Home Журнал «Ориентация» Ориентация №3 СУММА ПРОТИВ ДЕМОКРАТИИ. САМООТРИЦАНИЕ ЛИБЕРАЛИЗМА И ПРАВАЯ ИДЕЯ

Книги

Русь-Росия-Московия: от хакана до государя. Культурогенез средневекового общества Центральной России

ББК63.3(2)4+71 А 88

Печатается по решению редакционно-издательского совета Курского государственного университета

Рецензенты: Л.М. Мосолова, доктор искусствоведения, профессор РГПУ им. А.И. Герцена; З.Д. Ильина, доктор исторических наук, профессор КСХА

А 88 Арцыбашева Т.Н. Русь-Росия-Московия: от хакана до го­сударя: Культурогенез средневекового общества Центральной Рос­сии. - Курск: Изд-во Курск, гос. ун-та, 2003. -193 с.

ISBN 5-88313-398-3

Книга представляет собой монографическое исследование этно­культурного и социально-государственного становления Руси-России, происходившего в эпоху средневековья в центре Восточно-Европейской равнины - в пределах нынешней территории Централь­ной России. Автор особое внимание уделяет основным этапам фор­мирования историко-культурного пространства, факторам и циклам культурогенеза, особенностям генезиса этнической структуры и типа ментальности, характеру и вектору развития хозяйственно-экономической и социально-религиозной жизни, процессам духовно-художественного созревания региональной отечественной культуры в самый значимый период ее самоопределения.

Издание предназначено преподавателям, студентам и учащимся профессиональных и общеобразовательных учебных заведений, краеведам, историкам, культурологам и массовому читателю, инте­ресующемуся историей и культурой Отечества. На первой странице обложки - коллаж с использованием прославлен­ных русских святынь: Владимирской, Смоленской, Рязанской, Федоровской и Курской Богородичных икон.

На последней странице обложки - миниа­тюра лицевого летописного свода XVI в. (том Остермановский П., л.58 об.): «Войско князя Дмитрия выезжает тремя восточными воротами Кремля на битву с ордой Мамая».

© Арцыбашева Т.Н., 2003

© Курский государственный университет, 2003

 

Русь-Росия-Московия: от хакана до государя. Культурогенез средневекового общества Центральной России

Журнал «Ориентация»

Показ ленты новостей

URL ленты не указан.

Полезные ссылки


Северная Корея

СУММА ПРОТИВ ДЕМОКРАТИИ. САМООТРИЦАНИЕ ЛИБЕРАЛИЗМА И ПРАВАЯ ИДЕЯ PDF Печать E-mail
Автор: В.С. Верхов   
14.07.2011 18:46

ИДЕОЛОГИЯ


(фрагменты из книги)

Я хочу особо подчеркнуть, что, по моему мнению, в результате событий последних лет у нас потерпела крах не какая-то конкретная реализация либеральной идеи — но сама эта идея. В наших условиях, повторю, обанкротилась сама либеральная идея. Она доказала свою — нам — полную противопоказанность. Благодаря специфике российских условий, она представила нам всю свою разрушительную силу, всю свою анти-жизненность1*.

По большому счету, либеральная идея вообще не должна внушать к себе никакого уважения. Где бы мы ни сталкивались с внешне респектабельным феноменом «либеральных и демократических ценностей» (впрочем, в России они лишены даже внешней респектабельности; точнее, здесь весь их блеск оказывается заемным, взятым напрокат у их западного варианта) — мы должны отдавать себе отчет, что за ним стоит. Стоит же за ним во всех без исключения случаях одно: духовно-жизненная немощь. Идеологией либерализма выражает себя в ценностях умаление человека, отсутствие в нем духовной силы для великой ответственности и великого созидания. Либерализм, приверженность «либеральным и демократическим ценностям» — для меня это просто симптом вырождения, драматическое свидетельство того, что в чем-то решающем и наиважнейшем человек уже не является человеком. Говоря грубо, либерализм есть идеология недочеловеков.

В таком смысле либерализм «обанкротился» уже в самый момент своего возникновения: он и есть не что иное, как проявление человеческого банкротства. Но чтобы увидеть и понять это, нужно обладать определенной проницательностью, чуткостью, нужно обладать самой волей к тому, чтобы глубоко интересоваться сутью вещей и пристально вглядываться в них, не удовлетворяясь внешней рекламой вывеской явления. У нас же, в России либерализм «обанкротился» в том смысле, что здесь его тайная сущность стала явной, зримой для всех.

Запад, в ходе своего эволюционного развития (я хочу напомнить хотя бы тот факт, что все революции неизменно завершались там реставрациями), сумел в какой-то степени смягчить остроту этой идеологии. Запад болеет либерализмом в хронической форме. Наоборот, в современной России разрушительная сила этой идрг»",огии выявилась в полной мере, будучи лчем не смягчена или ослаблена. Именно здесь либерализм показал свое лицо. То, знание о чем в сумерках типичной западной двусмысленности является достоянием лишь особо зоркого взгляда, у нас, в России, гордо выставило себя на свет Божий, для всеобщего обозрения, вызвав огромные разрушения, страдания и бедствия. Как видно, такая уж суждена России судьба — быть пробным камнем и, одновременно, камнем преткновения для мировых псевдорелигий цивилизации.

Либерализм опроверг себя на примере России с той же степенью убедительности, с какой немногим раньше опроверг себя — на ее же примере — марксизм. Из обеих этих идеологий Запад ухитрился извлечь в том числе и нечто положительное. Но он смог сделать это исключительно постольку, поскольку воспринимал их не слишком всерьез. Яд, принимаемый лишь с постепенным увеличением дозы, как известно, наносит меньше вреда: организм успевает в какой-то мере адаптироваться к нему, его смертоносность, его разрушительная сила в полном объеме остается невыявленной. Но Россия принимала продукты распада западной цивилизации истинно самозабвенно — без какого-либо дозирования, без оглядки на последствия. Соответственно, иными были и результаты. В России созданные на Западе разрушительные идеологии сбрасывали рекламные оболочки «благих намерений» и являли свой подлинный отвратительный лик. Короче говоря, в России они саморазоблачались.

