которую я использую в качестве «эмпирической» базы своего исследования. Хочу подчеркнуть, что меня интересует трактовка русской идеи в традиции русской религиозной философии. Данным заявлением я дистанцируюсь от всей прочей литературы на тему России.

Разумеется, нет никакой возможности сколь-нибудь детально проанализировать весь круг этой литературы. Мне остается лишь сделать краткий обзор наиболее значительных работ, останавливая внимание на характерных моментах и оригинальных в концептуальном смысле решениях проблемы. Это позволит представить русскую идею не как застывшую идеологическую форму, а как живое биение мысли, как плодотворный диалог философов в рамках единого духовного пространства, т. е. показать ее цельность и в то же время многомерность.

Для Вл. Соловьева русская идея является в первую очередь метафизической проблемой, в которой скрывается смысл существования России во всемирной истории. Как и всякая нация, русский народ имеет высшее предназначение, которое ему нужно еще постигнуть: «Ибо идея нации есть не то, что она думает о себе во времени, но то, что Бог думает о ней в вечности»29. Постижение смысла существования нации не тождественно выявлению ее политических, экономических и прочих интересов, потому что последние лежат в плоскости эмпирии, да и к тому же никак на могут предстать в сознании людей в идентичной форме в силу того, что разные слои народа по-разному представляют эти интересы. «Смысл существования нации не лежит в них самих, но в человечестве»30. Это утверждение не означает однако, что Вл. Соловьев стоял на позициях, близких к марксистским, согласно которым нации исторически возникают и в конечном счете постепенно изживают себя в едином человечестве: «Истинное единство народов есть не однородность, а всенародность, т. е. взаимодействие и солидарность всех их для самостоятельной и полной жизни каждого»31.

Судя по всему, Вл. Соловьев различал понятия «смысл существования нации» и «национальный идеал». Если первое — это метафизическое понятие, требующее духовной работы, то понятие национального идеала предстает как широкая практическая задача нации, требующая волевых усилий. Если смысл существования нации заключается в объединении человечества на христианских принципах, то национальный идеал есть не что иное как утверждение конкретного образа вхождения нации во всемирное человечество. Если смысл существования нации выступает как ее отдаленная, но существенная цель, то национальный идеал есть действительный способ или средство достижения этой цели.

Что касается конкретной содержательной наполненности русского национального идеала, то вот что говорит об этом сам Вл. Соловьев: «Обыкновенно народ, желая похвалить свою национальность, в самой этой похвале выражает свой национальный идеал, то, что для него'лучше всего, чего он более всего желает. Так, француз говорит о прекрасной Франции и о французской славе (...); англичанин с любовью говорит: старая Англия (...); немец поднимается выше и, придавая этический характер своему национальному идеалу, с гордостью говорит: die deutsche Treue (немецкая верность). Что же в подобных случаях говорит русский народ, чем он хвалит Россию? Называет ли он ее прекрасной или старой, говорит ли о русской славе или о русской честности и верности? Вы знаете, что ничего такого он не говорит, и, желая выразить свои лучшие чувства к родине, говорит только о «святой Руси». Вот идеал: не консервативный и не либеральный, не политический, не эстетический, даже не формальноэтический, а идеал нравственно-религиозный»32.

Было бы неверно истолковать русский национальный идеал в трактовке Вл. Соловьева как стремление реставрировать патриархальные отношения в России. Достаточно познакомиться с маленьким, но очень глубокомысленным эссе «русского «Платона» «Тайна прогресса», чтобы в этом убедиться. Вывод его таков: прогресс народу обеспечен лишь тогда, когда он повернется лицом к преданию отцов, т. е. исконным ценностям отечества. Как же принимать тогда «святую Русь»? — Как умопостигаемый образ небесной России, который коренится в сердце человека! Ведь это — религиозно-нравственный идеал, т. е. одновременно трансцендентный и имманентный, духовный и душевный, внеличностный и личностный... Если же перевести эти рассуждения на практический уровень, то смысл их состоит в том, что культивировать идеал «святой Руси» — это значит воспитывать в русском человеке чувство священного благоговения перед родной землей, ее прошлым, настоящим и будущим; формировать в нем чувство любви ко всякому человеку и народу как в России, так и вне ее, ко всей живой твари, ко всей природе и космосу. Причем, эти установки ничего общего не должны иметь с пустой мечтательностью: «Святая Русь требует святого дела»33.

