Home Журнал «Ориентация» Ориентация №1 Философия одиночества

Книги

Русь-Росия-Московия: от хакана до государя. Культурогенез средневекового общества Центральной России

ББК63.3(2)4+71 А 88

Печатается по решению редакционно-издательского совета Курского государственного университета

Рецензенты: Л.М. Мосолова, доктор искусствоведения, профессор РГПУ им. А.И. Герцена; З.Д. Ильина, доктор исторических наук, профессор КСХА

А 88 Арцыбашева Т.Н. Русь-Росия-Московия: от хакана до го­сударя: Культурогенез средневекового общества Центральной Рос­сии. - Курск: Изд-во Курск, гос. ун-та, 2003. -193 с.

ISBN 5-88313-398-3

Книга представляет собой монографическое исследование этно­культурного и социально-государственного становления Руси-России, происходившего в эпоху средневековья в центре Восточно-Европейской равнины - в пределах нынешней территории Централь­ной России. Автор особое внимание уделяет основным этапам фор­мирования историко-культурного пространства, факторам и циклам культурогенеза, особенностям генезиса этнической структуры и типа ментальности, характеру и вектору развития хозяйственно-экономической и социально-религиозной жизни, процессам духовно-художественного созревания региональной отечественной культуры в самый значимый период ее самоопределения.

Издание предназначено преподавателям, студентам и учащимся профессиональных и общеобразовательных учебных заведений, краеведам, историкам, культурологам и массовому читателю, инте­ресующемуся историей и культурой Отечества. На первой странице обложки - коллаж с использованием прославлен­ных русских святынь: Владимирской, Смоленской, Рязанской, Федоровской и Курской Богородичных икон.

На последней странице обложки - миниа­тюра лицевого летописного свода XVI в. (том Остермановский П., л.58 об.): «Войско князя Дмитрия выезжает тремя восточными воротами Кремля на битву с ордой Мамая».

© Арцыбашева Т.Н., 2003

© Курский государственный университет, 2003

 

Русь-Росия-Московия: от хакана до государя. Культурогенез средневекового общества Центральной России

Журнал «Ориентация»

Показ ленты новостей

URL ленты не указан.

Полезные ссылки


Северная Корея

Философия одиночества PDF Печать E-mail
Автор: Артемий Геннадьевич Туманик   
27.07.2011 09:17


Река времен в своем стремленьи...

' Державин. Лучше зажечь одну свечу, чем всю жизнь проклинать темноту.

Старинная пословица.

Из дневника молодого Русского

Год 1991-й

Утром — звонок у двери; иду в недоумении, открываю: на пороге — крестящаяся согнутая старуха-нищенка с клюкою, в чёрном старушечьем шушуне, в какой-то шалишке, — закутана, замотана от сильного мороза на улице. Схватил трёхрублёвую бумажку — первое, что попалось на глаза, — сунул в узловатую руку, услышал: «Дай Бог тебе счастья, сынок»...

После этого остатки завтрака — поперёк горла. Сидел, мучался от стыда, боли, жалости и тут же спрашивал себя: жалеешь старуху, — а чем ты богаче её, что есть-то у тебя?!

Мороз на дворе, а солнце уже весеннее. И с каким самозабвенным упоением воробьи галдят!

Господи, ещё одну весну увижу!.. Верю и не верю...

Снился чудесный снегопад, необыкновенно белый, густой, тихий. Ночь прошла спокойно.

В Англии торговля дворянскими титулами превращена в легальный способ обогащения. История нации оказалась короткой... Ведь не столь бедственно упразднение вековых священных символов чести, благородства, заслуг перед отечеством, сколь в рамках закона открытое низведение их до уровня ходового товара. В последнем случае — возврата нет.

Безбожная власть над безбожным обществом, — что может быть ужаснее этого сочетания?

Нравственный закон, если он не опирается на закон веры, неизбежно теряет силу, устойчивость и — гибнет.

«Он с кафедры один свет яркий льёт; Как Пётр Святой, ключами он владеет: Что в небесах, что на земле живёт, — Всё знает он, всё объяснить умеет!»

