Книги

Русь-Росия-Московия: от хакана до государя. Культурогенез средневекового общества Центральной России

ББК63.3(2)4+71 А 88

Печатается по решению редакционно-издательского совета Курского государственного университета

Рецензенты: Л.М. Мосолова, доктор искусствоведения, профессор РГПУ им. А.И. Герцена; З.Д. Ильина, доктор исторических наук, профессор КСХА

А 88 Арцыбашева Т.Н. Русь-Росия-Московия: от хакана до го­сударя: Культурогенез средневекового общества Центральной Рос­сии. - Курск: Изд-во Курск, гос. ун-та, 2003. -193 с.

ISBN 5-88313-398-3

Книга представляет собой монографическое исследование этно­культурного и социально-государственного становления Руси-России, происходившего в эпоху средневековья в центре Восточно-Европейской равнины - в пределах нынешней территории Централь­ной России. Автор особое внимание уделяет основным этапам фор­мирования историко-культурного пространства, факторам и циклам культурогенеза, особенностям генезиса этнической структуры и типа ментальности, характеру и вектору развития хозяйственно-экономической и социально-религиозной жизни, процессам духовно-художественного созревания региональной отечественной культуры в самый значимый период ее самоопределения.

Издание предназначено преподавателям, студентам и учащимся профессиональных и общеобразовательных учебных заведений, краеведам, историкам, культурологам и массовому читателю, инте­ресующемуся историей и культурой Отечества. На первой странице обложки - коллаж с использованием прославлен­ных русских святынь: Владимирской, Смоленской, Рязанской, Федоровской и Курской Богородичных икон.

На последней странице обложки - миниа­тюра лицевого летописного свода XVI в. (том Остермановский П., л.58 об.): «Войско князя Дмитрия выезжает тремя восточными воротами Кремля на битву с ордой Мамая».

© Арцыбашева Т.Н., 2003

© Курский государственный университет, 2003

 

Русь-Росия-Московия: от хакана до государя. Культурогенез средневекового общества Центральной России

Журнал «Ориентация»

Полезные ссылки


Северная Корея

ДРАМА РУССКОЙ ДУШИ PDF Печать E-mail
Автор: В.Ш. Сабиров   
14.07.2011 18:04

ГЕРМЕНЕВТИКА

(Анализ стихотворения М. Ю. Лермонтова)

Стихотворение М. Ю. Лермонтова «Выхожу один я на дорогу...» известно всем. Однако не каждый, наверное, задумывается о том, что в этом небольшом поэтическом произведении с гениальной проницательностью схвачена беспокойная, мятущаяся душа русского человека в ее самых потаенных глубинах. В поэтических строках М. Ю. Лермонтова зашифрован код русского национального менталитета, разгадывая который, мы постигаем суть экзистенциальной драмы, переживаемой личностью.

Каждое слово этого стихотворения скрывает в себе потаенный смысл и поэтому требует очень бережного и вдумчивого отношения. Тем не менее в каждой строфе стихотворения имеются ключевые слова (они подчеркнуты мною — В. С.), выражающие главную мысль или идею данного фрагмента поэтического текста.

Выхожу один я на дорогу;

Сквозь туман кремнистый путь блестит;

Ночь тиха. Пустыня внемлет Богу,

И звезда с звездою говорит.

Мотив одиночества и странничества человека является главным в первой строфе стихотворения.

Первая и вторая строчка стихотворения наводят на мысль о том, что здесь дорога — символ жизни, жизненного пути. Каждый человек проходит свой путь и в этом смысле он одинок и неприкаян. Одиночество человека есть уникальность его судьбы, его переживаний и надежд. Дорога, как и жизненный путь, имеет начало и конец. Начало пути связано с ожиданиями и надеждами, которые неясны, просматриваются как бы «сквозь туман». Будущее наше никому, кроме Бога, неизвестно. Путь, лежащий перед человеком, труден. «Кремнистый путь блестит» — амбивалентный образ жизненных тягот («кремнистый» ассоциируется с «тернистым») и света надежды. Оправдываются ли эти надежды? Ведь не все то золото, что блестит. Надежда и тревога, чаяние лучшей доли и страх упустить счастье идут рядом. Тем более, если иметь в виду, что в стихотворении подразумеваются русские дороги, т. е. жизнь в России. Русские дороги в силу огромности расстояний приобретают не пространственный, а временной смысл. Чтобы пройти Россию, нужно прожить целую жизнь. Россия велика и многокачественна, она есть целый континент, она есть целый космос. Не случайно в последующих строчках стихотворения взгляд путника устремляется в небеса.

