Книги

Русь-Росия-Московия: от хакана до государя. Культурогенез средневекового общества Центральной России

ББК63.3(2)4+71 А 88

Печатается по решению редакционно-издательского совета Курского государственного университета

Рецензенты: Л.М. Мосолова, доктор искусствоведения, профессор РГПУ им. А.И. Герцена; З.Д. Ильина, доктор исторических наук, профессор КСХА

А 88 Арцыбашева Т.Н. Русь-Росия-Московия: от хакана до го­сударя: Культурогенез средневекового общества Центральной Рос­сии. - Курск: Изд-во Курск, гос. ун-та, 2003. -193 с.

ISBN 5-88313-398-3

Книга представляет собой монографическое исследование этно­культурного и социально-государственного становления Руси-России, происходившего в эпоху средневековья в центре Восточно-Европейской равнины - в пределах нынешней территории Централь­ной России. Автор особое внимание уделяет основным этапам фор­мирования историко-культурного пространства, факторам и циклам культурогенеза, особенностям генезиса этнической структуры и типа ментальности, характеру и вектору развития хозяйственно-экономической и социально-религиозной жизни, процессам духовно-художественного созревания региональной отечественной культуры в самый значимый период ее самоопределения.

Издание предназначено преподавателям, студентам и учащимся профессиональных и общеобразовательных учебных заведений, краеведам, историкам, культурологам и массовому читателю, инте­ресующемуся историей и культурой Отечества. На первой странице обложки - коллаж с использованием прославлен­ных русских святынь: Владимирской, Смоленской, Рязанской, Федоровской и Курской Богородичных икон.

На последней странице обложки - миниа­тюра лицевого летописного свода XVI в. (том Остермановский П., л.58 об.): «Войско князя Дмитрия выезжает тремя восточными воротами Кремля на битву с ордой Мамая».

© Арцыбашева Т.Н., 2003

© Курский государственный университет, 2003

 

Русь-Росия-Московия: от хакана до государя. Культурогенез средневекового общества Центральной России

Журнал «Ориентация»

Полезные ссылки


Северная Корея

Наследие трубадуров PDF Печать E-mail
Автор: Олег Николаевич Носков   
17.07.2011 13:09

ЭЗОТЕРИКА И КУЛЬТУРА


(о религии Любви как духовном истоке западноевропейской научной рациональности)

«Здесь — заповеданность Истины всей. Вечная женственность Тянет нас к ней».

И.Гёте (из «Фауста»)

...Древняя легенда гласит, будто Орфей, которого считают предтечей античных философов, бросился на поиски истины, будучи охвачен горем из-за безвременно ушедшей Эвриди-ки, своей возлюбленной. Трагическая любовь и поиски истины — случайно ли это? Современное прагматическое сознание отрицает такую связь, полагая, что между холодным разумом и пылкой страстью нет ничего общего: «любовь» — личное дело мыслителя, не влияющее совершенно на его рассудочность, на всю сумму методов и средств, которые он использует в своем познавательном процессе. Однако часто ли мы задумываемся над тем, какая сила заставляет мыслителя включаться в этот «познавательный процесс»? Что притягивает его взор к этому миру, и что в конце концов является причиной создания тех самых разумных методов, без которых так долго умели обходиться, и в которых почему-то непременно возникла такая надобность? Почему знание все-таки вышло за стены монастырей и из религиозного стало светским? Откуда появилась тяга утверждать истины непременно от своего лица? Куда могло подеваться смирение, и откуда вырвался этот мятежный разум, ставший сам для себя авторитетом и господином? Безусловно, что для этого должен был быть какой-то подлинный стимул, ибо глупо и даже в высшей степени бестактно говорить о каком-то неожиданном «поумнении» — как будто до этого умудренные духовным опытом люди были непроходимыми тупицами по сравнению со своими «рациональ-номыслящими» хулителями.

Что в свое время заставило Фауста исследовать «тайны бытия»? В начале он предстает трепетным христианином, уважает Церковь и почитает Святое Писание, но в итоге обращается к магии и связывается с нечистой силой. Роковую роль в этом, как мы помним, сыграла его «вторая душа» — та, что «жадно льнет к земле всецело». Вот этот пьянящий «дух земли» и делает судьбу Фауста трагической. И, конечно, не случайно возникает в этой трагедии образ Маргариты — собственно, то первое, к чему так страстно потянулся искушаемый сатаной Фауст.

Чего добивался он? — могущества, силы, господства. Стремление явно не богоугодное, и грешница Маргарита играет здесь далеко не последнюю роль, хотя автор трагедии — гениальный Гете — слишком мало сделал для того, чтобы это стало хорошо понятным.