Все, что произошло у нас в последние годы — естественное, закономерное и единственно возможное следствие из слишком серьезно воспринятых либеральных идеалов. Вопреки тому, в чем пытаются уверить общественное мнение либералы, никто их не «искажал». Во всех идеологиях главную роль играет их дух, а не буква. А дух либерализма пока почти беспрепятственно правит у нас бал. Если же он оказывается, порой, весьма нелиберальным — в другом смысле слова — то стоит ли этому удивляться? Ведь, например, «властью рабочих и крестьян» при «коммунизме» никогда не пахло, хотя именно это являлось главной целью этой идеологии. А кто сомневается в том, что она господствовала у нас на протяжении последних 70 лет? (Наконец, заметим напоследок и в скобках, вообще не следует путать либерализм как политическую идеологию с либерализмом, скажем, «либерального» начальника или «либерального» профессора: это очень отдаленные родственники).

* См. примечания в конце статьи.

* * *

С некоторых пор «высокий идеализм» подхода — уже не аргумент. Либералы никоим образом не могут оправдаться тем, что их идеи были, якобы, «неправильно поняты». Начнем с того, что они были поняты именно правильно,— так правильно, как, быть может, не понимали их и многие из самих идеологов, занимавшихся их распространением. «Простые люди» занимались тем, что из туманных фраз, которые идеологи-интеллигенты развешивали над их головами, вылущивали самую суть, соответствующую неосознаваемому фундаментальному устремлению, лежащему в основании либерализма. «Простые люди» не только не исказили смысла этой идеологии, но, наоборот, вывели его на чистую воду.

Однако, с другой стороны, либералы вообще не вправе ссылаться на подобные вещи. Даже если бы это было и так: т. е. их действительно «неправильно поняли», — это ничуть не уменьшило бы их ответственности. Ибо они, как социально и нравственно ответственные личности, должны были бы тщательно взвесить все возможные последствия того, что они хотят сказать и сделать, и в том числе, особо учесть перспективу «быть неправильно понятыми». На это тоже нужно было рассчитывать. А если они упустили сделать это, то... разве такая безответственность не должна быть названа преступной? Ну, а последнюю осуждает даже уголовный кодекс; что уж говорить, тогда, о суде нравственном?

Кстати говоря, у нас у всех имеется перед глазами великолепный пример социальной ответственности реформатора, на котором просто грех не поучится. Я говорю о деятельности П. А. Столыпина. Нельзя лучше охарактеризовать образ действий современных либералов, чем сравнив его с тем, как проводил свои реформы этот выдающийся человек.

Как ни странно, либералы тоже непрочь сослаться на этого человека — хотя сегодня люди, придерживающиеся аналогичных политических взглядов и симпатий, обличаются ими как «фашисты». Послушать их, впрочем, так Столыпин был чуть ли не прямым предшественником Гайдара. Но если даже, приняв совершенно фантастическую гипотезу, считать, что его целью было движение в западном либеральном направлении, то и тогда нельзя не оценить того, как он это осуществлял. Чтобы сделаться похожим на современных либеральных реформаторов, вроде Ельцина, ему надо было где-нибудь в 1907 г. завопить: долой самодержавие, даешь республику, нет — империи, свободу народам и т. д., и т. п. Ясно, что представить себе такое невозможно даже в кошмарном сне. Вся соль в том, что Столыпин не был, в отличие от нынешних либералов ни дураком, ни подлецом, ни безответственным демагогом. Вне зависимости от того, какими были его сокровенные замыслы...

А вот кого, как говорится, уж и сам Бог велел упомянуть в качестве предтеч наших либералов, так это компанию, совершившую февральский (1917 года) переворот. Вот они-то как раз и прокричали на всю страну кое-что из приведенного выше набора. К чему это привело, мы знаем. А Столыпин, несомненно, предвидел подобные результаты; потому-то он и относился со столь бескомпромиссным презрением к авторам этих призывов, потому-то и держал их — пока был жив — подальше от власти. Кстати, заметим, что сегодняшние буржуазные революционеры, в отличие от февральских, пустили в дело названный набор целиком. Организаторам Февраля хоть хватило ума и чести помалкивать относительно «долой империю» (а П. Милюков так даже стоял за конституционную монархию, уговаривая М. А. Романова принять корону). Какими ни были они либералами и теоретиками, «единая и неделимая» — это для них, все-таки, что-то значило. Ну, и ума у них было, конечно, побольше, чем у нынешних-то: чай, не академии общественных наук при ЦК КПСС заканчивали, марксизм-ленинизм не преподавали...

* * *

Все, в чем проявляется духовная сила,— все, в чем человек преодолевает «частную» точку зрения и поднимается над стихией ничтожного и бессмысленнвго: нравственное неравнодушие и суровость, чувство справедливости, патриотизм, воля к созданию великой державы,— все это имеет ценность в самом себе, является безусловной целью. Дух величия и абсолютной мощи, который носит в себе строитель империи, патриот-государственник римского типа, и все, что с ним связано: высокое напряжение сил в стремлении к продиктованной этим духом цели, мужество, самопожертвование, героический способ существования,— это то, что всегда и везде является источником ценности, то, благодаря чему может быть оправдано все другое. (В известных словах Ницше: «хорошая война оправдывает любую цель»,— несомненно, содержится глубокая истина). Поэтому правые, обещающие, в своей программе, конечно, не «светлое будущее», но тяжелый труд во имя спасения чести и государства, имеют право призвать народ к жертвенности. В духовной атмосфере их миро-видения, ради тех целей, которые они ставят, значительные усилия, требующиеся для достижения последних, действительно имеют ценность и смысл.

