Книги

Русь-Росия-Московия: от хакана до государя. Культурогенез средневекового общества Центральной России

ББК63.3(2)4+71 А 88

Печатается по решению редакционно-издательского совета Курского государственного университета

Рецензенты: Л.М. Мосолова, доктор искусствоведения, профессор РГПУ им. А.И. Герцена; З.Д. Ильина, доктор исторических наук, профессор КСХА

А 88 Арцыбашева Т.Н. Русь-Росия-Московия: от хакана до го­сударя: Культурогенез средневекового общества Центральной Рос­сии. - Курск: Изд-во Курск, гос. ун-та, 2003. -193 с.

ISBN 5-88313-398-3

Книга представляет собой монографическое исследование этно­культурного и социально-государственного становления Руси-России, происходившего в эпоху средневековья в центре Восточно-Европейской равнины - в пределах нынешней территории Централь­ной России. Автор особое внимание уделяет основным этапам фор­мирования историко-культурного пространства, факторам и циклам культурогенеза, особенностям генезиса этнической структуры и типа ментальности, характеру и вектору развития хозяйственно-экономической и социально-религиозной жизни, процессам духовно-художественного созревания региональной отечественной культуры в самый значимый период ее самоопределения.

Издание предназначено преподавателям, студентам и учащимся профессиональных и общеобразовательных учебных заведений, краеведам, историкам, культурологам и массовому читателю, инте­ресующемуся историей и культурой Отечества. На первой странице обложки - коллаж с использованием прославлен­ных русских святынь: Владимирской, Смоленской, Рязанской, Федоровской и Курской Богородичных икон.

На последней странице обложки - миниа­тюра лицевого летописного свода XVI в. (том Остермановский П., л.58 об.): «Войско князя Дмитрия выезжает тремя восточными воротами Кремля на битву с ордой Мамая».

© Арцыбашева Т.Н., 2003

© Курский государственный университет, 2003

 

Русь-Росия-Московия: от хакана до государя. Культурогенез средневекового общества Центральной России

Журнал «Ориентация»

Показ ленты новостей

URL ленты не указан.

Полезные ссылки


Северная Корея

МИФ РОМАНТИЗМА PDF Печать E-mail
Автор: Ю.О. Потапов   
11.07.2011 10:53

АЛЬТЕРНАТИВА


Как ни посмотри, романтика нынче — слово ругательное. Но и фашизм — тоже слово ругательное. Однако, фашистов боятся, а над романтиками как бы посмеиваются. Почему, спрашивается? Отвечают: фашисты, мол, уже делов понатворили, а от романтиков — одни сопли. К тому же считается, что от романтики и польза бывает (ежели ее вовремя и правильно ориентировать), а от фашиста — так один вред, потому как он есть — гад.

Заблуждение это, господа. Заблуждение еще иногда мифом называют. Несправедливо, на мой взгляд. Но речь хочу вести именно о мифе. И романтизм, и фашизм — мифы явные, несомненные. Понять бы еще, что такое миф...

Была во втором номере «Ориентации» статья, в которой миф назывался правдой. Точнее — личностной правдой. Он там определялся как личностный (первичный и цельный) образ реальности. Будучи объективирован в какой-либо знаковой системе, он несет в себе и личный образ действительности, и действительный образ личности. В обеих ипостасях миф безусловно истинен. Так и Алексей Федорович Лосев считал А вот, скажем, француз Ролан Барт, тот, напротив, полагал миф обманом, подменой смысла, изначально присущего фигурирующему в мифе факту. Мы думаем, надо разобраться в этом противоречии мнений.

Каким образом рассуждает Барт? Допустим, фотограф на уличном митинге выхватывает из толпы снимком некоего характерного человека с плакатом. Получается фотография, которая как знак имеет совершенно определенный смысл: она обозначает конкретного человека со своей личной историей и разнообразными жизненными связями. Однако посторонний, рассматривающий фотографию, с изображенным на ней человеком незнаком. Для него знак полностью отрешается от этого первоначального смысла и превращается в символ «классовой борьбы» или, скажем, «национального сопротивления» (в зависимости от надписи на плакате). Знак наполняется мифическим содержанием. Это Барт и считает обманом, «кражей» смысла. Мифический концепт (означаемое) может быть несравненно шире «похищенного» смысла (когда, например, обычный предмет одежды указывает на социальное положение) или, наоборот, гораздо уже его (если, скажем, целая книга с множеством смыслов оказывается заклеймленной понятием «графомания»), но всегда концепт более расплывчат в сравнении с исходным значением (т.к. миф — это цельный образ, постигаемый интуитивно) и всегда он имеет определенную предназначенность (т.к. понятен не всем).