Н. Бердяев придает русской идее динамизм и драматическую напряженность. С его точки зрения, русский народ по своей вечной идее не любит устройства этого земного града и устремлен к Граду Грядущему, он жаждет Царства Небесного, царства Абсолютного Добра и не принимает мира, лежащего во зле. В силу этого русская идея является идеей эсхатологической, обращенной к концу. Философ показывает антиномичность русской души, что придавало истории России импульсивный характер: в ней великие социальные и культурные взлеты чередовались с не менее впечатляющими падениями и катастрофами. В своих трудах он не только формирует антиномические противоречия русской души, но и пытается их объяснить: «Два противоположных начала легли в основу формации русской души: природная, языческая дионисическая стихия и аскетически-монашеское православие. Можно открыть противоположные свойства в русском народе: деспотизм, гипертрофия государства и анархизм, вольность; жестокость, склонность к насилию и доброта, человечность, мягкость; обрядоверие и искание правды; индивидуализм, обостренное сознание-личности и безличный коллективизм; национализм, самохвальство и универсализм, всечеловечность; эсхатологически-мессианская религиозность и внешнее благочестие; искание Бога и воинствующее безбожие; смирение и наглость; рабство и бунт»34.

Фундаментальность, полнота, экспрессивный стиль изложения делают магически притягательными произведения Н. Бердяева о русской идее. В то же время нельзя не отметить, что имеется некоторая смысловая раздробленность в употреблении философом термина «русская идея». Во-первых, следуя традиции Вл. Соловьева, Н. Бердяев определяет русскую идею как Божий замысел, который Он вложил в русский народ. Во-вторых, русская идея — это основная проблематика русской теоретической мысли и публицистики. И наконец, русская идея выступает у него как комплекс наиболее типичных черт русского национального сознания, т. е., выражаясь современным языком, менталитета.

Таким образом, у Н. Бердяева русская идея предстает как сложная проблемма, имеющая метафизический, культурологический и этнопсихологический аспекты.

Философию религии избрал в качестве верного рудия познания русской идеи Л. Карсавин в своей работе «Восток, Запад и русская идея». Русская идея зиждется на православной культуре. Цель русской идеи — достижение всеединства человечества наиболее оптимальным и полнокровным способом: «Православная культура стоит, таким образом, на распутье. Или она осуществит вселенское, всеединое дело чрез освоение актуализированного Западом («европеизацию») и восполнение воспринимаемого раскрытием того, что является ее идеальным заданием. Или она раскроет только это свое,, т. е. подобно Западу — ограниченно актуализует всеединство, отказавшись от полноты труда и бытия. Или, наконец, она останется на распутье в состоянии потенциальности, упорно или не приемля чужого в закостенелости староверия или в чужом теряя свое, обезличиваясь в европеизации, в том и другом случае погибая»35.

Препятствием к достижению истинного всеединства могут послужить некоторые черты русского националього характера, о которых Л. Карсавин говорит порой с убийственной жестокостью и беспощадностью: «Русский не мирится с эмпирией, презрительно называемой мещанством, отвергает ее — и у себя, и на Западе, как в теории, так и на практике. «Постепеновцем» он быть не хочет и не умеет, мечтая о внезапном перевороте. Докажите ему отсутствие абсолютного (только помните, что само отрицание абсолютного он умеет сделать абсолютным, догмою веры) или неосуществимость, даже только отдаленность его идеала, и он сразу утратит всякую охоту жить и действовать. Ради идеала он готов отказаться от всего, пожертвовать всем; усомнившись в идеале или его близкой осуществимости, являет собой образец неслыханного скотоподобия или мифического равнодушия ко всему»36.

В несколько ином ключе решает проблему русской идеи И. Ильин. Он делает акцент на ее творческой и волевой стороне, без которых невозможна реализация исторического призвания России и русского человека. Эту миссию можно выполнить при условии, что русский человек сохранит и разовьет в себе то самобытное и уникальное содержание, присущее ему извечно и благодаря которому Россия переживала свои вдохновенные и благодатные часы.

Определяя сущность русской идеи, И. Ильин пишет: «Русская идея есть идея сердца. Идея созерцающего сердца. Сердца, созерцающего свободно и предметно и передающего свое видение воле для действия и мысли для осознания и слова»37.

Хотел бы отметить несколько важных для концепции И. Ильина моментов.

Во-первых, в мотиве сердца утверждается, что «главное в жизни есть любовь и что именно любовью строится совместная жизнь на земле, ибо из любви родится вера и вся культура духа»38.

Во-вторых, мотив созерцания есть синоним живого знания.

В-третьих, мотив свободы означает не подчинение внешнему авторитету или формальным предписаниям, а добровольное служение Божьей правде.