То, что предлагают правые, по большому счету, не сопровождается какими-либо издержками. У либералов дело обстоит прямо противоположным образом. Духовная расслабленность и разврат, проникшие собой все в «демократической России»: и искусство, и журналистику, и идеологию, и политику,— являются абсолютным злом, тем, что уже никогда и ничем не может быть оправдано. Вот почему либералы — «банкроты» уже сегодня. То состояние, в которое они привели страну, не может быть оправдано никакими успехами, комфортом или сытостью, в будущем. Разумеется (отвлекаясь от того, что комфорт и сытость, которые только и могут вырасти из этого разврата, вообще не служат аргументом для порядочного человека),— сказанное есть, прежде всего, вердикт, действующий в рамках духовного, сущностного, «гуманитарного» мышления. Если только мыслить «гуманитарно» и сущностно, а не технически, то разврат духа и всеобщее оскотнение, в качестве «побочного эффекта» при осуществлении какой-либо программы, лишают смысла все планируемые ею достижения, каковы бы они ни были. Нужно, правда, заметить, что в том случае, о котором идет речь, либералам не поможет даже переход на рельсы мышления технического. И именно потому, что, как уже говорилось, ничего всерьез заслуживающего уважения из существующей у нас атмосферы вырасти не может. (Хотя, быть может, я не прав, ибо «комфорт и сытость» — ценности-, которые становятся таковыми, приобретают силу, как раз в рамках «технического» мышления, то есть, перейдя к нему, лишаешься оснований для пренебрежения к ним).

Итак, на вопрос, что же случилось с «демократической идеей», следует отвечать: говоря обобщенно, ее затянул на дно нигилистический заряд, изначально лежавший в ее основании; но это ни с кого не снимает личной ответственности, и, если нужны персональные виновники, то, говоря более конкретно, «демократическую идею» затоптало в грязь...ну, скажем, вернувшись к выбранному ранее символу, вот то похотливое быдло, которое трудится в редакциях изданий вроде «Собеседника». К нему и претензии!

Трудно решить, что предшествовало друг другу, курица или яйцо, либералы или либеральная идея. Болезнь, как известно, поражает уже нездоровые («ослабленные») организмы. Не будь гнилой сама основа «демократии», иной бы была ее судьба, не липнул бы к ней всяческий сброд. Но, увы! Суть либеральной идеи есть ненависть к духу Силы, воздвигающему все сущее из небытия и хаоса, а потому является она идеей разрушения.

И потому-то и оказалось в рядах либералов все грязное и больное, все низшее и низменное, что почувствовало оно в «демократии» родственное для себя начало. Ничто не должно возноситься, ничто не должно отвергаться, ведь и то, и другое — недемократично. В истинно демократическом мышлении все равно, оно деиерархизирует мир,— а значит, обесценивает и дезорганизует. Другими словами — разрушает.

Взаимная симпатия либералов и психофизиологической ущербной части населения страны абсолютна закономерна. Если либералы так любят, например, педерастов (которым они традиционно покровительствуют), то это не потому, что либералы и сами повально увлечены этим грехом (смею надеяться, что до этого дело еще не дошло). Причина тут в том, что «либеральная демократия» и «педерастия» — одного поля ягоды. И это, хоть и бессознательно, ощущается обеими сторонами. К подобному же заключению можно прийти и не только относительно педерастов. Под знаменами «демократии» собралось все в той или иной степени пораженное вырождением, все духовно и психологически ущербное. В лице правых им противостоит дух жизни и здоровья.

* * *

Продолжить этот разговор, посвященный сущностно-психологическому анализу идеологии либерализма, я хотел бы несколькими замечаниями на тему: либерализм и тоталитаризм. Актуальность данной темы особенно значительна сегодня, когда либералы то и дело норовят сбросить овечью шкуру, а общество почти насильно не дает им сделать это, и, несмотря на откровенные речи Ельцина и желании установить открытую диктатуру, продолжает цепляться за семилетней давности представления, согласно которым никто, кроме либералов нас от тоталитаризма не спасет. Призрак тоталитарного извращения жизни, память о котором еще свежа, постоянно присутствует перед нашим духовным взором, внушая огромные опасения. Но выдерживают ли критику те способы, при помощи коих мы надеемся избежать возврата старого или некоторого его подобия? Не гонит ли нас демон тоталитаризма нас в устроенную им же ловушку, и не попадем ли мы в его руки как раз на том пути, по которому, предводительствуемые либералами, столь усердно пытаемся от него убежать?

С целью получить ответы на подобные вопросы, я предложил бы обратить внимание ла следующее, как мне кажется, решающее обстоятельство: либерализм есть идеология маленького человека2.

А теперь вспомним и задумаемся: разве не этим же самым, не установкой на «маленького человека», характеризовался тот «коммунистический» тоталитаризм, с которым мы уже успели познакомиться? По-моему, дело было именно так. «Коммунизм» тоже являлся идеологией маленького человека, правда, немного на другой лад; вспомним сталинское знаменитое изречение о «винтиках». Итак, вывод, к которому я хотел бы подвести читателя, состоит в следующем: коммунизм и либерализм — это два варианта одной идеологии, единой практики. И им обоим противостоит державно-патриотическая идея — идея сильного человека.

Тоталитаризм — это все, что делает человека маленьким. Вне зависимости от того, каким способом: разжигая ли в нем шакальи инстинкты, растворяя ли его в «коллективе». Результат во всех случаях один и тот же. Лишенный человеческой, духовной сущности человек всегда становится объектом технического манипулирования.

Если исходить из сформулированного определения тоталитаризма, то нужно будет признать: тоталитарна сама западная буржуазно-техническая цивилизация. А что уж в таком случае говорить о ее продуктах: либерализме, марксизме? А она тоталитарна, ибо в условиях ее господства человек неминуемо становится придатком, жертвой. Чего конкретно: или отчужденного от человека, от его личностной воли, бюрократизированного, машиноподобно-бессмысленного государства, или не менее отчужденной от него экономической стихии,— не суть важно. Эта западная буржуазно-техническая цивилизация достигает главного: она мельчит человека и разрушает в нем духовно-личносиное начало. Тотальное псевдогосударство или тотальная экономика (стихия) — лишь плоды творимого ею тотального обезличивания.