«Ночь тиха». Эта фраза усиливает мотив человеческого одиночества. Только в ночной тиши мы остаемся наедине с собой, погружаемся в глубину своей экзистенции, пытаемся вступить в диалог с Богом, который не так-то просто установить. Это тем более обидно, что природа легко общается с божественными небесами. «Пустыня» — это образ безлюдной природы. Она слушает и слушается Бога, действует в соответствии с Его наставлениями и законами. А человек не всегда послушен, он отпадает от Бога, поэтому-то и смотрит с завистью, как природа внемлет Богу, как звезда с звездою говорит. В мире царит небывалый пир общения, но только человек не имеет доступа к нему. Он одинок и заброшен. Душа его жаждет общения со всем миром, с Богом. Однако его чаяния не оправдываются. Что же ему остается делать? — Наблюдать, созерцать со стороны, вздыхать и надеяться, что и он будет когда-то допущен на праздничный собор общения.

В небесах торжественно и чудно1.

Спит земля в сиянье голубом...

Что же мне так больно и так трудно?

Жду ль чего? Жалею ли о чем?


В этой строфе сталкиваются два настроения, два угла зрения на действительность. Здесь русский космизм соседствует с русской тоской.

В первых двух строчках несколько приглушается мотив одиночества, поскольку человек смог оценить красоту и величие мира и это эстетическое чувство поднимает его над суетой обыденности, причем на такую высоту, что он располагает возможностью созерцать спящую землю в «сиянье голубом» (только из космоса Земля предстает голубой планетой, какой ее увидел первым Ю. А. Гагарин, поэт же видит ее духовным зрением). Важен также образ спящей земли. Он передает состояние умиления человека перед своей Родиной, любви к ней, почитания ее. Ведь Земля светится божественным светом, «тот свет» проникает на нее.

Однако тут происходит резкая перемена настроения. Умиление и чувство восторга сменяются судорогами небывалой тоски. На смену сердечному созерцанию и любованию миром приходит горестная рефлексия. Взгляд человека с земли в космос и из космоса на землю перемещается внутрь собственной души.

Да, на небесах хорошо и Земля со стороны красива и умильна. Но я-то живу на этой грешной земле и в непосредственной близости жизнь на земле выглядит совсем другой. Вот почему торжественность небесной сферы делает еще острее боль от жизненных передряг, лжи и предательств, а чудесность мироздания резко контрастирует с тяготами, лишениями и разочарованиями в жизни. Прыжок из космоса на землю больно ранит, а переход из состояния невесомости в зону земного притяжения затрудняет, сковывает движения. Русский слишком высокими мерками судит землю, по небесным эталонам, до которых мир, лежащий во зле, сильно не дотягивает и поэтому-то он и разочаровывается в жизни. Раз мир земной не соответствует самым высшим, божественным идеалам, то он достоин осуждения, а жизнь теряет ценность и смысл. Остается только задать последние вопросы и определиться, как быть дальше.


Уж не жду от жизни ничего я,

И не жаль мне прошлого ничуть;

Я ищу свободы и покоя!

Я б хотел забыться и заснуть!


В этой строфе начинает звучать тема смерти и посмертного существования, вырастающая естественным образом из тотального разочарования.

Мысли о смерти всегда сопровождаются оценкой прожитой жизни, они могут актуализировать чувство вины за допущенные ошибки, прегрешения совести. В словах «и не жаль мне прошлого ничуть» присутствует оценка прожитой жизни, но чувства вины не заметно. Здесь доминирует сознание внутренней правоты лирического героя, сознание чистой совести. Этот факт служит верным симптомом противоположного: были в действительности и ошибки, были и грехи, но нет мужества признать их. «Уж не жду от жизни ничего я!» Если от жизни нечего ждать, но есть вопро-шания, следовательно, ожидания сохраняются, но они адресованы не жизни, а смерти. Правда, смерть не называется по имени. Жизнь отвратительна, а смерть ужасна. Не дай Бог накликать ее! Но в абстрактной постановке вопроса смерть желанней жизни, ибо она есть освобождение от страданий и душевных мук. Только в соотнесении со смертью свобода уживается с покоем. Свобода и покой несовместимы в жизни, ибо свобода есть бремя ответственности и, следовательно, отсутствие покоя. Однако не кладбищенский покой манит русского человека. Когда жизнь опостылела, а смерть ужасает, то хочется какого-то промежуточного состояния, чтобы избежать и презренной жизни, и мертвого покоя, и абсолютной пустоты смерти. Итак, бессмыслица жизни пробуждает страх смерти, а тот в свою очередь — смутные желания иного бытия. «Забыться» — это значит не только предать забвению память о прошлом, но и оказаться забытием, за пределами этого бытия, известного нам. Каким же может быть то бытие? Неизвестно, может быть чем-то похожим на сон? Смерть как сон приемлема.