Дама Сердца кажется неуместным компонентом в деле рассудочного познания лишь в силу того обстоятельства, что обывательское воображение наделило «трезвых» мыслителей сухостью и бесстрастностью, отстранив, таким образом, тот океан чувств, которым переполнена душа любого «искателя истины». И это обманчивое представление, которое, кстати, создается самими же «искателями истины», стало настолько распространенным, что даже превратилось в некий научно достоверный факт. Конечно, любой признает, что ученым и философам «ничто человеческое не чуждо», но при этом каждый считает, что это «человеческое» никоим образом не определяет так называемую «трезвую» мысль и разумные методы, в сумме своей составляющие «научное мышление». Какой ученый будет рассуждать о том, что искушение способно направить человека на стезю рационального познания, вызвав в нем тягу делать открытия и распалив необычайно жажду самоутверждения? Сколько христианских подвижников сошло с пути богопознания и устремилось на Природу, отринув непререкаемые авторитеты и сделав свой дерзкий разум единственным проводником на пути к вожделенной «Истине». Значит ли это, что и у них, как у Фауста, была своя темная сторона души, за которой скрывалась какая-нибудь Маргарита или Бог знает кто еще?

Одержимость страстью, или послабление искушению — вот то, что отличает философа или ученого от истинного религиозного подвижника. Вольтер где-то писал, что знаменитый Ньютон за всю свою жизнь не познал ни одной женщины. Однако ведь Ньютон не был христианским подвижником, а оставался в миру и вел, собственно, мирскую жизнь, хотя и считал, что «танцевать — значит показывать себя дураком» (один из его афоризмов). Как человек, Ньютон был угрюм и даже жесток (существует версия, будто он, будучи лордом, принимал участие в пытках преступников). Значит, этот великий гений был далеко не бесстрастен, и не переплетается ли эта страсть самым тесным образом с его увлеченностью магией и наукой (почти все как у Фауста)? Будь Ньютон с самого начала каким-нибудь монахом или священником — с теми же самыми психическими задатками, то кто его знает, может из него вышел бы очередной Роджер Бэкон — монах, увлечённый естествознанием и математикой. Вспомним из «Собора Парижской Богоматери» Виктора Гюго: несчастный угрюмый каноник признаётся Эсмеральде в том, какая безотчётная страсть вынуждала его заниматься наукой; наука была для него мнимым уходом от мирских соблазнов, которые всё-таки неудержимо притягивали его к себе, а потому он не удаляется насовсем из мира и с вожделением взирает на него. Родной брат этого каноника — беспутный школяр — как бы персонифицирует его темную, «земную» фаустовскую душу.

...Само европейское средневековье дает образец такого вот душевного раздвоения. Борьба между всецелой преданностью Богу и всецелой преданностью земле намечается уже с первых времен западноевропейской истории, и в итоге последняя, как и в случае с Фаустом, одерживает победу. В контекст этой борьбы вплетаются не только раздоры между духовной и светской властью, но и овеянные ореолом романтики бесконечные рыцарские дилеммы о служении королю или Даме Сердца. И конечно же, многочисленные философские баталии, в коих сквозит та же тема служения, также отражают эту борьбу.

Великий спорщик средневековья — Пьер Абеляр — известен нашим современникам не столько своей философией, сколько своим несчастным романом с Элоизой. Этот отпрыск древнего рыцарского рода, реализовавший свой воинственный дух на поприще диалектики, вряд ли бы предпочел божественную милость любви своей Дамы Сердца. Трудно спорить об этом, но разум, поставленный выше веры, свидетельствует за себя. Противник Абеляра — Бернар Клервосский — такой же выходец из военной аристократии, не стяжал славу искусного спорщика, но зато доказал бесконечную преданность своему Верховному Сюзерену — Богу — за что и стал Святым Бернаром. Для этого сурового монаха нет несчастной любви, и вместе с ней нет мятежного разума и изощренной диалектики. Он — мистик, искусству спора противопоставивший завещанное апостолами искусство жизни.

...Есть в этих двух образах что-то символическое: неистовый бунтарь с его трагической любовью к Даме Сердца и смиренный праведник с его возвышенной любовью к Богу. Их противостояние — это целая мифологема, символ раздвоения европейской души. И при этом мы видим потрясающие соответствия: если со смирением праведника неизменно возникает образ Бога, то самонадеянному разуму вдруг начинает сопутствовать образ Прекрасной Дамы. Да и может ли быть иначе? Ради чего ломали копья славные рыцари, ради чего добивались славы и почестей, как не ради любви своей Дамы Сердца. И что в конце концов вынуждало самонадеянных философов ниспровергать высшие авторитеты и стремиться к известности, как не та же затаенная страсть к какой-нибудь Прекрасной Даме. Только не стоит думать, что все это какое-нибудь банальное влечение. Это влечение имее, под собой собственную мрачную метафизику, за которой тянется шлейф религиозной традиции, уходящей в глубокую древность.

* * *

Куртуазная культура средневековья сложилась не как праздная забава европейской аристократии. За образами Прекрасной Дамы, воспетой трубадурами, скрывалась Божественная София, Непорочная Дева Мира, Изида или Деметра — какая, в сущности, разница? Куртуазия — это идеология религиозного культа, оппозиционного ортодоксальному христианству, а не проявление мимолетных страстей пылких рыцарей. Что значит «воспевать» Прекрасную Даму, если язык человеку дан для восхваления Бога? Так, во всяком случае, учит истинное христианство. В связи с этим безудержная любовь рыцарей к своим Дамам Сердца, ради которых они готовы были истреблять даже своих собратьев, не укладывается в каноны этого вероучения. Шопенгауэр в своих «Афоризмах» недоумевал по поводу того, почему это рыцарский кодекс чести требует смывать обиды кровью. И на фоне христианской этики, требующей прощать ближнему, это действительно странно. Объяснить это можно лишь тем, что под завесой из христианской атрибутики скрывался иной религиозный культ.