Все течения мысли, рассматривающие человека как ограниченное пространством и временем «тело» — делают его страшно маленьким. А ведь так поступает любая современная цивилизованная идеология, будь то марксизм, либерализм или, скажем, экзистенциализм, с его «заброшенностью в мир»... И все они с равной необходимостью готовят приход тоталитаризма (отличающегося, в каждом отдельном случае, только формой и продолжительностью «инкубационного периода» — наподобие различных форм чумы). Их политической, в лучшем варианте — изнанкой, в худшем — лицевой стороной, являются тоталитарные режимы, разнообразные по внешнему виду и методам господства, но с единой сущностью.

Наоборот, духовная интерпретация человека — или традиционно-религиозная, или философская, хотя бы например, гегелевская — означает единственно возможную правую альтернативу тоталитаризму. Укорененный в трансцендентном бессмертный дух — не подлежит тоталитарному регулированию, принципиально не поддается манипуляции. Самая идея о духовной и душевной бесконечности человека и мира делает тоталитаризм излишним, лишает его мероприятия какого-либо смысла, даже того, которым они обусловлены. (Или же, напротив, можно было бы сказать: эта идея придает миру слишком много смысла для того, чтобы в нем могла существовать такая бессмыслица, как тоталитаризм). Однако, конечно, авторитарно-иерархического устройства общества идея не исключает, — скорее наоборот...

Что мешает установлению взаимопонимания и сотрудничества между широкими слоями интеллигенции и правой оппозицией . Объективная причина № 1, которая уменьшает популярность правой идеи,— это само время, обезличивающее и духовно расслабляющее воздействие цивилизации. Но есть, видимо и другие причины. На протяжении долгого времени значительная часть общества узнавала о ьравых исключительно со слов их оппонентов, под чьим контролем находятся, с начала «перестройки», средства массовой информации. И далеко не все из тех, кому сегодня уже ясно, что представляют собой либералы у власти,— приходят к вполне логичной мысли ревизовать полученные из их рук взгляды и мнения. Вокруг патриотических сил, с подачи либералов, сложилась целая мифология, и изменить это положение вещей, теперь,— крайне трудно. Люди вообще очень неохотно избавляются от однажды усвоенных предрассудков. А русские интеллигенты — несмотря на то, что принцип «экономии мышления», казалось бы, должен касаться их в последнюю очередь,— особенно неповоротливы в переоценке ошибочных представлений. Уж если они чего и заберут в голову, то это не выбить из них под угрозой смерти. Причем, давно уже известно, что чем абстрактнее и нелепее избранная точка зрения, тем с большим внутренним остервенением они за нее держаться.

И вот, пожалуй, важнейший из мифов, созданных либералами о правых,— миф, который в наибольшей степени мешает им «работать»,— заключается в следующем. Принято считать, что оппозиция имеет ужасную нетерпимость в сфере мысли и вообще чрезвычайную склонность к принудительным мерам в идеологической области. И что если она придет к власти, общество будет возвращено к эпохе старого анти-интеллектуального единомыслия.

Но имеют ли эти опасения под собой какую-нибудь почву — помимо естественного желания либералов, их распространяющих, опорочить своих оппонентов?

А как в этом разобраться? По-моему, надо просто-напросто обратиться к первоисточникам. И вот, для тех, кто, выставив перед собой вспотевшие от страха ладошки, не отважиться сделать даже и это, я, конечно, не указ,— но ведь такие-то люди и вряд ли всерьез кому-то нужны! Предоставим их в распоряжение их личного убожества. Тем же, кто, все-таки, преодолев склонность к предвзятости, решится в существующей непростой обстановке пожить немного и собственным умом (а не заемным у каких-нибудь «Вестей» или «Известий»), и приложит некоторые усилия к поиску истины, я хотел бы сообщить свою точку зрения. Быть может, присмотревшись к фактам, они сочтут возможным согласиться с ней.

Я предлагаю обратить внимание на ту очень важную деталь, что правая идея,— причем, не только в России, но и в Европе — находится в состоянии становления. Если в кругах либералов царит старческое всезнание, если там смеются даже над самим стремлением к поиску нового («весь мир не в ногу, а они одни — в ногу? Хе-хе-хе...» — это «исповедание веры» стадного животного всегда было у либералов одним из важнейших аргументов; вот, кстати, еще одно доказательство того, что весь их хваленый и хвастлт.ый индивидуализм заканчивается на уровне туловища и его позывов, никогда не поднимаясь выше; свобода инстинктов — но никогда свобода мышления или личностной воли),— если либералы давно уже утратили самое понимание о том, как это можно еще о чем-либо мыслить, как это можно что-нибудь еще искать, то, наоборот, у правых господствует дух искания и творчества. Каждый, кто хоть когда-нибудь открывал «День» или «Наш современник» 1992 — 93 г.г., может это подтвердить. Но это-то именно и означает, что интеллектуальную и духовную свободу несут с собой правые!

Суть дела кроется в двух тесно связанных между собой вещах. Во-первых, правая идея — это всегда идея молодости, свежести и силы мира. Это в полном смысле слова идея жизни, идея жизненного творчества, присущего всему молодому. Но именно постольку, поскольку правая идея есть идея жизни, она, во-вторых, также является и идеей бесконечности — бесконечной глубины бытия и всего сущего.

В ощущении всего существующего как живого и проникнутого духом — сказывается единое мироощущение творческой и духовной силы. Космос правых — это бесконечно глубокий, духовный и живой космос. А потому им чужд технико-механистический схематизм тоталитарного типа.