Тут происходит еще одна перемена в душевном состоянии лирического героя. Мрачная, самоуничтожающая рефлексия уступает I место утопическим мечтаниям, столь характерным для русского человека.

Но не тем холодным сном могилы...

Я б желал навеки так заснуть,

Чтоб в груди дремали жизни силы,

Чтоб, дыша, вздымалась тихо грудь;


В четвертой строфе выявляется бессознательная жажда русского человека в нетленности и мечта о вечной жизни на земле.

Картина могил, трупов, поедаемых червями, кладбищенского уныния отвратительна. Она ужасает, парализует волю, чувства, мысли. Неужели это участь человека, моя участь?! Нет! Я не хочу этого! Долой эти видения! Я желаю вечной жизни («навеки так заснуть»), которая бы была подобна истоме сна, сохранила возможность видения жизни как в сновидениях. Вечное бытие желательно не в виде бестелесного пребывания души на небесах, а во всей духовно-телесной целостности человека после мнимой (сон) или действительной смерти. Со всеми признаками не только духовного, но и телесного, физического существования. Дышащая грудь — символ и физической, и духовной жизни. Слова «Дыша» и «душа», «дых» и «дух», «вздыматься» и «вдуматься» — созвучны и, следовательно, соизмеримы друг с другом.

Дважды повторенные в двух последних строчках строфы предлог «чтоб» и слово «грудь» передают тайную мечту русского человека о том, чтобы вечность не была просто чистой бескачественной длительностью, а чтобы она стала подвижным, событийным потоком времени, со своими ритмами, чередованиями вдоха и выдоха, дня и ночи, зимы и лета, что возможно только на земле. Устроение Царства Божьего на земле — русская идея, утопичная, но реализуемая в виде антиутопии.

Чтоб всю ночь, весь день, мой слух лелея,

Про любовь мне сладкий голос пел,

Надо мной чтоб, вечно зеленнея,

Темный дуб склонялся и шумел.


Наконец, еще одна сокровенная потребность русского человека, уставшего от лжи, предательств, непонимания,— любовь.

Однако восприятие любви явно не мужское, а женское. Любовь — не деятельное искание счастья, а пассивное ожидание, декорированное сентиментальными и идиллическими картинками. Сколько приторной сладости розлито вокруг! Такие представления о любви свидетельствуют не только о женской структуре характера русского человека, но и о дефиците прочного закала души, позволющего мужественно переносить тяготы и ужасы жизни и любви. Последняя есть вещь тяжелая, трагическая, обещающая не только неземные наслаждения и бессмертие, но и предвещающая страдания, испытания и смерть. Именно в ориентации на вечную, неизменную и, следовательно, идиллическую земную любовь кроется корень русского разочарования в жизни, в людях, в мире, в Боге, наконец. Спрашивается, чей же столь сладкий голос напевает мелодию любви человеку? Да неужто же Дьявола, князя мира сего. Потому-то одинок и заброшен русский человек (и вообще человек), что он послушно внимает лживым голосам, обещающим рай земной, а соединяется с другими людьми лишь в бунте, революции, войне, но не в обычной жизни. Человеческие достоинства характера и прочный закал души приобретаются только посредством приобщения к Истине и истинной любви (Бог есть любовь, но не любовь есть бог). А об истинной любви апостол Павел говорит следующее: «Любовь долготерпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится,

Не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, а сорадуется истине;

Все покрывает, всему верит, всего надеется, все переносит» (I Коринф. 13, 4 — 7).

* * *

Внимательно разобрав стихотворение М. Ю. Лермонтова, понимаешь русского человека в самой его сути. Какова же это суть? — Это суть человека вообще! Которая включает в себя и величие, и слабость, и достоинства, и пороки...