В оккультной литературе по этому поводу упоминается о религии Любви, имевшей широкое распространение в эпоху средневековья и дожившей, судя по всему, и до наших дней. Считается, что основателем этой религии был легендарный философ и проповедник Манес, прозванный в свое время «сыном вдовы». Более известная под названием манихейства, эта религия стала источником многочисленных ересей средневековья, включая сюда доктрины катаров и альбигойцев, а также «веселую науку» трубадуров.

В то же время манихейство не является какой-то оригинальной концепцией, а является определенной версией уже существовавшего издревле и широко известного религиозного культа.

Примечательно само прозвище Манеса — «сын вдовы» Считается, что так его прозвали потому, что в молодости он был выкуплен из рабства богатой персидской вдовой. Однако это неудовлетворительное объяснение, ибо «сын вдовы» — это некий символический образ, имеющий место в разных тайных доктринах и часто мелькающий в народных сказках. В оккультной мистике Вдова, судя по всему, является одним из эпитетов все той же Непорочной Девы Мира, и в этом названии, надо полагать, скрыта ее подлинная суть, недоступная пониманию профанического сознания. В народных сказках вдова обычно является матерью какого-нибудь ловкого честолюбивого авантюриста, который в аутентичной версии, вполне возможно, был цареубийцей или даже отцеубийцей (примечательна в связи с этим сказка «Золотое кольцо», главный герой которой — вдовий сын Мартынка — злобный чернокнижник и прообраз революционера). В гесиодовской «Теогонии» богиня-Мать провоцирует детей выступить против их Отца, рискуя тем самым обречь себя на вдовство. Иными словами, «Вдова» может символизировать антагонистически настроенное женское начало, стремящееся к доминированию, к превосходству над мужским началом. В этой ситуации сын выступает как некое орудие своей матери, которым та умело манипулирует.

Это, конечно, пока только что предположение, однако нет никаких сомнений, что образ вдовы имеет в оккультных и тому подобных учениях какое-то символическое значение, как, разумеется, и «сын вдовы». Богиня Изида — основной символ оккультизма — представлена в древнем мифе как безутешная вдова, оплакивающая смерть своего супруга Осириса. От него она (причем, от мертвого) рожает сына Горуса. Горус, таким образом, как бы становится сыном вдовы и начинает длительную борьбу со «злым богом» Сетом. Последнее обстоятельство весьма примечательно, поскольку как-то перекликается с центральным моментом манихейской доктрины: «Мать Жизни» порождает первобытного человека-христа, который вступает в борьбу с «дьяволом» — представителем сил мрака; борьба эта так же (как и в древнеегипетском мифе об Исиде и Осирисе) носит довольно продолжительный характер, начинаясь с неудач; в конце концов непоглощенная материей часть этого «христа» посылает на землю Духа-Утешителя в лице самого Манеса. Таким образом, вполне прослеживаются определенные аналогии между культом Изиды и манихейской религией, что свидетельствует о едином истоке их происхождения. При этом «сын вдовы» есть некое символическое обозначение вполне конкретной метафизической категории. Особую значимость представляет здесь борьба со «злым богом», олицетворяющим некий деспотический произвол. Как мы знаем, эта борьба легла в основу манихейской стратегии и в эмпирическом плане отразилась в стремлении последователей данного учения ликвидировать существующую официальную церковь, а равным образом и всю традиционную социальную иерархию. Интересно, что теософисты, происхождение которых имеет тот же исток, излили немало гнева (из уст госпожи Блаватской) по адресу католической церкви и, конечно же, самого папы, ставшего с определенных пор аналогом древнеегипетского Сета.