Далее Р.Барт о социальной роли мифа говорит. Как он считает, в мифологизации общества более всего заинтересован правящий класс. Чтобы сохранить положение вещей, уже в обществе существующее, он выдает временно-историческое за вечное, политику за природную естественность и так далее, т.е. должен врать. «Статус буржуазии совершенно конкретен, историчен; тем не менее она создает образ универсального, вечного...» А вот левым силам, по Барту, миф ни к чему. Если речь идет не о том, чтобы законсервировать реальность в виде того или иного образа, а о том, чтобы преобразовать ее, то метаязык (вторичный, образный) совпадает с языком-объектом (первичным, буквальным, языком работника) и возникновение мифа становится невозможным. Другими словами, левым вроде бы врать незачем, поскольку они говорят именно о том, что именно и собираются сделать, для своей именно пользы. Иное дело — правые. Для правых сил мифотворчество как раз и есть существенный их признак. Они вне мифа и существовать не могут. Правда вот, под правыми-то Барт, в марксоидных иллюзиях пребывающий, почему-то буржуазию понимал...

Давайте изложенные положения рассмотрим, да посерьезней. Если миф представляет собой простую подмену смысла у знака, в нем фигурирующего, то знак, как и в любом языке, может быть в нем произвольным. Или хотя бы структурно сходным, как бывает в метафорах и аллегориях. Но в мифе знак всегда мотивирован смыслом, значение его не может меняться произвольно или по отдаленному сходству. Сам же Барт говорит, что миф вызывает у него отвращение роскошью значащих форм, избыточностью. Как же связан первичный смысл используемого мифом знака со смыслом мифическим, превращающим знак в символ? Вот Лосев тоже считал миф отрешенным от смысла вещи, но «мифическую отрешенность» (в отличие от «поэтической отрешенности» от конкретного факта) он полагал отрешенностью от чисто отвлеченного и дискретного существования. Для обозначения этой встречи двух смыслов знака (обыденного и мифического) он вводил категорию чудесного. Поскольку миф —это всегда личностная история, то чудо — это совпадение случайно протекающей эмпирической истории личности с ее идеальным заданием, прообразом. В мифическом восприятии происходит отрешение от конкретного и сиюминутного смысла предмета, а взамен совершается прозрение в некий вечный, вневременной смысл, связанный с прообразом этого предмета. Прообраз концентрирует в себе смысл, рассыпаный и размытый в жизненном факте. Вот почему он более реален, чем факт. И вот почему мы считаем миф истиной, а не обманом.

Какие это могут быть прообразы, откуда человек их черпает — на эти вопросы отвечает в какой-то мере аналитическая психология. Поскольку мифотворческий процесс обычно не осознается, он протекает на уровне бессознательного. В бессознательном мы можем .выделить такие области, как инстинктивное (сфера телесно-животных реакций, стремлений и потребностей), личное (сфера неосознаваемых комплексов, возникших в детстве и последующей жизни, привычек), коллективное (сфера архетипов — глубинных символов, уходящих корнями в надчеловеческое). Все это понятно, за что спасибо австрийским докторам Фрейду и Юнгу.

Но получается, что в соответствии с этими областями, откуда черпаются символы-прообразы и их смыслы, мы можем разделить и мифологии. Соответственно мы можем раскрыть и их социальную природу.

И вот выходит, что демифологизированная, согласно Барту, левая идеология на самом деле мифична самым примитивным образом. Она черпает свои мифические смыслы-прообразы из низшей сферы бессознательного, делая священными чисто животные потребности в пище, безопасности, равенстве и пр. Буржуазная, либеральная мифология заимствует и левые инстинкты свободолюбия, и правые жизнеустроительные идеи, но главным образом она опирается на индивидуальную область личного бессознательного, давая (хотя бы на словах) полную волю реализациям собственных комплексов и прихотей. Правая же идея (правый миф) использует архетипы. Правая идея обращается к сверхчеловеческому началу. Она вневременна, внеполитична и подлинно сакральна.

Надо сказать, впрочем, что настоящие личности, субъекты истории (пассионарии, по Л.Гумилеву), вне зависимости от исповедуемой идеологии всегда архетипичны. Все они в той или иной мере правы. Но дело вот в чем: наряду с божественными (согласными с высшим законом) архетипами в коллективном бессознательном содержатся и архетипы, противные этому закону, титанические, богоборческие. Левые и либеральные герои, как правило, принадлежат богоборческой мифологии, они, по высшей мерке, неправы в своей «правости». Возобладанием титанических архетипов объясняется и частый оккультно-сатанинский уклон правой идеи.