Преподаватели анатомии, доценты и профессора, с видом скучающих знатоков разъяснявшие мне устройство человеческого мозга и самую природу мысли человеческой, тоже — «всё знали». Разум мой не мог удовлетвориться подобными познаниями, однако, наблюдая своих учителей, я вскоре вынужден был смириться с необходимостью механически усваивать их предмет, так как чувствовал, что люди, изо дня в день тискающие сильными и ловкими пальцами проформалиненный человеческий мозг, выуженный из грязного чана; люди, неумолимые к невежеству студентов, запутавшихся в анатомической латыни, — ни разу во всю жизнь не усомнились в могуществе своей науки, в том, что ею вполне объясняется явление человека. Будучи юн и зависим от этих людей, я их ненавидел; теперь, когда прошли годы, мне их глубоко жаль.

Человек изобрёл атомные часы, погрешность которых составляет одну секунду в миллион лет, — а устроить по-человечески земную свою жизнь до сих пор не в состоянии: парадокс ли это? Наверное, нет, ибо научиться жить по Божиим законам и по своей собственной совести на самом деле — неизмеримо труднее, нежели посредством науки проникнуть в сокровенные тайны материальной природы.

Синий цвет — синева глаз, неба, вечности — любимый мой цвет.

Блок никогда не танцевал, потому что, по собственному его признанию, душа у него была «тяжёлой». И вправду, душа — тяжела...

Чудная погода: свежо, тихо, и снег все сыплется и сыплется с безмерных серых высот...

Глубокой ночью — остророгий оранжево-мутный месяц, уже растущий, издали зорко глядит в окно.

Нет ничего дороже на земле, чем постоянство.

Бог всегда со мною и во мне, потому что всегда, в любое мгновение своей жизни, светлое или тёмное, я помню о Нём, чувствую на себе Его взгляд, слышу над собою Его судящий и милостивый голос.

Любовью к родине обделены лишь вырожденцы: всякий полноценный человек именно в любви к отечеству, в служении ему постигает мир и находит в этом мире свою опору, свой смысл.

Мудрость — гармония — святость: между этими понятиями существует столь явная и

прочная связь, что начинаешь думать об их триединстве.

Слово нельзя заставить служить злу, — лишив чистоты и мощи, унизив и обезличив, его можно лишь убить.

Чем сильнее любовь, тем сильнее нежность; чем сильнее нежность, тем острее печаль. Истинная любовь — это всегда пронзительность печали.

Пошлость и низость суть свойства скота, свойство жя человека есть благородство.

Человек, не научившийся за всю жизнь элементарной грамотности в письме и в устной речи на родном языке, а значит, попросту не способный ни чувствовать и понимать, ни применять человеческий язык, по совершенному моему убеждению, не имеет оснований именоваться человеком.

Полночь. Сижу за столом перед раскрытой тетрадью, смотрю в провал незанавешенного окна: там — над чёрным выступом дома, в глубокой и пустынной синеве одиноко сияет огромная, яркая, лучистая зелёная звезда. Как звать её? Не знаю... Ночь светла, свежа и бесконечно тиха.

Искренняя натура, искренняя душа — всегда неповторимы. Неповторимости в мыслях и деяниях, таким образом, прежде всего потребна искренность.

Божественная «Илиада»! Как мечтал бы я быть там, у Гомера!..

Чёрно-синие сумерки и розовый перламутр зари. Стихает городской рёв, и ветер всё более свежеет, волнует обманчивой чистотой... Дышать можно. И можно жить?

«Талант», находящийся на уровне смутного инстинктивного влечения, неосмысленный и неодухотворенный, не достоин человека и стоит неизмеримо ниже любой человеческой посредственности и даже бездарности.

Совершенная пустота в чувствах, мыслях, поступках... Бессмысленно и бесполезно проведён день, и это — тогда, когда именно каждая минута дорога, — даже если считать единственной и по-настоящему важной жизнью те невероятные глупости, которые я почему-то обязан с великим упорством совершать...

Как это ясно и просто: одиночество; то есть я — один, и никто из окружающих меня людей никогда не узнает и не поймёт того, чем и ради чего я живу, — не узнает и не поймёт, сколько бы они, люди, ни хотели этого, сколько бы я сам ни бился-разбивался, пытаясь рассказать, раскрыть, разгадать себя!

Что есть дух?