Только русский человек наивно и непосредственно выражает в своих мыслях, чувствах, чаяниях то, что представители других народов тщательно скрывают не только от других, но и от себя. Русский ставит перед собой самые последние человеческие вопросы, а, предположим, западный человек бежит от них, делает вид, будто они не существуют вообще. Все боятся смерти и жаждут спасения, но только русский об этом говорит открыто и самое главное — всю свою жизнь способен поставить на идею спасения. Беда его не в том, что он так страстно жаждет спасения, а в том, что часто выоирает ложные пути спасения. Но ведь, как знать, может быть, он выйдет на истинную дорогу?! Не предаст себя ложной ориентацией на жизнеустроительство

и мещанский уют, что несравнимо хуже и бессмысленнее драматизма жизни, ищущей спасения, ошибающейся часто, но вновь возрождающейся к извечной цели.

ПОСЛЕСЛОВИЕ "ОРИЕНТАЦИИ"

Публикуя статью В. Ш. Сабирова, редакция "Ориентации" продолжает начатый в предыдущих номерах структурно-мифологический анализ актуальных культурных явлений. Однако главным в этом деле мы полагаем тщательную разработку метода подобного анализа.

Нам представляется, что анализ текста может строиться на выявлении задействованных в его структурах архетипах и присущих им смыслов, для чего необходимо привлечение широкого мифо-семантического контекста, фиксируемого как в исторической культурной среде, так и в личном восприятии личности. Например, в анализируемом стихотворении определение "кремнистый" (архетип "твердости, непроницаемости") в отношении к архетипу "пути" можно трактовать куда глубже простой ассоциации с выражением "тернистый путь", а цветовая символика "голубого сиянья" вряд ли может быть раскрыта через неокосмистский образ "голубой планеты". В ряде случаев трактовки автора статьи, конечно, удачны, но общая структура архетипической ткани текста все же недостаточно прослежена. Впрочем, для выявления такой ткани, обусловленной взаимной расположенностью архетипов, сочетание которых порождает новые смыслы, требовалась бы работа намного большего объема.

И самое главное, текст стихотворения может рассматриваться не только в своей структуре, но и как цельное образование, как миф, представляющий собой, прежде всего, личностный образ реальности, "интеллигенцию и развернутое магическое имя" (А.Ф.Лосев).

Мы согласны с автором статьи в том, что миф лермонтовского стихотворения — это миф "русской души", однако мы не видим в нем противоречивой раздвоенности, где "и величие, и слабость, и достоинства, и пороки", ибо никакой миф противоречий просто не знает.

Представленный миф демонстрирует не столько драму и беду русской души, сколько ее цельность и ее счастье, состоящее в истинно традиционной устремленности. Дело в том, что сон, по-видимому, вовсе не связан с желанием личной "вечной жизни". Вспомним Гурджиева, связывавшего достижение личного бессмертия именно с пробуждением. В противовес этой "прогрессистской" точке зрения желание "забыться и заснуть" (ср.: "умереть, уснуть и видеть сны"— Гамлет) есть путь обратный, в лоно Отца Небесного, к первозданному состоянию. Нельзя согласиться, что "устроение Царства Божьего на земле— русская идея". Русская идея и миф, данный в стихотворении— скорее, миф соприродности и органичности. Суть русского человека, действительно, "не деятельное искание счастья", и в этом автор статьи безусловно прав.

Мы приглашаем к сотрудничеству авторов, являющихся знатоками в разных сферах культуры (от технологии производства до икусствоведения): — тех, кто заинтересован в исследовании культурной ткани проявленного мира; — тех, кто разделяет наши принципиальные позиции (осознание кризисной предельности нашего времени); — тех, кто придерживается разрабатываемого нами метода".

Сам метод основан на использованном еще Ю.М.Лотманом выделении в каждом явлении двух сторон: моделирующей и коммуникативной. Первая сторона представлена структурой, составляемой архетипами, в анализе которой мы следуем К.Г.Юнгу. Вторая сторона выражена мифическим единством явления, основы понимания которого заложены А.Ф.Лосевым. Соответствие существующим архетипам и актуальной мифологии определяет степень совершенства явления культуры, высшая ступень которой в любой области называется искусством.

Наше отношение к культуре в целом и искусству в частности противоположно прогрессистско-апологетическому. Это можно видеть и по статьям, представленным в этом выпуске. Однако необходимость понимания этой актуальной реальности однозначна.

 
 

Исторический журнал Наследие предков

Фоторепортажи

Фоторепортаж с концерта в католическом костеле на Малой Грузинской улице

cost

 
Фоторепортаж с фестиваля «НОВЫЙ ЗВУК-2»

otkr

 
Фоторепортаж с фестиваля НОВЫЙ ЗВУК. ШАГ ПЕРВЫЙ

otkr

 
Яндекс.Метрика

Rambler's Top100