В четвертых, в мотиве предметности подразумевается конкретная направленность деяний русского человека в соответствии с его общественным призванием и положением. Любопытно отметить, что И. Ильин называет предметность одним из основных первичных качеств русской души. Вспомним в этой связи, что В. Шубарт именно его не находил в русских и желал, чтобы они выработали в себе данное качество.

В-пятых, упомянутые четыре элемента русской идеи составляют первичные силы русской души и культуры, из которых выращиваются вторичные силы (воля, мысль, форма, организация), не являющиеся самобытно русскими) но также важные и необходимые для осуществления национальной идеи.

Таковы в самых общих чертах модификации русской идеи. Хотя они и не исчерпывают всю полноту концептуальных подходов к данной проблеме, но все же дают основания для определенных выводов.

Триединый смысл русской идеи. Если говорить по существу, то русская идея Вл. Соловьева и философов Серебряного века — это идея о том, как сохранить, преобразить и спасти Россию и русского человека. Она принципиально отличается от русской идеи неистовых русофилов, которые хотят спасти Россию без ее преображения, и национальной идеи западников (западничество — это тоже русская идея), зачарованных благами Западной цивилизации, ради которых они готовы отречься от всего родного. Спасти Россию можно только удержав все положительное, что в ней было и есть, и преобразив ее искаженные черты. Выполнить эту задачу невозможно без освобождения от самоубийственных, разрушающих тело, душу и дух России тенденций, которые имеются в самом русском человеке. Бесовские соблазны, искушающие русскую душу картинками блаженной жизни, отнимают у России именно жизненность, толкают ее на путь вечного умирания без смерти и воскресения.

До сего момента, рассуждая о русской идее, я подразумевал узкоспециальный смысл этого понятия, связанный с проблемой России и ее судьбы и отраженный в соответствующей литературе. Но русская идея имеет и более глубокие смысловые значения, придающие ей поистине вселенский размах и универсальное содержание. Русская идея — это еще и специфически русское видение и решение фундаментальных вопросов бытия и в этом плане она совпадает с основной проблематикой русской религиозной философии, ее формой и методами, которыми она пользуется. Ее пафосом, наконец. В связи с таким истолкованием русской идеи она выступает уже как идея о сотворении, преображении и спасении человека вообще. Причем, человек здесь понимается и как индивидуальное существо — личность, и как род — человечество. Не только у русских есть самоубийственные тенденции, но у человека вообще, которому сильно польстили, назвав его человеком разумным (хомо са-пиенс). XX век показал невиданную силу человеческой неразумности, безрассудности и даже безумия, поставивших под сомнение сам факт существования человечества. Русская идея есть предостережение человеку о ложных путях жизнеустройства, губительных для него и мира. Только глубоко задумавшись о своей личной судьбе, о бренности жизни и сделав практические усилия по наполнению жизни глубоким нравственным и духовным содержанием, мы сохраним, преобразим и спасем не только себя, но и народ, которому принадлежим, и человечество. Русскому надо исходить из того, что Россия не вне его, а в нем самом, в его сердце. Только совершенствуя себя, он будет содействовать расцвету России, а процветающая Россия перестанет быть пугалом для всего человечества. Чтобы сад благоухал, каждая роза должна привести себя в порядок. В этом отношении всегда актуальными будут слова Н. Гоголя: «Считаю долгом сказать вам теперь напутственное слово: не смущайтесь никакими событиями, какие ни случаются вокруг вас. Делайте каждый свое дело, молясь в тишине. Общество тогда только, поправится, когда всякий частный человек займется собою и будет жить как христианин, служа Богу теми орудиями, какие ему даны, и стараясь иметь доброе влияние на небольшой круг людей, его окружающих. Все придет тогда в порядок, сами собой установятся тогда правильные отношения между людьми, определятся пределы, законные всему. И человечество двинется вперед. Будьте не мертвые, а живые души»39.

И это еще не все. Русская философия глубоко задумалась не только о спасении России и человечества, но и о спасении всего мира: природы, живой и неживой, всего космоса. Соборный дух и космическая устремленность русского национального сознания питали эту заветную мечту многих русских философов: «Самая большая религиозная и нравственная истина, до которой должен дорасти человек,— это — что нельзя спасаться индивидуально. Мое спасение предполагает и спасение других, моих близких, всеобщее спасение, спасение всего мира, преображение мира»40.

Таким образом, сохранение, преображение и спасение человеческой личности, человеческого рода (Родины и Человечества) и всего мира составляют триединый смысл русской идеи.