Дух есть совершенство свободы.

Истину возлюбит лишь тот, кто её утратит. То есть верно: «что имеем — не храним, потерявши — плачем».

Тюрьмы и дворцы строили все властители, храмы Божий — лишь цари.

На родине о Кнуте Гамсуне предпочитают не говорить, словно и нет на -свете этого имени. «Книги Гамсуна я читала, они мне нравились, но Гамсун-человек для меня не существует, и я довольна, что нет музея в его бывшей усадьбе», — это слова норвежской женщины, случайной прохожей...

Каждый вечер из своей комнаты я слышу благовест. Вот сейчас, в эту минуту, он звучит особенно сильно, ясно, гулко... Вот смолк одинокий колокол, и тут же родниковым перезвоном рассыпались вдали в вечернем воздухе весёлые колокольцы!..

Чудится мне, эта музыка безраздельно царит над миром...

Чудится?

Но ведь так и есть, и так будет вовеки!

Дачные розово-рассыпчатые пионы и лилова-то-бардовые бархатные турецкие гвоздики, благоухающие на весь дом, — всё это прекрасный, волшебный, любимый, но — безнадёжно отдалённый и отделённый от меня мир...

Тот человек свободен, которого нельзя ни купить, ни напугать. (Чужая мысль).

Моё детство — это открытый мне во спасение и в великую обязанность бесценный мир, это исчезнувшая когда-то и всё-таки зримо и незримо сущая Россия. Я жив своим детством, жив Россией.

Слабость веры и горячий зуд честолюбия лишают человека спокойствия и уверенности на земном пути.

Классическая культура Европы многим обязана гению просвещённого простолюдина. В самом деле, к каким сословиям по рождению принадлежали Гёте и Шиллер, Шекспир и Мольер, Моцарт и Бетховен?

Русская классическая культура, в отличие от европейской, есть, за малым исключением, культура дворянская.

Разумеется, при желании легко найти и использовать по своему усмотрению причины подобного различия, однако действительность, состоящую в совершенно исключительной роли в истории России её высшего сословия, едва ли кто станет оспаривать

В ужасе окружающего мира — каких страшных усилий стоит мне непрерывное отстаивание жалких частиц подлинной моей жизни, подлинного моего мироощущения и миропонимания!

Что заставило Печорина совершить убийство? Ненависть? Но он, способный лишь «презирать», мог ли ненавидеть? Тем более того, кто был жалок и прежде, а теперь — вовсе раздавлен унижением. Презрение? Но разве из презрения решаются на убийство?

Последние слова Грушницкого во время поединка вдруг переменили Печорина, который, не будь их, наверное не стал бы и целить в противника. И единственным чувством, порождённым этими словами, — отчаянными словами безумца, — был страх. Невольный, мгновенный, не способный удержать в подчинении душу, но — страх, страх за свою жизнь перед ужасом смерти.

Так убийство Грушницкого явилось падением и неискупимым грехом Печорина.

Если смерть естественно завершает человеческую жизнь, то есть причины и обстоятельства её логически и сущностно связаны с содержанием жизни, — такая смерть должна приниматься легко и спокойно, более того, приниматься радостно, ибо нет на земле высшего счастья, чем та смертная истома, дорогою и приготовлением к которой была вся минувшая жизнь. Лишь смерть нелепая, смерть позорная, не достойная человека, его трудов и страданий, обнажающая напоследок его духовную и физическую немощь, остаётся подлинной человеческой трагедией.

Цельность и широта — вот важнейшие свойства личности. Образованность, во-первых, не обладает самостоятельной ценностью, во-вторых, всегда слишком относительна, почему и является качеством второстепенным.

Велик и достоин преклонения тот исследователь, который в инфузории под стеклом микроскопа открывает и постигает Вселенную. Но что способна разглядеть в этой капле жизни современная, технически и информационно перегруженная наука, познание вечных истин принесшая в жертву утилитарным целям цивилизации?

То, что потеряли прадеды, деды, отцы, потеряли и мы. И каждая новая наша потеря неизбежно становится потерей и наших потомков, ибо мы, по воле судьбы, в силах сохранить уцелевшее, но не вернуть утраченное.

Сегодня мне исполнилось 25 лет.