Я не случайно, говоря выше а том, что «правая идея находится в состоянии становления», употребил слово «состояние», а не «стадия». Дело в том, что правая идея, правая мысль всегда пребудет в становлении: поскольку она обладает бесконечным содержанием. У либералов — положение в корне иное. На наших глазах либералы исчерпали себя в течение 2 — 3 лет. Порой даже кажется, что сегодняшняя общая развращенность «демдвижения» проистекает из его интеллектуальной ограниченности, т. е. объясняется тем, что либералы давно уже высказали все, что имели сказать, и сейчас им просто нечем заняться, кроме как делать деньги.

Всякая «идея» может существовать в двух формах: в неявной и явной, в форме собственно идеи, и в воплощенной до-рефлективной форме, т. с. в «реализации». Правое, традиционное общество предшествует правой идее в первом значении этого слова — как идеологии. Лишь будучи поставлено перед лицом болезни и смерти, здоровое начинает размышлять о собственной сущности — о сущности здоровья. Идеология болезни, под знаменем которой происходит разрушение здорового общества и здорового духа — уже присутствует, уже действует, когда философия здоровья только начинает развиваться. Это — общая закономерность, которая прослеживается всюду. Нельзя сказать, что «старый порядок», существоваший в Европе до 19-го века, был совершенно лишен рефлексии. Но в полной мерс эта рефлексия правой идеи в своих основаниях начинается лишь после сильнейшего толчка, данного буржуазной революцией. В сравнении с этим пост-революционным бурным развитием предшествующий период ее бытия может быть охарактеризован как «монументальное безмолвие». Для характеристики же эпохи, начавшейся в 19 веке, я упомяну лишь несколько ключевых имен и символизируемых ими линий мысли, соответствующих определенным интуициям правого мироощущения: с одной стороны Ж. де Местр и мыслители «католического» консерватизма, с другой — Ф. Ницше и, далее, идеологи немецкой «консервативной революции»; особую роль играет в этом движении русская философия «всеединства» и «цельного знания», восходящая к В. Соловьеву, а также творчество К. Леонтьева и В. Розанова,— они объединяют названные выше линии, теистического и «неоязыческого» анти-либерального мышления.

Аналогичная история приключилась и с нами — в России конца 20 века. Невероятный по своей внешней силе колосс Советского Союза — это такая же реальность последних десятилетий, как и то, что изъяснялся этот колосс — в сфере духа и мысли — визгливым голоском «марксистско-ленинской» идеологии. Фактически, все истинное содержание этого грандиозного явления безмолвствовало, пребывало во тьме, в непросветленном состоянии: господствовавшая в стране идеология начисто игнорировала его. Увы, такие вещи не проходят даром! Разве не этой монументальной неподвижностью, отсутствием высшей организации, самосознания и самообладания, объясняется бессилие этого истинного — некоммунистического — содержания Советского Союза перед разрушителями-либералами? Погрузившегося в летаргический сон гиганта могут умертвить даже карлики,— лишь бы эти последние, в отличие от него, бодрствовали. Это и произошло. И только после фактической гибели Советского Союза (а он был мертв уже в 1990 г.) вечное содержание, которое в нем безмолвствовало, получило, наконец, своих глашатаев, пробудилось и заговорило в полный голос. Под этими глашатаями я разумею идеологов вневременной «имперской идеи»: от Александра Проханова, роль которого здесь трудно переоценить, до Александра Дугина.

Итак, я хочу сказать, что правая идея имеет обыкновение позже включаться в идеологический процесс. Но я хочу сказать также и то, что однажды разбуженной, ей уже не грозит опасность впасть в дремоту от отсутствия содержания!

В рефлексии, о которой идет речь, «идея» из состояния «воплощения» поднимается до уровня собственно идеи,— говоря гегелевским языком, она «возвращается к самой себе». Ранее безмолвствовавшее содержание становится теперь идеей в человеческом духе, получает самосознание в человеческом сознании,— ибо оно, говоря языком Ницше, как и всякое бытие, «хочет стать воздухом, и высотою, и тропою света, и самим светом»,— хочет достичь просветления и высшего самообладания.

Бесконечной глубиной этого содержания и объясняются трудности становления процесса рефлексии в правом мировоззрении. Но тем же самым обусловливается и его неограниченность!

Все, страдающие духовной расслабленностью, имеет свойство терять себя в эмпирическом. То, чьей метафизической основой является небытие и воля к распаду,— как правило, не испытывает особой склонности к метафизике. Либералы обречены на поверхностность. Они и не заинтересованы в обнаружении глубины вещей, они и не способны сделать это. Они не могут одухотворить мир — ибо в них самих слишком слабо духовное начало. Их естественное мировоззрение — это «физика». А если либералы и пускаются в метафизику, то у них всегда выходит нечто классически буддистское. Их метафизика существует лишь благодаря отсутствию в ней какого-либо содержания. Точнее говоря, в качестве се содержания фигурирует сама бессодержательность, чистое ничто, небытие, к которому у них все и сводится. Но: дело в том, что из отсутствия мяса супа не сваришь; в этом случае бульон, прямо скажем, получается гораздо менее наваристым, чем из самого мяса. Ничто — не имеет глубины, не имеет содержания. Это — просто пустота, просто отсутствие. Напротив, жизнь и все, что с ней связано, предусматривает неисчислимое количество разнообразных определений, связей, подходов. Мир живого — бесконечно глубок, — ибо сущность жизни духовна и трансцендентна. Мир Гете, Ницше, Гегеля, Шпинглера, К. Леонтьева, П. А. Флоренского, В. В. Розанова — достаточно лишь сравнить его с миром классических идеологов либерализма, каких-нибудь Джефферсона, Спенсера, Хайека Бзсжинского, и все станет понятно относительно того, «что есть первого ранга, а что последнего». Как они отличаются друг от друга! И неужели тот, кто в состоянии ощутить, каков мир первых, предпочитает мир последних, —мир, как он видится буржуазным взором, мир согласно взгляду маленького человека? По крайней мере, культурный человек не может жить в нем ни минуты. Поэтому у него нет выбора.