Таким образом, подчеркнем еще раз, что куртуазная культура выросла на почве определенного религиозного культа, изначально враждебного христианству. Прекрасная Дама возникает не просто как светский каприз, а как метафизическая сущность, способная вытеснить из сознания образ Бога, а стало быть и внести существенный диссонанс в сложившуюся духовную практику богопознания. Пробуждение рациональной мысли явилось не следствием какого-либо «поумнения» или просветления сознания, а следствием весьма отчетливой перестановке духовных, ценностных ориентиров. Бернар Клервосский ничуть не глупее и не «темнее» Пьера Абеляра, однако он смирил свой разум перед силой и величием Божественного Авторитета, тогда как последний сделал из своего разума орудие борьбы ради собственного самоутверждения. Это вытекает из того, что служение небесному Богу Отцу требует смирения (что, кстати, подчеркивал сам Святой Бернар), в то время как служение Прекрасной Даме (она же — София, Изида, Непорочная Дева Мира) неизменно сопровождается тягой к самоутверждению и, как следствие, враждой. Конечные цели и в первом, и во втором случае вполне ясны: идущий путем богопознания, служения Богу Отцу становится наследником Неба (по выражению Фомы Кемпийского), в то время как адепт религии Любви стремится к своему кратковременному триумфу в этом мире. Как тут не вспомнить (касательно второго случая) описанный Робертом Грейвсом культ Великой Матери, в древние времена распространенный по всей Европе: супруг жрицы добивается мимолетной славы и мимолетного господства ценой собственной жизни. Рыцарские романы и вообще куртуазная литература средневековья передают ту же атмосферу: борьба за руку и сердце какой-нибудь Прекрасной Дамы, кратковременное счастье и, чаще всего, печальный, трагический финал. Причем трагический пафос, надо заметить, создает в данном случае особую привлекательность, придавая сюжетам тот чарующий оттенок, который и по сей день вдохновляет современных романтиков. Удивительно то, что осознание скоротечности земной жизни и призрачности счастья в этом мире не только не охлаждало пыл средневековых адептов Любви, но наоборот, вводило их в какой-то мистический экстаз — в чем мы обнаруживаем свидетельство их религиозного рвения. У нас нет здесь возможности вдаваться в подробности куртуазной этики, важно лишь подчеркнуть, что переориентация сознания на этот мир со всеми вытекающими из этого последствиями (включая сюда и тягу к самоутверждению, и борьбу с господством высших авторитетов) явилось следствием установления господства религии Любви — с соответствующей ей системой ценностей и изначальными духовными установками. Весьма красноречиво в этой связи признание оккультистов, будто София была невестой великих философов — все это также вписывается в парадигму данного культа: борьба за утверждение собственного имени, миг славы и трагический финал (найдите хоть одного «нетрагического» гения).

Вполне вероятно, что манихейская доктрина, имеющая восточные корни — египетские (александрийские) и иранские (Манес, подобно Пифагору, Платону или Блаватской, много путешествовал по свету в поисках тайных знаний), могла попасть на вполне подготовленную почву, ибо европейцы (имею в виду кельтов и германцев) были когда-то знакомы с аналогичным культом «Непорочной Девы Мира». Насколько древние верования воинственных северных племен были схожи с изощренной восточной метафизикой, судить пока сложно. Однако ясно то, что сама идея борьбы за любовь Прекрасной Дамы, при которой вполне допускалось пренебрегать вассальными обязанностями перед своим сюзереном — если только этого требовал долг Любви, имела, вне сомнений, европейский исток. Восточная метафизика сделала, так сказать, философское обобщение, спроецировав привычный стереотип поведения на более широкий план. Трубадуры своими стихами не только тешат самолюбие надменных сеньоров, которые теряют всякий священный трепет перед монархами, но, в сущности, закладывают более глобальную установку, отвращая умы от Высшего Авторитета — Бога. Разум мыслителя начинает пробуждаться как тот самый сеньор, теряя священный трепет перед Всевышним и стремясь к самоутверждению, подчеркивая собственную значимость и даже превосходство. Истина, Божественная София мыслится как некая ипостась, а может как супруга само/о Бога, к которой и устремляется этот мятежный философский разум. В любом случае Истина отделяется от Бога и становится неким самостоятельным и самозначимым божественным женским началом. Познание направляется именно на Истину как на конечную цель, причем образ Бога фактически отодвигается на задний план. В этом случае отношение между мыслителем и Истиной чем-то уподобляется любви Тристана и Изольды или Ланселота и Гвиневеры: дерзающий мыслитель пытается стать полноправным обладателем истины — точно так же, как доблестный вассал посягает на супругу своего сюзерена. Разумеется, такие устремления всегда имеют трагические последствия, хотя во всех этих случаях последствия — это как раз то, что с большим пренебрежением отбрасывается как нечто недостойное внимания сильной личности. Возможно, современное человечество никогда не было бы поставлено перед лицом мировой катастрофы, спровоцированной безрассудной деятельностью на поприще науки и техники, если бы научный рационализм не произрастал из этой странной и мрачной этики: миг блаженства в обмен на долгие муки (а может быть и вечные муки). Чего там скрывать, когда и в современной науке господствует этот старый куртуазный императив: стремись к своему торжеству, не думая о той цене, которую ты за это заплатишь.

* * *

Эпоху Ренессанса называют тем периодом, с которого началось так называемое освобождение разума от церковных оков. К сожалению, мы часто воспринимаем такое «освобождение» как закономерный результат какого-то поступательного эволюционного процесса, при этом не догадываясь о том, что как само данное выражение («освобождение от церковных оков»), как и соответствующий ему социальный процесс, отражают основополагающие принципы оппозиционной религиозной стратегии. «Церковные оковы в этом случае принципиально тождественны «оковам материи» манихеев, церковная иерархия во главе с папой соответствует «силам тьмы» во главе с «дьяволом», разум же — божественный, духовный аспект (в западной традиции, как мы знаем, духовность принято отождествлять с разумностью, интеллектуальностью), причем этот божественный разум поглощен «материей» (то есть церковными, «религиозными» предрассудками). Ожесточенная война последователей манихейства — катаров, альбигойцев, богомилов, тех же трубадуров, масонов и т. д. — с традиционной церковью является реализацией в социальных рамках оппозиционной религиозной доктрины. Однако процесс на этом не останавливается, поскольку сознание устремляется дальше, стремясь реализовать изначальные принципы в космическом масштабе, «освободив» от «оков материи» уже весь мир, то есть «преобразив» его по разумному плану (это называется «привнесением божественности»).