Четверть века прожито без всякого оправдания и — без сколько-нибудь основательных обещаний на будущее...

Жизнь, не оправданная ни одним истинно достойным её дара поступком, есть тяжкий грех; грехи же в Божьем мире должно замаливать, а не поминать за праздничным столом.

Жизнь человека не самоценна; она неизбежно теряет смысл вместе с тем, как рушится и уходит в небытие то, частью чего был создан и жил на земле человек.

— Живи, познавай, трудись, будь тем, кем ты так страстно мечтал быть!

Не хочешь? Не можешь? Отчего?

Ты стонешь, что тебе не хватает воздуха, человеческих глаз и голосов? Что в данных тебе времени и пространстве талант, душевная чистота, искренность не имеют ровным счётом никакого смысла?

Да, наконец я вижу, что достиг желаемого! Я чувствую, как жутко тебе теперь, ведь даже мне нельзя существовать без цели и смысла.

Знай же: ты не нужен никому, и сам Бог взирает безучастно на то, что я с тобою сделал!

Вечер, велосипедная прогулка. На полях за шоссе сухо шелестит на широком ветру уже вызревший жёлтый овёс. Просёлки не пылят, темны и упруги от только что впитанной влаги. На востоке, на сумеречном небе, головою зарывшись в тучи, выгнулась огромная и чудесно яркая радуга. Прямо против неё, на западе, в густые матово-синие клубы туч, блистая медью, опускается солнце...

Сколько бы ни было у нас, нынешних Русских, желаний и сил, самое большее и самое счастливое, на что мы вправе надеяться, есть обретение своей опоры, заветного своего смысла в качестве почвы, на которой когда-то, даст Бог, поднимутся силы новой России.

Непроизвольные попытки сопоставить прозу Пушкина и Лермонтова всякий раз убеждают меня в том, что внешнее языковое совершенство, то есть совершенство «формы», в обоих случаях находится выше той черты, до которой простирается самая моя способность различать и сравнивать. Если же заглянуть внутрь, то, несомненно, прозаический язык Лермонтова окажется глубже, шире, сложнее языка Пушкина.

...Мысли, мысли — всё об одном; невыносимые, неразрешимые однообразность и тяжесть их тёмным отчаяньем изматывают душу. Ничего, ничего нет во тьме впереди, кроме кошачьих шагов безумия.

Зелёные заросли, флоксы у крыльца, свежесть вечернего воздуха, глубина неба, в которой качался месяц и зажигались первые звёзды, — всё шептало мне: перед тобою — рай. Но рая не было, как не было нигде и самой простой человеческой жизни, прежде бывшей, но когда-то давно превратившейся в мечту.

Казалось, ничего для меня нет привычнее таких мыслей, и всё же тяжко и тошно было сознавать, что даже теперь, в этот сказочный

вечер, я не в состоянии хотя бы на миг обмануться.

Три года назад я сделал первую запись в этот дневник. Три года назад я ещё мог начинать, — сегодня я могу лишь не оставлять.

Когда внизу, на земле, уже темно и смутно синели сумерки, закатное небо вдали светилось из-за туч багрово-розовым холодным огнём. Этот огонь был необыкновенно красив, но завораживал не красотою, но тем, что чудилось в нём,— медлительным, угрюмым и недобрым прощанием.

Екатеринбург: предательство Марта, злодейство Июля, на протяжении десятилетий тяготеющие над нами ужасным грехом, не осознаются, не замаливаются, а словно подтверждаются перед лицом Вселенной всё новыми кощунствами и безумиями...

Верить на земле — кому? Душу понимать и любить — чью? Рука об руку идти — с кем?

Всюду — тьма, грязь, ложь, подлость, зверство, безмыслие и бессмыслие...

Куда идти? Как? И — зачем?!

«Мы, современники революции, имеем огромное, иногда печальное преимущество — видеть дальше и зорче отцов, которые жили под кровлей старого, слишком уютного дома... Наивным будет отныне всё, что писал о России XIX век, и наша история лежит перед нами, как целина, ждущая плуга». (Георгий Федотов).