Всеединство как преодоление смерти. Вопрос о спасении может возникнуть только при условии, что существует опасность гибели. Русская идея спасения родилась из острого сознания смерти. «Философия есть спрашивание о смерти, о ' «самом главном». Но спрашивать можно по-разному. История западной философии — это история кружного пути мысли, создание завалов на пути к смерти. Русское же изумление перед смертью вылилось в детский прямой вопрос, в первый и одновременно самый последний. ...Нет проблемы России, есть проблема преодоления смерти. Это то общее, что прорывается сквозь все многообразные формы русского духовного движения»41.

К слову сказать, не детская изумленность, а взрослая уязвленность смертью, которая перестает быть отдаленной возможностью, лежит в основе русского философствования. «Какой это ужас, что человек (вечный филолог) нашел слово для этрго — «смерть». Разве это возможно как-нибудь назвать? Разве оно имеет имя? Имя — уже определение, уже «что-то знаем». Но ведь мы же об этом ничего не знаем»42. Из метафизического ужаса и глубокого экзистенциального переживания мысли о смерти зародилась в русском сознании идея духовного преодоления смерти, а у некоторых мыслителей (например, у Н. Федорова и К. Циолковского) возникла полуфантастическая мечта ее физического поборения. Вопрос о смерти и ее преодолении составляет, таким образом, центральную болевую точку и основное задание русской религиозной философии (русской идеи). Причем, смерть здесь понимается в самом широком смысле слова, как синоним всякого распада и разрушения, включая в себя личностный, социально-исторический и космический аспекты бытия (небытия).

Духовное преодоление смерти в русской философии осуществляется на путях синтеза, стремлением к всеединству. Всеединство — ключевое понятие и смысловое ядро философии Вл. Соловьева, многочисленных его учеников и последователей. Оно является родовым понятием по отношению к ряду важных понятий (и соответственно проблем) русской религиозной философии: антроподицее, соборности, Богочеловечеству и др. Последние представляют собой частные случаи всеединства, отражают какой-то его срез.

В теодицее и антроподицее, например, утверждается мысль об единстве добра и зла. Соборность торжественна гармоническому сплаву индивидуальной свободы и человеческого братства. В учении о Богочеловечестве проводится идея о соразмерности и единстве Бога и человека, человеческая история предстает как устремленность навстречу друг к другу Бога и человека. Русский космизм зиждется на идее единства человека как микрокосма и Вселенной как макрокосма. Пафос софиологии в откровении единства Творца и тварного мира. Русский Эрос (философия любви в России) соединяет не только мужчину с женщиной, но и тело с духом, человека с Богом.

Что касается «русского колорита» названных проблем, то он состоит в том, что духовное противоборство со смертью ведется мыслителями на путях критики и преодоления саморазрушительных тенденций, которые имеются в русском менталитете.

Русская чувствительность к злу и несправедливости, доведенная до крайности, порождает бунт против Бога и моралистическую нетерпимость к людям: действительным или мнимым носителям зла. Стремление к абсолютному добру, столь характерное для русского человека, часто оборачивается максималистским отрицанием зла, стремление утвердить Царство Божие на земле, что на практике приводит к обратному результату: тотальному господству зла и массовому истреблению людей.

Соборность указует срединный путь между индивидуализмом, готовым выродиться в произвол, и коллективизмом, попирающем личность. Соборность умеряет русскую жажду абсолютной, безграничной свободы, а тягу к справедливости освобождает от эгалитарных наслоений.

Учение о Богочеловечестве предупреждает о пагубности непомерных притязаний человека на переустройство мира. Человек, забывший Бога или возомнивший себя богом, невольно приближает мир к глобальной катастрофе, к концу истории.

Космическая устремленность русского сознания имеет положительную сторону, которая состоит в масштабности и глубине мышления, в метафизической одаренности русского человека. Отрицательная сторона русского космизма проявляется в том, что русский человек, устремляясь в иные миры, часто отрывается от земли, от родной почвы, перестает ценить то, что находится рядом с ним. Утопические мечтания и прожектерство также питаются из этого источника.

Софиология помогает выработать духовное зрение, позволяющее увидеть за внешним несовершенством и кажущейся дисгармоничностью мира его красоту и божественный смысл. Русский человек, нередко лишенный этого дара, не видит красоты и разрушает ее.

Философия любви также снимает крайности нашего национального сознания, будь то ханжество или аморализм во взаимоотношениях полов. Та и другая тенденция — разрушительны для личности и общества. Философия русского эроса удачно сочетает в себе человечность с духовностью, возвышает тем самым человеческую личность. Только любовь является скрепляющим составом всеединства.

Таким образом, русская идея, рассмотренная в этом ключе, может быть охарактеризована как антиэнтропийная направленность русской философии, которая есть живое знание именно потому, что противоборствует смерти. Она указывает путь истинного спасения и бессмертия человека и человечества. В этом и заключается ее непреходящая ценность.