Теперь, когда мы так хорошо разобрались с мифами, давайте поймем, что такое романтизм. Его можно рассматривать двояко: как направление в искусстве и как тенденцию в общественной жизни. В первом случае все просто. Внимание: сейчас мы скажем новое слово в искусствоведении. Все искусство вместе с литературой, как и мифология, делятся согласно трем сферам бессознательного на три части: 1) рептильный реализм; 2) сентиментализм; 3) романтизм. Кроме шуток, здесь существует большая путаница. Сентиментализм довольно часто смешивают с романтизмом. Вот хотя бы Бертран Рассел, который выводил романтизм из Руссо с его культом чувства. Но если романтизм, по Расселу, это стремление жить переживаниями, чувствами, то что же тогда такое сентиментализм (от фр. sentiment— чувство)? Несколько иное дело— страсти. Страсти, как чувства сильнейшие и всепоглощающие, действительно как бы выходят за рамки понимаемого под сентиментом. Здесь кое-что разъясняют нам определения, даваемые понятиям сиим в литературоведении. Согласно им, сентиментальность — это рефлексия умиленности, обращенная к чему-то малому. Романтика — это рефлективная душевная восторженность, обращенная к тому или иному возвышенному (великому) «сверхличному» идеалу и его воплощениям. По-нашему же, все проще. Сентименталист обращен к личному бессознательному, романтик — к коллективному.

Сентименталист, как скупец, трясется над каждым своим переживанием. Чувства (поводом к которым может служить любая малость) для него — единственная ценность. Он любуется ими и оттачивает их глубину. Страсти здесь губительны, поскольку передозировка приводит к оглушению. Нечего и говорить, что сентименталист весь во власти своих личных мифов. Чтение поэзии для него — поиск отзвуков, ловля собственных ассоциаций.

Романтик же заметно отстранен от «текущего» мира. Он как бы слегка туповат. Его не захватывают животные позывы (полный желудок, безопасность), не трогают «чувственные» малости. Только когда реальность становится символической и указывает на архетип, только тогда в романтике вспыхивает страсть. Ему недостаточны переживания обыденности, нужны глубокие жесты, сильные поступки. Даже те полусентименталисты, которых презрительно называют «романтиками» за склонность к позе и внешним атрибутам героизма, даже они обращены к архетипам и за это заслуживают какого-то уважения. Здесь уместна цитата из доктора Юнга: «Любая связь с архетипом, пережита она или просто выражена, «трогает», это значит, что она действует; ведь она освобождает в нас голос более могучий, чем наш собственный. Тот, кто разговаривает первообразами, говорит тысячью голосами; он постигает, преодолевает и вместе с тем возводит обозначаемое им из единичного и преходящего до сферы вечно сущего, он возвышает личную судьбу до судьбы человечества. Этим он освобождает также и в нас все те вспомогательные силы, которые всегда позволяли человечеству избавляться от опасности и пережидать даже самую долгую ночь».

Когда О. Мандельштам писал: «Только детские книги читать, только детские думы лелеять...»— это был сентиментализм. Когда у Н.Гумилева читаем: «Мальчик, дальше! Здесь не встретишь ни веселья, ни сокровищ!»— это романтизм. Сентимент вызывает слезу, романтика — восторг. Николай Гумилев вообще, пожалуй, классический русский романтик. Невозможно удержаться от цитаты и из него: «Я не оскорбляю вас неврастенией, не унижаю душевною теплотой, не надоедаю многозначительными намеками на содержимое выеденного яйца. Но когда вокруг свищут пули, когда волны ломают борта, я учу вас, как не бояться. Не бояться и делать, что надо». Интересно, что Н.Гумилева обзывали фашистом. Как, впрочем, и его сына, стяжавшего себе подобную славу совсем в другой, научной области.

Несколько сложнее определить романтизм как движение в общественной жизни. Вот как это делает Б.Рассел: «Романтики не стремились к миру и тишине, но к энергичной и страстной индивидуальной жизни. Они не питали симпатий к индустриализму потому, что он таил в себе угрозу, потому что погоня за деньгами казалась им недостойной бессмертной души, и потому, что рост современных экономических организаций препятствовал индивидуальной свободе. В послереволюционный период они пришли к политике постепенно, через национализм: считалось, что каждая нация имеет общую душу... Мировоззрение романтизма, отчасти вследствие своей аристократичности, приводило к провозглашению своей враждебности к капитализму, которая резко отличается от враждебности социалистов, представляющих интересы пролетариата, поскольку враждебность романтизма основывается на отвращении к экономическим занятиям и усиливается убеждением, что капиталистический мир управляется евреями».