Решаясь говорить о своей особенной прозорливости, зачем тут же, немедленно опровергать самого себя? В самом деле, при чём здесь «целина» и «плуг», когда очевидно, что половина великого дела уже позади; что слезами, потом, кровью поколений политое поле уже вспахано, засеяно и всходами зеленеет; что вся «дальнозоркость» потребна теперь только на то, чтобы хлеб добрый вырастить и собрать?

Государство есть остов нации.

Способы и средства защиты истины не могут не быть столь же чисты, как сама истина.

Убитый Столыпин жил четверо суток. Убитая Россия жила пять с половиной лет..

Но мёртвые — воскреснут. Ибо невозможное становится невозможным лишь тогда, когда вслед за памятью рассудка умирает драгоценная память сердца; мы же, Русские, по-прежнему помним — все!

Во всём виноваты одни большевики? Нет, не одни. Все во всём виноваты. В таком случае, вправе ли мы

судить большевиков? Да, вправе! Потому что мы

большевиками не были.

С утра дождило, сизое небо темно и тяжело клубилось над кострами тополей, метавшимися из стороны в сторону и рассыпавшими под порывами ветра оранжевые искры. Вырываясь из потёмок затхлого класса, я выбегал на крыльцо и жадно дышал осенним ненастьем. В эти мгновения я всё-таки был счастлив: я понимал, что не разучился ещё чувствовать и любить Божий свет.

1782 год: Иоганн Вольфганг Гёте императорским указом возведён во дворянство. Тем же годом помечено его письмо: «...Тихонько вернулся домой, — читать, перебирать и думать о тебе. Я рожден для жизни частного человека и не понимаю, как судьба могла впутать меня в управление государством и в княжескую семью...»

Словом можно убить человека, но зверя словом не убьешь. Забывший об этом, губит себя, свой дом и свой род.

Трагедия в том, что сколько бы ни было написано новых, божественно прекрасных и мудрых книг, они ни на шаг не приблизят к спасению нынешний одичавший, озверевший мир.

Болезнь отступила — «привкус» её остался; ещё полмесяца ходить «как бы» больным...

Покров Пресвятой Богородицы.

В новорождённом, ослепительно белом снегу — мир в утреннем окне.

«...куда летит и лист лавровый, и лёгкий розовый листок.»

Слушал по радио стихи Дениса Давыдова и впервые ощутил в них силу истинной поэзии.

Сердце разумное — вот величайший дар человеку!

Разграбляется, остервенело разрывается на куски и гибнет последнее, что оставалось у нации, — территория, земля, на которой строилась вся её историческая жизнь.

Но всё же и это — путь не к концу, а у началу.

Россия вернётся, и будущее ее будет великим несоразмерно с силами нашего воображения, наших болезненных надежд.

Я дышу, я мыслю, я всё ещё жив — и потому остаюсь для себя самого сумасшедшей загадкой.

«Он (Император Александр I) был противником и врагом хартий, насильственно вынужденных бунтом и революцией... Вынудивший силою, если сила остаётся на его стороне, редко остаётся доволен вынужденным; можно ли ожидать умеренности от разгоряченных страстей, упоё-ных гордостью успеха? (Н.Я.Данилевский, «Россия и Европа»),

Сказано это в 1867 году, без малого за сорок лет до той роковой уступки «разгорячённым страстям», которая была для России последним шагом к смерти.

В новоснежье, при полной луне — ночь тиха, прозрачна и светится сапфиром. Не зажигаю огня, затаив дыханье, стою у окна и любуюсь ею...

Портреты кисти Ганса Гольбейна Младшего: Томас Мор и Эразм Роттердамский, короли, герцоги, дворянская аристократия, духовенство, простонародье: бесконечно разные, притягивающие и отталкивающие лица, их выражения, взгляды; но при этом все они — живые, живые той далёкой и будто бы чуждой мне жизнью, имя которой — Европа XVI века.

Европейская аристократия, XVI век, — а сколько простых, грубых, далёких от «породы» и даже расовой чистоты лиц! Однако именно это и наполняет их особенно сложным, неповторимым содержанием.

Честолюбие сродни зависти, — такое же опустошающее, омертвляющее душу чувство. Но часто путают с честолюбием — самолюбие, и совершенно напрасно, ибо самолюбие есть чувство положительное и плодотворное, ведь даже порождаемые им муки не убивают, а наоборот, пробуждают в человеке — творца.