Чтобы увидеть многое, нужно быть большим человеком, — большим в духовном плане. А это значит: способным преодолеть себя, мелкое и ничтожное в себе и связанную с ним точку зрения. Маленький человек тем и отличается, что не может сделать этого. Его взгляд хотя бы и невольно обедняет и унижает мир. Маленький человек — ввиду слабости в нем духовного начала — неспособен постичь мир как единый, целостный и проникнутый духом. И он видит его мертвым и распавшимся, поверхностным и лишенным внутренней сущности. Это воззрение и становится господствующим- в эпоху буржуазно-либеральной цивилизации.

Для темы же разговора, который сейчас идет, важно прежде всего то, что вот этот мир маленьких людей, не обладающих ощущением собственной глубины и бесконечности, — и есть мир тоталитаризма: «технического» единомыслия на основе грубых поверхностных схем. Отсутствие органического единства — единства в духе и душе — всегда имеет своей обратной стороной единство «техническое», обеспечиваемое чисто внешними средствами: маленький, «атомарный» человек — идеальный объект для механического манипулирования. Эта связь духовной дезинтеграции общества, ведущей к его индивидуалистическому распылению, с грубым деспотизмом государственного устройства, отмечалась еще де Токви-лем — в том же, чрезвычайно богатом идеями предисловии к работе «Старый порядок и революция», которое уже здесь цитировалось.

* Иногда кажется, что сегодняшняя российская оппозиция представляет из себя нечто не менее сложное, нестандартное, фантастически-противоречивое, чем общество в целом. Наверное, так оно и есть. Но я, все-таки, решаюсь употребить определение «правых» в отношении всех тех, кто сегодня выступает под знаменем государственной, державно-патриотической идеи. В той мере, в какой они действительно верны именно этой идее, данная характеристика оказывается справедливой. Человек, для которого целью № 1 и главным мотивом является Государство, то есть возвышающаяся над жизнью реальность величия, демонстрирует по сути своей типично правое мышление. Но сегодняшняя оппозиция едина именно в своих державно-патриотических устремлениях. А в таком случае, встречающиеся у нее на каждом шагу вкрапления левой терминологии и соответствующего образа мыслей — не должны ли рассматриваться как проявление некоторого недопонимания самой же себя, как свидетельство отставания сознания от действительности, которое нередко отличало представителей консерватизма и в прошлом? Однако будем надеяться, что это — лишь черта переходного периода, и с течением времени этот «разрыв» сознания и действительности будет устранен.

* * *

Спасение от тоталитаризма заключается не в отказе от государственной, державно-патриотической идеи, а в ее углублении и развитии. Государство имеет духовную природу. И оно должно само бережно хранить свои источники, Сказать, что природа государства — духовна, фактически, значит то же самое, что признать его зависимость от человека, от человеческой личности. Всегда надлежит помнить, что государство воздвигается человеком: человеческим духом, человеческой волей к величию и мощи. Есть сильный и одухотворенный человек — будет и государство.

Принижая человека, превращая его в «винтик», т. е. выхолащивая в нем духовное начало, искусственно умаляя его,— государство роет могилу прежде всего самому себе. Поступая так, оно рубит собственные корни.

Уместно в связи со сказанным напомнить в высшей степени типичную и показательную историю восхождения и гибели королевской власти в феодальной Европе. Первоначально король являлся главой феодальной иерархии. Он находился на вершине социальной пирамиды и его власть была завершением и итогом власти аристократии. Однако под воздействием ряда причин, среди которых я хочу особо выделить неискоренимое стремление аристократической природы утверждать нечто высшее, с течением времени происходило кардинальное перераспределение власти внутри возглавлявшей общество элиты. А именно, власть во все большей мере сосредотачивалась в руках короля, и, когда-то первый из некоторого, хотя и ограниченного, числа равных («пэров»), впоследствии он взирает на окружающую его аристократию исключительно сверху вниз. Великолепие королевской власти времен абсолютизма — производное от аристократического духа. Тем не менее, как известно, гармония внутри высшего сословия так и не была найдена. Королевская власть была вознесена на свою высоту аристократией, но с ней же первой она и повела борьбу. Вершина королевского величия во Франции, правление Людовика XIV, явилась началом драматического процесса ее отчуждения от аристократии. В своем намерении принизить аристократию, королевская власть сделала ставку на буржуазию и «судейских». (Чиновники, которыми управлялась Франция в 18 веке, в подавляющем большинстве принадлежали к этим сословиям). К чему это привело, хорошо известно. Стремясь подавить «гордую и заносчивую» знать, королевская власть рубила сук, на котором сидела, а в лице тех, чьими руками она надеялась сделать это, готовила собственных могильщиков. Пытаясь излишне оторваться от источника своего существования,— частично подталкиваемая к этому и снизу, самим аристократическим инстинктом дворянской элиты, которым она и была воздвигнута,— королевская власть, на какое-то мгновение зависнув в почти божественной высоте, рухнула в грязь. (Где впоследствии, по собственным словам, и нашел корону Наполеон). Нож гильотины, отделивший ее главу от тела был уже, в своем роде тавтологией, ибо данное разделение, фактически, состоялось столетием раньше.

В общих чертах аналогичная история имела место в Риме, в так называемую эпоху «империи» (в действительности римское государство с не меньшим успехом было империей и во времена расцвета республиканского строя). Если и в предшествующие столетия римляне проводили активную уравнительную политику — в провинциях, где они целенаправленно ослабляли и принижали древние аристократии, причем, вольно или невольно, в пользу «мелких людишек», «третьего сословия»,— то в эпоху «империи» жертвой этого анти-аристократического и (следовательно) антикультурного разрушительного воздействия оказалась уже сама римская аристократия. Его проводником были императоры, чья вражда с сенатом проходит «красной нитью» через всю историю Римской империи после смерти Августа в 14 г. Но ведь и держалась империя — не торгашами, а аристократическими элементами, аристократическим духом! Поэтому, конечно, не мудрено, что, «одержав победу» над старой сенатской аристократией, императорская власть переломила хребет государству, а заодно, и себе самой. История упадка римской империи — это процесс увеличения дистанции между сенатом, средоточием аристократического духа, и императорами, всеми способами пытавшимися растоптать его и управлять государством при помощи рабов и варваров.