Нет сомнений, что гуманизм и натурофилософия Возрождения произросли на почве все той же религии Любви, являясь, по сути, определенной ее версией. Не удивительно, что на пороге Возрождения стоят такие имена, как Данте Алигьери и Франческо Петрарка. Оба, безусловно, — адепты религии Любви, чьи Беатриче и Лауры символизируют, судя по всему, все ту же Софию, Непорочную Деву Мира. Гуманистические интерпретации христианства по своему общему замыслу определенно напоминают манихейскую доктрину — об этом, во всяком случае, красноречиво свидетельствуют сильные пантеистические и антропоцентрические тенденции: природа, на которую переносятся божественные атрибуты, в определенной мере уподобляется манихейской «Матери Жизни» (а стало быть, и Софии), активный же человек-творец, «гений» гуманистов, аналогичен в таком случае сыну «Матери Жизни», первобытному человеку-христу. В антропоцентрической философии Возрождения человек уже рассматривается как дитя Природы («Матери Жизни») и носитель разума («божественности»); он, человек, задавлен враждебной окружающей средой («материей») и стремится к полному раскрытию своих творческих возможностей («освобождению» от «материи»). Эта метафизическая схема, корнями уходящая в самые древние религиозные культы, легла впоследствии в основу различных эволюционных учений, которые ныне признаются «научно достоверными».

Таким образом, пресловутое «освобождение разума» есть на самом деле прорыв оппозиционной религии через заслон ортодоксальной христианской догматики. Вопреки распространенным ныне обывательским представлениям, тяга к познанию окружающей действительности, которой были одержимы мыслители той эпохи, проистекает не из пресловутой «общественной практики», а возникает на определенной метафизической основе, которая, в свою очередь, является неотъемлемой частью вполне конкретного культа. Само стремление познать Природу не выводимо ни из каких социальных нужд того времени. Учтем, что в данном контексте Природа, на которую перенесены божественные атрибуты, фактически отождествляются с Непорочной Девой Мира, Софией, «Матерью Жизни» и т. д. Познание Природы и познание истины в данном случае сводятся к одному и тому же. И если Истина персонифицируется в конкретный женский образ (та же София, Непорочная Дева Мира), то эротическая подоплека такого познания вполне очевидна. В этом не дают себе отчет современные ученые — по причине своей эмпирической огрубленности, однако более утонченные, мистические натуры позднего средневековья характеризовали свои увлечения, мне думается, не столь уж прозаично, как этот происходит теперь. Истина для них — это не какой-то плоский «объективный закон», но предмет трепетного религиозного почитания. Интересно отметить, что красочные и довольно натуралистические Мадонны Леонардо да Винчи вполне согласуются с его увлечением естественными науками (Леонардо да Винчи, как известно, был одним из создателей нового естествознания). И именно этот странный религиозный культ ведет в итоге к известному рационалистическому безбожию: мыслитель как бы ставит себя на место Небесного Отца, стремясь овладеть его божественной «супругой» — Истиной. Отсюда и проистекает богоборческий пафос современной науки. Примечательно, что Манес — «сын вдовы» — в своем учении отодвинул в сторону Небесного Отца, сделав акцент на «Матери Жизни» и конечно же — на ее сыне — первобытном человеке-христе. Также весьма примечательно, что сам Манес выступает как одно Из воплощений этого «человека-христа». Впечатлительный читатель вполне может уловить в таких доктринах проблески так называемого эдипова комплекса, тем более что весьма настораживает, когда Непорочная Дева Мира, «Мать Жизни» поевращается в «невесту философов» или Прекрасную Даму. Правда, вряд ли мы в таких случаях сталкиваемся с банальной психопатологией, ибо процесс этот разворачивается отнюдь не на бытовом уровне, а прямо-таки в космическом масштабе. Поэтому рациональную мысль Возрождения вполне можно было бы назвать космической эротикой: активный человек-творец, дитя Природы, стремится познать ее и стать ее обладателем, оттесняя при этом на задний план Бога Отца.

* * *

Сухая и прагматическая мысль Нового Времени не несет, казалось бы, на себе никаких следов религии Любви, полностью оторвавшись от средневековой романтики. Новые философы махнули рукой не только на схоластику, но даже на натурофилософию Возрождения с ее мистицизмом и туманными формулировками.

Тем не менее сухой торгашеский рационализм Нового Времени, вне всяких сомнений, генетически связан с очаровательной эпохой рыцарства и ее культом Прекрасной Дамы.