О судьбе прадеда — из Пермского областного архива, в ответ на моё обращение:

«...Андриан Григорьевич Туманик родился в Святовольской волости Пинского уезда Минской губернии в 1879 году. Окончил 4 класса гимназии и школу прапорщиков. Служил в царской армии, дослужился до звания поручика. С 20 декабря 1919 года служил в Белой армии. Адмирал Колчак к тому времени фактически потерял управление армией, но в каких именно частях служил А.Г.Туманик, выяснить не удалось. Известно, что в Белой армии он имел звание капитана пехоты. 19 октября 1922 г. Туманик сдался советским властям. В Пермь прибыл в 1923 г. из Екатеринбурга. Проживал по адресу: г. Пермь, ул. Шадринская (сегодня ул. Борчанинова), д. № 36.

Снят с учёта бывших офицеров Белой армии 6 мая 1926 г. На момент снятия с учёта был безработным, но имел гражданскую специальность казначея».

Я не понимаю, что такое «мелочи жизни», потому что ни к чему и внутри, и вокруг себя я не способен относиться как к пустяку, вздору, не достойному внимания души и сердца человеческих. Врождённо серьёзное восприятие мира вырастило во мне сознание непостижимой громадности и значительности каждого его мига, каждого движения и события и связанной с этим

собственной моей страшной ответственности всегда и во всём.

Тютчев и Фет... Их пытались сравнивать; даже непогрешимый Бунин на склоне дней не удержался: повторил что-то тютчевское и воскликнул: «Ну, куда уж тут Фетушке!»

А, между тем, всё-таки есть — куда, хотя бы потому, что замечательных людей если уж сравнивать, то сравнивать не одною стороною их таланта, как поэтов, положим, но — как явления творческой личности.

Только и это — возможно ли?

Живу, словно в карцере сижу: тьма, духота, холод, и говорить оставлено с одним Богом...

Очереди за хлебом: грызня, драки; в мёртвых продовольственных лавках и кошкам жутко. А какая могила — город, едва стемнеет!..

Впервые прочёл полный текст допроса адмирала Колчака. Как же безмерно, как отчаянно одинок был этот человек! Между нашими душами — какая жуткая близость!

Но — может ли быть иначе, если время у нас одно и судьба?

Великий Князь Константин Константинович Романов и Афанасий Афанасьевич Фет — проникнутый страстною верою христианин и упрямый безбожник: что могло объединять этих людей, если мироощущение расторгло?

Подобный вопрос имел бы под собою основания, будь в действительности гениальный великокняжеский наставник тем, чью уродливую маску однажды нацепил и за кого долгие годы стремился себя выдавать (делая это в силу тех же, с течением жизни развивавшихся и обострявшихся, черт характера, коими так ужасно был искажен облик «позднего» Толстого).

Ни минуты жизни без России — без ощущения её, без мысли и боли о ней...

Нет трусливее и подлее тех натур, которым сознание безнаказанности развязывает руки.

Открытие Бога начинается там, где происходит осознание великой ограниченности собственных сил.

Разумом и чувством можно найти Бога, но лишь верою — Его постичь.

Кажется, все страдание, вся боль человечества сосредоточены здесь, в России; и нет Русской боли ни меры, ни конца...

Записал: так просто, а ведь — бездна, тьма в этих словах!..

«...И каждый вечер, когда войско располагалось лагерем в поле, прежде чем люди уснули, являлся человек, который кричал: «Святой Гроб! Помоги нам!» И все кричали вслед за ним и поднимали руки к небу, и плакали. А он снова начинал и кричал так трижды. И все бывали этим сильно утешены...»

«...Но король не мог смолчать о том, что было у него на сердце. И велел он сказать Саладину (это слышали многие сарацины), что перемирие заключается им на три года: один ему нужен, чтобы вернуться к себе, другой, чтобы собрать людей, третий — чтобы вновь явиться в Святую Землю и завоевать её».

Именно потому, что не может погибнуть Христианство, не может погибнуть Россия.

225-летняя годовщина со дня рождения Карамзина.

Соловьёвы, Ключевские обладают множеством бесспорных достоинств, но и одним бесспорным недостатком: они быстро дряхлеют. Карамзин со своею «Историею» — единственно бессмертен.