ПРИМЕЧАНИЯ

1 Н. Бердяев. Типы религиозной мысли в России. Париж. 1989, с. 47.
2 Лосский Н.О. История русской философии. М., 1991. С.473.
3 В. Розанов. Т. 2, Уединение. М. 1990, с 204.
4 Н. Бердяев. Типы религиозной мысли в России, с. 47.
5 См., например, книгу американского почитателя русской философии Клитона Гарднера "Между Востоком и Западом. Возрождение даров Русской Души". М . 1993.
6 К. Маркс, Ф. Энгельс. Соч., 2-е изд., т. 3, с. 4.
7 А. Лосев. Философия. Мифология. Культура. М., 1991, с. 215.
8 В. Эрн Г.С. Сковорода. М., 1912, с. 20—21.
9 Флоренский П.А. Столпы и утверждения истины. Т. 1.4.1. М., 1990, С. 15—16
10 Важно подчеркнуть, что речь здесь идет не о каком-то частном знании, а о знании общем, философском, касающемся самых фундаментальных основ бытия.
11 В.Эрн. Сочинения. М., 1991, с. 293.
12 Вл. Соловьев. Соч. Т. 1, М., 19SS, с. 696.
13 Н. Лосский. История русской философии. М , 1991, с 470—471.
14 Н. Гоголь. Духовная проза. М., 1992, с. 93—94.
15 Вл. Соловьев. Соч. Т. 1, М., 1988, с. 745.
16 А. Лосев. Философия. Мифология. Культура. М., 1991, с.217.
17 Юркевич. Сочинения. М., 1990, с. 70.
18 Хотя и полностью абстрогироваться от него нельзя. С. Хоружий. Диптих безмолвия. М., 1991, с. 24.
19 Б. Вышеславцев. Сердце в христианской и индийской мистике. — Вопросы философии, 1990, № 4, с. 70.
20 В. Лосский. Мистическое богословие. Киев, 1991, с. 237.
21 Н. Бердяев. Философия свободы. Смысл творчества. М., 1989, с. 83.
22 Б. Вышеславцев. Сердце в христианской и индийской мистике. — Вопросы филосифии, 1990, № 4, с. 69.
23 В. Эрн. Сочинения. М., 1991, с. 103.
24 А. Ахиезер. Россия: критика историческогог опыта. М., 1991, т. 2, с. 375.
25 0 России и русской философской культуре. М., 1990, с. 43—44.
26 Аум, 1990, № 4, с. 158.
27 Н. Лосский. Условия абсолютного добра. М.. 1991, с. 245.
28 Вот лишь некоторые из них: Вяч. Иванов. Родное и вселенское. М., 1917: Н. Бердяев. Судьба России. М., 1918: Г. Федотов. Судьба и грехи России. Избранные статьи по философии русской истории и культуры. Спб., 1992 (в двух томах): П. Флоренский Троице-Сергиева Лавра и Россия. — В кн.: П. Флоренский. У водоразделов мысли. Новосибирск, 1991; Русская идея (антология). М., 1992 и др.
29 Вл. Соловьев. Соч. в двух томах. М., 1989, т. 2, с. 220
30 Там же, с. 228.
31 Вл. Соловьев. Соч. в двух томах. М., 1988, с. 501.
32 Вл. Соловьев. Соч. в двух томах. М., 1989, т. 1, с. 309
33 Вл. Соловьев. Там же, с. 309.
34 О России и русской философской культуре. М., 1990, с 44—45.
35 Русская идея. М., 1992, с. 322. 3
36 Там же.
37 И. Ильин. Наши задачи, историческая судьба и будущее России. М., 1992, т. 1, с. 323.
38 Там же.
39 Н. Гоголь. Духовная проза. М., 1992, с. 443.
40 Н. Бердяев О назначении человека. М., 1993, с. 357.
41 Л. Карасев. Русская идея (символика и смысл),— Вопросы филосифии, 1992, № 8, с. 101, 104,
42 В. Рязанов. Т. 2, Уединенное. М., 1990, с. 300.

 
 

Исторический журнал Наследие предков

Фоторепортажи

Фоторепортаж с концерта в католическом костеле на Малой Грузинской улице

cost

 
Фоторепортаж с фестиваля «НОВЫЙ ЗВУК-2»

otkr

 
Фоторепортаж с фестиваля НОВЫЙ ЗВУК. ШАГ ПЕРВЫЙ

otkr

 
Яндекс.Метрика

Rambler's Top100