Напомню, что «научное мышление» особенно бурно развивалось в протестантских государствах, когда уже колыбель Возрождения — Италия — стала страной экзотики. Само протестантство, враждебно настроенное против папства, продолжает, судя по всему, старую манихейскую традицию и самым тесным образом связано с многочисленными сектантскими группировками. Жан Кальвин, например, развивший учение скрытого манихея Августина Аврелия о предопределении, дает, в принципе, свою интерпретацию «активного человека» — того самого, который на современном Западе воплотился в облике так называемых «деловых людей». Узаконенная конкурентная борьба, которая якобы стимулирует развитие западного общества, откровенная ставка на достижение успеха как основополагающий принцип буржуазной этики — все это есть преломление старых куртуазных идеалов сквозь призму торгашеского духа. Наука и философия не ставят уже грандиозных задач в былой изысканной и возвышенной форме — все происходит достаточно буднично и прозаично, без всякой романтики, однако само направление этому процессу было задано в тот минувший романтический век.

Отсутствие всякого эстетизма — вот то, что смущает современных романтиков, когда они обозревают последние три столетия и особенно когда они сравнивают это время с предшествующими эпохами. Действительно, наша рассудочная эра совершенна не эстетична и даже безобразна: в «трезвых» мыслителях последних столетий нет ничего от Тристана и Ланселота, а такой плодовитый и очень рассудочный философ, как Иммануил Кант, сказавший когда-то новое слово в философии, ничуть не был похож на Пьера Абеляра, ни в малейшей степени не познав несчастной любви. Даже последователь Канта — непризнанный в свое время гений философии Артур Шопенгауэр — ведет размеренную жизнью рантье, ехидно посмеиваясь над людьми и «тупыми профессорами». Тесный мирок кабинета и работа на благо «народного хозяйства» и «прогресса» — вот идеи «трезвых» мыслителей рассудочной эры.

Однако вся эта современная безобразность — горький плод былой трагической любви, уродливое дитя безрассудных родителей. Прекрасная Дама оказалась коварной ведьмой, родив чудовище своему ослепленному воздыхателю.

Фридрих Ницше — пламенный романтик прошлого столетия — видел недобрый знак в физическом уродстве Сократа, который, по его мнению, своим сухим рационализмом убил жизнеобильного Диониса. К сожалению, Ницше не допускал возможности того, что этот уродливый рационалист Сократ мог быть закономерным итогом дионисического буйства. Сухой рационализм Декарта, «вселенское чудище» (по выражению А.Ф.Лосева) Ньютона, «геометрическое» сознание Иоганна Кеплера (сына ведьмы), мещанская ограниченность современной философии — все это лишь отчетливое произнесение того, что было зашифровано в таинственной символике предшествующей «эстетической» эпохи.

Об истоках русского космизма

(Дополнение)

После семидесятилетнего господства «научного атеизма» у нашей интеллигенции заметно повысился интерес ко всему «религиозному», «божественному». И так случилось: если где-то встречается слово «Бог», там непременно интеллигенту мыслится «религиозное». При этом «религиозное» нисколько не дифференцируется, а потому получается, что все «религиозники» принципиально вроде бы очень даже схожи.

Именно с такой вот бесхитростной позиции многими воспринимается так называемый русский космизм (в его, разумеется, «религиозном» варианте), который ныне противопоставляют сухой материалистической и позитивистской философии, отмечая при этом его «одухотворенность» и т. д. При этом даже делаются попытки провести параллели между православием и основными идеями космизма. И, надо заметить, наша интеллигенция воспринимает (в силу своей материалистической огрубленности) такие параллели вполне уместными и правильными. Хотя, как это ясно любому нормальному человеку, русский космизм (и русская религиозная философия вообще) не имеет никакого отношения к православию и, мало того, по своим изначальным установкам враждебен ему.

Русская религиозная философия относительно православной традиции — примерно то же самое, что гуманизм относительно западного католичества. Это сразу не бросается в глаза лишь по той причине, что на фоне полного западного безбожия последних двух столетий русская философия с ее апелляциями к христианству выглядит действительно очень «религиозно», «негуманистически». Однако на фоне православия картина резко меняется. Вспомним, что гуманисты эпохи Возрождения совсем не были атеистами, мало того — называли себя истинными христианами и боролись с церковными «извращениями» этой религии. Вся гуманистическая этика пронизана этим «христианствующим» пафосом. Но то же самое наблюдается и у русских космистов. Вл. Соловьев с невероятной самоуверенностью критикует церковников прошлых столетий, не воплотивших, по его мнению, христианский идеал («Об упадке средневекового миросозерцания»). Ту же позицию занимают и его последователи — С.Булгаков и Н.Бердяев. Все они, судя по всему, пребывали в полной уверенности, что понимали христианство лучше, чем Святые Отцы. Все это очень сближает их с гуманистами. А кроме того, и те, и другие настаивают на творческой, активной роли человека, на которого фактически переносятся все божественные атрибуты. В принципе, русские космисты также дают антропоцентрическую картину мира. Главная цель и тех, и других — переустройство космоса, построение рая на земле, «творческое преображение» мира. «Гений» гуманистов и «творческий человек» космистов — в принципе одно и то же. При этом стоит учитывать, что русский космизм — это не просто хилиастическая ересь, но, более того, — оппозиционная религиозная доктрина, корнями своими уходящая в другой, нежели подлинное христианство, религиозный культ.