Такое понятие как «фашизм» безнадежно скомпрометировано дурацким приложением его к гитлеризму, но вот, скажем, А.Мелер в брошюре «Фашизм как стиль» доказывает, что фашизм в строгом понимании отрицает и тоталитаризм, и национально-расовую идею, и консерватизм, и социализм советского образца, и «дух капитализма». Фашизму свойственны персонализм, революционность, решительность, героизм. Ну не ближе ли это к романтизму, чем определения Рассела?

И все же надо ответить на вопрос, почему фашистов боятся, а к романтикам снисходительны, не кивая на неправильное употребление слова и сложившуюся связь с одиозными деятелями. Дело, мне кажется, в другом. Оно в том, что романтизм — это настроение, это ностальгия, пусть даже по настоящему. А фашизм — это жизнь по-настоящему, это действие, пусть даже и без настроения. А что и то, и другое обращено вверх, к архетипу, к Богу, наконец, так такова общая участь правой идеи.

Всякое великое созидание, всякое большое дело невозможно без предшествующих ему и подготовивших почву романтиков и без пришедших за ними волевых и слегка ненормальных, по обывательским меркам, людей, которых мы хотим и всем назло будем называть фашистами. Романтиком был Маяковский, воспевший советское государство; фашистами были одержимые большевики, строящие империю наяву. Романтиком был Циолковский; фашистами были Королев и окружающие его энтузиасты. Романтиком был Гумилев, пишущий стихи о капитанах и конкистадорах; фашистом был он же, ушедший на фронт добровольцем и убитый чекистами за отказ от предательства. Но очевидна и оборотная сторона медали: правое дело может быть разным.

Российская история этого века дает немало примеров и романтики, и жертвенного отношения к делу, и жизнеустроительства, но ясно одно: ни разу в ней не были в полной мере осуществлены ни русские идеалы, ни русская романтика, ни русское дело. Мы имели романтизм и фашизм революционный, имели советский, сейчас имеем торгашеский и воровской. Русского еще не было.

Тот романтизм, что дал энергетический заряд нашей эпохе, заваривался в культурном котле начала века. И рассматривай мы сейчас это варево хоть в лупу — увидим ли хоть одного подлинно русского, вобравшего русские первообразы, мыслителя? Сомнительно. Вот самонадеянных интеллектуалов — сколько угодно! И неясно, что хуже: откровенно безбожный и антинациональный марксизм или еретическая «русская религиозная философия». Хоть кто-нибудь из имеющих голову поддержал в свое время стихийных романтиков в черных рубашках из «Союза русского народа»? Куда там! Зато на левую сторону головастые становились охотно. Там им романтичнее казалось.

То, в чем мы живем сейчас, тоже имеет свою романтическую предысторию. Это и шестидесятничество с Хемингуэем, бардами, братьями Стругацкими, и «героическая» эмиграция семидесятых-восьмидесятых. Да мало ли! А вот если мы хотим перемен и неких свершений в будущем, надо просто оглядеться и посмотреть: чего такого романтического мы имеем сегодня?

И окажется, что русской романтикой снова не пахнет. Есть осатанелые рокеры, есть злобные мальчики, с чьей помощью мы можем получить нечто похуже пресловутого гитлеризма. Истинно русского почти нет. И в этих условиях даже национальная революция приведет к рождению монстра.

Русскую романтику следует собирать по крохам, позабыв о том, что Нестеров и Константин Васильев художники «незначительные», отняв у теософствующих сектантов присвоенных ими Сергия Радонежского и Серафима Саровского, вспомнив, что вера — это не столько умиленность и прощение, сколько мужество и сила. И когда мы снова почувствуем спокойное «отвращение к экономическим занятиям», поняв, что в хозяйстве надо не «проводить реформы», а работать, тогда у нас появится шанс. Надо осознать, что у нас нет и в ближайшее время не будет калача для заманивания работников и что остается лишь два пути, в равной мере честных: обращаться к совести и гнать палкой.

Всегда остается одна слабая надежда: что выйдут из православных храмов те крепкие ребята, которых все больше стекается туда в последнее время, перекрестятся и скажут: — «Хватит! Дальше действовать будем мы». И сразу — за дело. А романтика появится.

 
 

Исторический журнал Наследие предков

Фоторепортажи

Фоторепортаж с концерта в католическом костеле на Малой Грузинской улице

cost

 
Фоторепортаж с фестиваля «НОВЫЙ ЗВУК-2»

otkr

 
Фоторепортаж с фестиваля НОВЫЙ ЗВУК. ШАГ ПЕРВЫЙ

otkr

 
Яндекс.Метрика

Rambler's Top100