В обоих случаях — ив древне-римском, и в новоевропейском,— мы сталкиваемся с чем-то общим. Эти исторические экскурсы дают почувствовать глубину проблемы, перед которой стоит современная государственная идея. Сущностная ситуация, обнаруженная в каждом из них, повторялась бесконечное количество раз на самых разнообразных уровнях бытия. Обобщающий вывод, который может быть сделан из знакомства с нею, на первый взгляд, почти тривиален, но вместе с тем он — чрезвычайно важен. Это — констатация почти очевидного: все высшее, отрываясь от своих истоков, обречено на гибель. И поэтому, если оно обладает духом и сознанием, и хочет обеспечить себе устойчивость и долговечность, оно должно хорошо знать свои истоки, чтить их и беречь.

Исторические экскурсы, к коим я обратился, полезны тем, что лишний раз подводят нас к осознанию стоящей перед нами задачи по развитию и углублению государственной идеи. Они показывают, что, с позволения сказать, еще хватает проблем на этом пути,— будь у нас только воля задуматься. Они наводят на размышления, актуальные в любую эпоху, но особенно важные сегодня, здесь, в России, в которой в очередной раз «все переворотилось», и мы снова должны решать, как нам жить, как нам обустраиваться на будущее. Спасение от тоталитаризма, повторю еще раз,— в развитии правильного понимания государственной идеи, в развитии знания о ней. Аккумуляция которого сейчас и происходит.

Другой вариант обеспечения гарантий против тоталитаризма, предлагаемый либералами и заключающийся в полном отказе от государственной идеи,— иллюзорен. Причем, именно тем, что скорее не удаляет общество от тоталитарной опасности, а приближает к ней.

Только что сформулированная характеристика либеральной концепции не должна вызывать сомнений: либерализм действительно отказывается от государственной идеи, в этом его суть. Государство, по замыслу либералов, конечно, не ликвидируется, в этом обвинять их не будем... А впрочем, быть может, в этом-то их и стоит обвинить: последовательная анархистская позиция не была ли бы здесь гораздо лучше? Государство, в соответствии с замыслами либералов, конечно, не ликвидируется. Но оно лишается собственной сущности. В этом и выражается «отказ от государственной идеи». Государство у либералов лишается собственной сущности и превращается в некий служебный агрегат, в техническое приспособление (обслуживающее частные интересы). Либеральное государство — это нечто мертвое и бездушное. Это — средство комфорта, нечто из разряда «удобств». Однако, в этом-то и заключается опасность. Государство как «удобство» — значительно опаснее государства как «роскоши», т. е. государства как духовного и культурного явления. В первом случае это — техническое приспособление, ориентированное на низшие потребности и низшую природу человека, во втором — выражение человеческой идеи. Но все, что несет в себе отказ от духовной сущности, увеличивает подверженность мира техническому манипулированию.

Лишая государство духовной сущности, либералы, хотя бы и невольно, придают ему технической характер, делая, тем самым, решающий шаг навстречу опасности, с которой намерены бороться.

Государственная идея — связана с духовно-органическим представлением о государстве, устранение же ее запускает в оборот процесс его машинизации, достижение которым своего логического конца — лишь дело времени. А итог этот, который маячит не за горами,— бездушный и бессмысленный бюрократический молох, движимый лишь инерцией и мелкими устремлениями маленьких людей, образующих его чиновничество,— кажется, и называется «тоталитаризмом»? Следует заметить, что — как интуитивно ясно — абсолютная «прозаичность», полное отсутствие какого-либо «мессианизма» не мешают бюрократической системе стремиться подмять под себя всю окружающую жизнь. Поэтому этот «молох» будет вполне всеобъемлющим, от него не скроется ничто. Ибо, добавим, та же концепция, которая направляет государство к выполнению «тоталитарных функций», приуготавли-вает все существующее для того, чтобы стать его жертвой — объектом манипулирования...

Разумеется, многие признаки тоталитарного конца, ожидающего либеральное начало, дают о себе знать уже на ранних стадиях процесса. Среди таких, ближайших последствий отказа общества от государственной идеи (или, что то же самое, от идеи державно-патриотической, имперской) — то обстоятельство, что в нем становятся лишними и даже инстинктивно подозрительными и неблагонадежными люди «большого калибра», которые по

своему духовному масштабу, по уровню присутствующей в них духовной силы, являются ее потенциальными носителями. Наиболее благородная и гордая, в истинном смысле слова высшая часть человечества (его самые духовно сильные представители, уцелевшие к началу либеральной эпохи) лишается либерализмом адекватного рода деятельности и, по существу, отсекается от жизни, а в дополнение ко всему, делается жертвой постоянного и целенаправленного террора со стороны «маленьких людей». Линия на измельчение, усреднение и ослабление человека, являющаяся «генеральной линией» «свободного» буржуазного общества, проводится с не меньшей твердостью, чем знаменитая «линия партии», осуществлявшаяся в России во время оно. С некоторых пор все должно работать на то, чтобы не дать зародиться в человеке «опасным мыслям».

К этой злобной тирании маленьких людей против больших, обычной черте «цивилизованных обществ», либерализм прибавляет еще и распространяющийся вместе с его господством всепроникающий пессимизм. Государственная, имперская идея является наивысшим на земле символом духа и жизни, главным символом духовно-жизненной силы. Соответственно, ее отрицание (т. е. либерализм) становится — просто не может не стать — символом смерти, вырождения, непросветленного распавшегося существования, символом торжества хаоса и бессилия. Значение этих символов бессознательно ощущается всеми. Отсюда — нигилизм и пессимизм, делающиеся столь расхожими с наступлением либеральной эпохи.