Мы уже упоминали о связи европейского гуманизма и манихейства, положившего начало религии Любви. Если же гуманизм принципиально схож с русским космизмом, то от последнего, таким образом, нити также тянутся в сторону манихейской религии. Стало быть, между религией Любви и русским космизмом можно выявить некую преемственность. Уместно тут вспомнить «вечную женственность», божественную Софию, на которой были помешаны наши религиозные философы.

Неверно думать, будто русский космизм является неким синтезом православия и европейского рационализма. Разумеется, европейское влияние здесь налицо. Однако корни этого явления можно обнаружить и в нашей почве, учитывая при этом тот факт, что космизм не просто какое-то отвлеченное философское умствование, а целая религиозная традиция.

Для начала мы должны учесть ту простую истину, что русский космизм не довольствуется скромной ролью, подчиненным положением у православных авторитетов, а стремится к самостоятельной значимости, фактически — замене собой православия. Стало быть, русский космизм примерно так же настроен в отношении православия, как на Западе альбигойцы, катары, протестанты и тому подобные — в отношении католичества. Это лишь может означать, что у истоков русского космизма стоит оппозиционный истинному христианству религиозный культ. И в этой связи манихейство как раз подходит на эту роль.

Дело в том, что еще до принятия нашими предками христианства религия Манеса была хорошо известна в европе и проникала на Русь под различными обличиями. Об этом, например, пишет Лев Гумилев в своем известном труде «Древняя Русь и Великая Степь». Считается, что манихейская доктрина является одной из интерпретаций зороастризма (в частности, оттуда заимствован известный дуализм — борьба «светлого» и «темного» начал). В целом же персидское влияние могло иметь место, причем, в более широких рамках, учитывая к тому же принадлежность славян и иранцев к единой индоевропейской расе (славянское слово «Бог» аналогично иранскому «Бага»). Лев Гумилев ничуть этого не отрицает, полагая, что зороастризм (в форме митраизма) был хорошо известен на Руси, о чем свидетельствуют древние упоминания о Белом боге (Белом Свете), находящемся в непримиримой борьбе со злым Чернобогом (демоном Длинные Руки). На этой почве вполне могли прижиться антисистемные (т. е. жизнеотрицающие — по терминологии Гумилева) учения — с присущим им дуализмом (по Гумилеву, здесь достаточно было только поменять знаки, полюса). При этом Гумилев допускает мысль, что учение волхвов, охватывавшее в XI веке Ростово-Суздальские земли, могло быть самой настоящей «антисистемой», по сути своей близкой манихейству. В данном случае Гумилев ссылается на отрывок из известного древнего сказания об истреблении боярином Яном Вышатичем белоозерских волхвов (точнее, странствующих по ростово-суздальским землям проповедников-пропагандистов). Волхвы свидетельствуют о своем учении следующим образом: «Бог мывся в мовнице и, вспотев, отреся ветхом, и сверже с небеси на землю; и распряся сатана с Богом, кому в нем сотворити человека. И сотвори диавол человека, а Бог душу в он вложил» (Русское народное чернокнижие». М., 1991, с.25). Иными словами, человеческое тело имеет «злую» природу, став тюрьмой для божественной души. Это вполне согласуется с манихейской концепцией. Далее волхвы поведали Яну, что их бог «сидит в бездне». Помимо распространенной христианской версии о дьяволе, сидящем в бездне, это определенным образом согласуется с древнеегипетским мифом об Осирисе, который представлен там как царь преисподней, т. е. он так же «сидит в бездне». Возможно, что образ сидящего в бездне божества — символическое изображение поглощенной в «материю» божественности. Так или иначе, религиозные воззрения белоозерских волхвов как-то перекликаются с манихейством и древними восточными культами данного типа.

Примерно до XVIII века по Руси ходила богомильская ересь, занесенная из Болгарии и имевшая, судя по всему, откровенно манихейские корни. Богомилы, в частности, придерживались строгого даулизма, различая двух богов — светлого и темного.

Любопытна еще одна немаловажная и весьма поучительная деталь: богомилы маскировались под христиан, проникали в монастыри, где сохраняли и распространяли свое учение.

Одним словом, манихейство и у нас, в России, имеет глубокие корни. В связи с этим доктринальное оформление русского космизма, маскирующегося под христианство и в принципе враждебного православию, есть, в сущности, идейное восстановление старых культов. В этом плане Н.Федоров — создатель жуткой и ужасающей по своим замыслам философии «супраморализма» — может олицетворять собой какого-нибудь древнего волхва. Федоров изображает из себя трепетного христианина, но, в принципе, по своим духовным установкам он — типичный чернокнижник, мрачный жрец, колдун, стремящийся повелевать природными стихиями. Он везде ратует за жизнь, однако предложенная им «жизнь» практически исключает всякую органическую естественность, превращаясь в синтетический, механически организованный мир.