Готфрид Бульонский, Владимир Красное Солнышко: фатально недосягаемая высота — в глазах моих современников. Не в этом ли — итог тысячелетнего пути?

Храм Христа Спасителя — и вавилонская башня большевиков, взгромождавшаяся на его руинах: лик Божий — и лик сатанинский над Землёю.

Давно знакомый по голосу диктор, ныне ведущий радиопрограмму «Собеседник», уверенно и отчетливо произносит фамилию поэта: Тючьев...

Пушкин, Лермонтов, Достоевский — Онегин, Печорин, Ставрогин: «крылатые» гении — против «бескрылых», великая трагедия судеб... Но ведь было и великое, ничем не заменимое счастье — счастье быть детьми живой и могучей страны, под крылом у которой вольно и сумасбродничать, и «презирать» мир, и страдать, и стреляться, и даже петлю искать.

Быть может, наш смысл — в том, чтобы страданием своим, как последнею каплею, пополнить творческую чашу Русской истории...

Молитвы и книги — вот всё, чем дано спасаться сегодня и в смерти, и в жизни.

«Упадут стены, улетит встревоженный сокол с белой рукавицы, потухнет огонь в бронзовой лампе, а Капитанскую Дочку сожгут в печи. Мать сказала детям:

— Живите.

А им придётся мучиться и умирать.»

В Русском человеке, как и в любом другом, человеческое начало неотделимо от природных черт и особенностей его нации. Божественная сила Библии проявляется именно в её наднациональности, то есть всечеловечности.

Ночь, мороз, стоячая мгла с тяжёлым запахом угольной гари, изредка сквозь мглу — зелёные искры фонарных огней. Леденеют лицо, руки; сухо и туго скрипит под ногою снег...

Печально тихое домашнее застолье: новый год встретили все, кроме меня.

«Жизнь человека без веры — жизнь животного». (Толстой, «Круг чтения»).

Дело лишь в том, во что человек верует, ибо и вера вере — рознь и одна отвлечённая способность верить ещё не делает человека — человеком.

В «Круге чтения» Толстой приводит рассуждения Мадзини:

«Всегда, во все века люди жаждали знать или иметь по крайней мере какое-нибудь понятие о начале или конечной цели своего земного существования, и религия являлась, чтобы удовлетворить этому требованию их и чтобы осветить ту связь, которая соединяет всех людей как братьев, имеющих один общий источник происхождения, одну общую задачу жизни и одну общую конечную цель».

Сам Толстой, разумеется, высказывается ещё прямее:

«Истинная религия есть такое установленное человеком (выделено мною — А.Т.) отношение к окружающей его бесконечной жизни, которое связывает его жизнь с этою бесконечностью и руководит его поступками».

Сколько бы я ни старался, я, верно, не пойму, как возможно в подобных рассуждениях находить ещё место для Бога, как вообще можно при этом иметь смелость упоминать о Боге, о вере в Него?..

Так тёмен, так жалок в своих проповедях фарисействующий безбожный старик, что кричать хочется: ну отчего, отчего, родив Болконского и Левина, он не умер?!

Страшна ли смерть?

Нет. Но, превращаясь в медленное, уродливое и грязное умерщвление плоти, она становится омерзительна. Именно в такой смерти — самое позорное и самое тяжкое наказание человеческого греха.

Рождество Христово.

Оттепель; серо и темно. Трудно дышать, а бурый снег на тротуарах вязок и тяжёл, как песок.

Господу Богу не нужный, куда всё бреду и бреду?

Когда исчезает надежда, исчезает страх.

Отчаянье — это ещё отголосок надежды, последняя судорожная попытка удержать в себе самом тающий звук. После отчаянья наступает глухая тишина, спокойствие смерти: душа уже не живёт.

 
 

Исторический журнал Наследие предков

Фоторепортажи

Фоторепортаж с концерта в католическом костеле на Малой Грузинской улице

cost

 
Фоторепортаж с фестиваля «НОВЫЙ ЗВУК-2»

otkr

 
Фоторепортаж с фестиваля НОВЫЙ ЗВУК. ШАГ ПЕРВЫЙ

otkr

 
Яндекс.Метрика

Rambler's Top100