ПРИМЕЧАНИЯ

1 Пожалуй, было бы полезно ввести эти размышления, записанные в начале 1993 г., в их общественно-политический контекст. А сегодня нужно даже расширить представление о том, что здесь имеется в виду. За прошедшее время идеологи нынешнего режима существенно продвинулись по намеченной еще тогда стезе, достигнув больших успехов в деле симуляции «общественного недовольства». Выпады отдельных «либерально мыслящих личностей» с осуждением «аппаратизации» победившей в августе демократии начались уже в сентябре 1991-го. В начале 1992-го к ним прибавился целый хор знатоков экономической теории, решивших поучить оной неумеху Гайдара (в период, предшествующий «шоковому январю», эти умники, прекрасно зная о его планах, или молчали, словно набрав в рот воды, или же наперебой заклинали «президента и правительство» оставить «разговоры» о «переходе к рынку» и поскорее приступить к «действиям»).

Наконец, в 1993 г. в среде интеллигенции (а у нас все еще господствует точка зрения, согласно которой если интеллигент — то, значит, сторонник либерализма, демократии и т. д., и т. п.) стало уже общим местом поносить режим за множество разнообразных грехов и ошибок, и даже оформились демократические якобы оппозиционные партии, норовящие противопоставить Ельцину, скажем, Явлинского. Сам же этот пустозвон, обнаруживший разве что редкое умение' выдвинуть себя в нужный момент, но не успевший сделать для блага страны ровным счетом ничего, чтобы претендовать на роль ее руководителя,— выступил с заявлением, что вот он-то и является истинной оппозицией, тогда как «маргиналов», мол, пора, как это и делается во всех цивилизованных странах, «оттеснять на периферию». (Мысль о том, что не может не быть «маргинально» радикальной серьезная оппозиция такому беспрецедентно вредоносному режиму, как ельцинский,— по-видимому, никогда не приходила в Гришину голову) И так далее.

Таким образом, диапазон явлений, которые я подразумеваю, говоря о либералах, выступающих с критикой нынешней власти,— достаточно широк. Он призван удовлетворить все вкусы: кому какую степень оппозиционности и критичности хочется разыграть — такую и выбирай. Единственное, чего мы здесь не найдем — это сомнения в истинности взятых напрокат у Запада идей. Так искусственно выводится из рассмотрения сама суть происходящих в стране процессов. «Либеральные ценности» — вне подозрений. Вот эту-то неприкосновенность я и хотел нарушить в своей книге.

2 Специально для «Ориентации» я хотел бы уточнить только что высказанную мысль (которая получает разъяснение и развитие в предыдущих параграфах книги). Эта мысль справедлива, поскольку либерализм рассматривает человека в первую очередь и главным образом как «частного», маленького, левого «человечка», противопоставленного всем реальностям величия и могущества, и прежде всего, высшей из них (вдохновленной идеей верховной власти) — Государству. Выражаясь совсем элементарно, либерализм навязывает человеку образ «рвача». Человек есть мелкий эгоистичный и расчетливый рвач: так гласит основной постулат либеральной идеологии; такова,та «истина», в которой либеральный Запад видит свое величайшее открытие, и до которой, по его мнению, еще «не доросли» остальные народы; об этой-то самой «истине» и стоит шум во всех со столь важным видом ведущихся разговорах о «свободе» и «демократии»; чтобы, навязать эту «истину» всему миру тратятся сегодня десятки миллиардов долларов, предпринимаются огромные политические, военные и дипломатические усилия. Кстати, надо сказать, что в России они увенчались полным успехом. Это мы и наблюдаем вокруг.

Итак, либерализм рассматривает человека в отрыве от всего, в чем он (человек) преодолевает себя в качестве «маленького», возвышаясь (в этом преодолении) до религиозно-имперского, державного самосознания единой высшей, организующей реальности бытия (которое я называю «правым» сознанием). Будет совершенно верно сказать и следующим образом: либерализм принципиально отрицает в человеке трансцендентное измерение — материализует его. Причем важно уточнить еще и вот что. Человек, вообще говоря,— «открыт», и все либеральные «идеи» ни в коей мере не являются констанцией некой «объективной истины». Они отражают собственную злую волю носителей данной идеологии. Это — воля к умалению человека, к низведению его в хаос и небытие.

На протяжении долгого времени было принято считать, что либерализм (и вообще западная цивилизация) «возвышает» человека за счет Бога (т. е. отрицая Бога). Сегодня, наконец, должно быть осознано, что это представление является чересчур упрощенным и поверхностным. Ибо как можно «возвышать» человека (или что бы то пи было еще), отрицая при этом сам принцип возвышения — принцип Высоты, Величия, Власти? Вместе с Богом отрицается само вертикальное измерение, следствием чего является обвал, крушение всего мира культуры и человека в исходную трясину хаоса-небытия (уровня максимальной энтропии, всеобщего и тотального равенства). А для идеологов цивилизации (т. е. того, что остается вместо культуры, в качестве ее технико-механического суррогата) крайне характерным является признание «фиктивности», «условности», призрачности ее установлений. Цивилизация есть гигантская ложь, гигантская фикция, и ничего больше.

Либерализм — сущностно атеистичен. Но именно поэтому он также и сущностно античеловечен. Либерализм отрицает в человеке высшее (духовное) начало, принципом которого является Бог, а манифестацией (произведением, воплощением) — Государство. Без Бога нет человека — есть только машина, техника, автоматизм бессмысленного исполнения и рабоства. Как раз к этому и ведут дело либералы, практически неспособные бороться с растущей бюрократизацией своих обществ.

Обновлено 14.07.2011 18:55
 
 

Исторический журнал Наследие предков

Фоторепортажи

Фоторепортаж с концерта в католическом костеле на Малой Грузинской улице

cost

 
Фоторепортаж с фестиваля «НОВЫЙ ЗВУК-2»

otkr

 
Фоторепортаж с фестиваля НОВЫЙ ЗВУК. ШАГ ПЕРВЫЙ

otkr

 
Яндекс.Метрика

Rambler's Top100