Известно, что Федоровым восхищались Достоевский и, в особенности, Вл. Соловьев (последний даже называл Федорова своим учителем, как будто тот превосходил христианских подвижников в понимании сути христианского учения). Такой восторг можно как-то объяснить. Достоевский, например, порой довольно вольно интерпретировал христианство, а в молодые годы, вне всяких сомнений, грешил богоборческими идеями. Многочисленные «инфернальные» красавицы, словно ужасные призраки возникающие в его романах, весьма красноречиво свидетельствуют о душевном настрое этого гениального писателя (чего стоит хотя бы его увлечение А.Сусловой — «инфернальной женщиной»!). Правда, умер он как уже раскаявшийся грешник, познавший глубины ада.

Симпатии Соловьева в отношении Федорова вполне понятны. В принципе, Владимир Сергеевич изложил те же идеи, только в присущем ему «высоком стиле». Подлинную деятельность человечества он обозначил достаточно символично и в то же время довольно красноречиво: «свободная ТЕУРГИЯ». Суть этой «свободной теургии» сводится к «преображению» окружающего мира. При этом Соловьев ссылается на довольно простой религиозный постулат, согласно которому человек как божественное существо должен вносить божественность в окружающий мир («Критика отвлеченных начал»). На том же самом, как известно, были помешаны немецкие идеалисты.

В сущности, «преображение мира» вполне равнозначно манихейской идее об освобождении духа из «оков материи». Увлеченность же Соловьева Софией (идея Софии была некогда в ходу у гностиков, довольно близких манихеям) иногда доводила его до галлюцинаций. Известен эпизод из его биографии, когда он, увидев «Непорочную Деву», отправился в Египет. Уж не за Изидой ли? Интересно, что теургия была в ходу у древнеегипетских жрецов.

Вообще, среди русской философствующей интеллигенции начала XX столетия оккультные идеи были в ходу. Факт этот общеизвестен, как, впрочем, и то, что самые известные из них с апломбом настаивали на своей принадлежности христианству. Однако и это — следование соответствующей религиозной традиции, подобно упоминавшимся богомилам. На Западе, например, альбигойцы очень часто прикрывались рясой католических священников, причем инфильтрация альбигойцев в иерархию католической церкви была весьма значительной, что в итоге и сказалось на облике самого католичества.

Что касается России, то и здесь манихейство и ему подобные течения вполне могут выставляться в виде религиозной философии или скрываться под маской православного священства. Русский космизм в этом плане — весьма показательное явление, как впрочем, и видные религиозные философы в обличье христианских пастырей.

Возможно, Запад духовно исчерпал себя, ибо жизненные силы занявшего трон познания эмпиризма ничтожны. Плод трагической любви нежизнеспособен, однако древняя манихейская доктрина стремится вернуть свой былой цветущий облик, и сделать это возможно только за счет малорастраченной духовности тех народов, где еще сохранился традиционный религиозный культ и соответ- ствующий ему жизненный уклад. Во всяком случае грандиозные проекты по «преображению» космоса Запад с его мещанской ограниченностью осуществить не способен. На это могут решиться только народы-идеалисты, в- которых еще не угасла жажда каких-нибудь грандиозных свершений, требующих жертв. Такое «преображение» мира приведет, конечно, к невероятному уродству, после чего жизненные силы человека будут совершенно исчерпаны. Планета превратится в сущий ад, где уже не будет никакого «идеализма». Многие сегодняшние романтики — последователи той же самой религии Любви в различных ее модификациях (от откровенного теософизма Блаватской и смягченной «Живой этики» Рерихов, до академически сдержанного русского космизма) — призывают человечество к очередным «дерзаниям духа». Особенно впечатляюще это получалось у Даниила Андреева в его «Розе Мира». Современные проповедники, откровенно говоря, несколько уступают ему в фантазии. То, что эти «дерзания» будут иметь горькие плоды — понятно любому нормальному человеку, знающему об истинном предназначении земного бытия. Однако адепты Любви рисуют завораживающие картины, очаровывающие иные пылкие сердца так же, как некогда славных рыцарей очаровала красота из возлюбленных. Особенно это симптоматично будет для России, где избавление от материалистического «злого» Сета может начаться с объединения вокруг какого-нибудь Горуса — пылкого сына Непорочной Девы, «сына вдовы». Это — вполне возможно, и это будет нашим последним дерзанием, после которого можно будет забыть о Святой Руси.

Новосибирск. Май 1994 г.

 
 

Исторический журнал Наследие предков

Фоторепортажи

Фоторепортаж с концерта в католическом костеле на Малой Грузинской улице

cost

 
Фоторепортаж с фестиваля «НОВЫЙ ЗВУК-2»

otkr

 
Фоторепортаж с фестиваля НОВЫЙ ЗВУК. ШАГ ПЕРВЫЙ

otkr

 
Яндекс.Метрика

Rambler's Top100