Home Журнал «Ориентация» Ориентация №1 «Народ достоин своей судьбы», или Размышления о пользе Поражения

Книги

Русь-Росия-Московия: от хакана до государя. Культурогенез средневекового общества Центральной России

ББК63.3(2)4+71 А 88

Печатается по решению редакционно-издательского совета Курского государственного университета

Рецензенты: Л.М. Мосолова, доктор искусствоведения, профессор РГПУ им. А.И. Герцена; З.Д. Ильина, доктор исторических наук, профессор КСХА

А 88 Арцыбашева Т.Н. Русь-Росия-Московия: от хакана до го­сударя: Культурогенез средневекового общества Центральной Рос­сии. - Курск: Изд-во Курск, гос. ун-та, 2003. -193 с.

ISBN 5-88313-398-3

Книга представляет собой монографическое исследование этно­культурного и социально-государственного становления Руси-России, происходившего в эпоху средневековья в центре Восточно-Европейской равнины - в пределах нынешней территории Централь­ной России. Автор особое внимание уделяет основным этапам фор­мирования историко-культурного пространства, факторам и циклам культурогенеза, особенностям генезиса этнической структуры и типа ментальности, характеру и вектору развития хозяйственно-экономической и социально-религиозной жизни, процессам духовно-художественного созревания региональной отечественной культуры в самый значимый период ее самоопределения.

Издание предназначено преподавателям, студентам и учащимся профессиональных и общеобразовательных учебных заведений, краеведам, историкам, культурологам и массовому читателю, инте­ресующемуся историей и культурой Отечества. На первой странице обложки - коллаж с использованием прославлен­ных русских святынь: Владимирской, Смоленской, Рязанской, Федоровской и Курской Богородичных икон.

На последней странице обложки - миниа­тюра лицевого летописного свода XVI в. (том Остермановский П., л.58 об.): «Войско князя Дмитрия выезжает тремя восточными воротами Кремля на битву с ордой Мамая».

© Арцыбашева Т.Н., 2003

© Курский государственный университет, 2003

 

Русь-Росия-Московия: от хакана до государя. Культурогенез средневекового общества Центральной России

Журнал «Ориентация»

Показ ленты новостей

URL ленты не указан.

Полезные ссылки


Северная Корея

«Народ достоин своей судьбы», или Размышления о пользе Поражения PDF Печать E-mail
Автор: Ольга Сергеевна Соина   
27.07.2011 09:23

«Изумительное и ужасное совершается

в сей земле: Пророки пророчествуют ложь,

и священники господствуют при посредстве

их, и народ мой любит это.

Что же вы будете делать после всего этого?»

(Иеремия V. 30. 31)

Трудно предполагать, как отзовутся потомки о нашем теперешнем времени... Однако, мне думается, что среди множества возможных констатации будет доминировать одно, наиболее горестное: в 90-е годы XX столетия России суждено было пережить, может быть, самое величайшее поражение во всей своей исторической жизни. И воистину: многое в этом поражении было беспредельно ошеломляющим: и внезапность захвата всего бытийного пространства страны какой-то чуждой и враждебной силой, и странная парализация воли у наиболее жизнеспособной части населения, и, наконец, до внутреннего шока поражающая несбыточность ожиданий и в самых страшных снах почти не кем не прозреваемая...

Всё это, конечно, чрезвычайно прискорбно и тем не менее в интересах беспристрастного осмысления современного существа вещей не худо бы задаться простым вопросом: «А чего же было ожидать?» И тогда вполне логично придёт на ум не слишком убедительное, но достаточно трезвое соображение, что просуществовавшая более 70-ти лет доктринальная концепция бытования России на счастливых началах пролетарского интернационализма по самой внутренней логике своего изживания и могла преобразоваться только лишь в ещё более доктринальное и фанатически несамостоятельное западничество, поражающее удручающим клишированным однообразием приёмов своей устроительной деятельности.

И невольно хочется воскликнуть в полном смятении: «Да устроительство ли это, в конце-то концов?!» Не исключено, ведь и то особое обстоятельство, что безжалостная и ужасная агрессия доктринёрства может по своим историческим последствиям оказаться куда более фатальной, чем иное иноземное нашествие... и это ещё в том исключительном (почти счастливом) случае если мы действительно имеем дело с реальной концепцией устроения России «по новому штату» (как любил говаривать Ф.М. Достоевский)... Но попытаемся задаться «роковым» вопросом: а каковы могут быть действительные объёмы исторического поражения и кто является его историческим носителем, если в самом предметном существе вещей мы сейчас имеем дело... с великолепной пустотой, с самым что ни на есть доктринёрством без доктрины? Если проблема «куда ж нам плыть?» абсолютно не постигаема в даже самом приблизительном рассмотрении, а, так сказать, официально санкционируемые всем нам «новые» приёмы мышления и стили существования таковы, что способны привести в отчаяние даже архиблагодушно настроенную к нынешнему режиму интеллигенцию? Всё это, к сожалению, совсем не шуточные ходы мысли, и мы ещё вернёмся к ним в своё время...

И хотя каждый прожитый день и стоит теперь беспримерных душевных усилий, никому иному как нам, современным свидетелям этой исторической катастрофы, не позволительно уж слишком долго пребывать в смятении. Именно сейчас и для того чтобы просто выжить в наличной жизненной ситуации необходимо прежде всего преодоление её в духовном плане — во всеоружии разума, воли, взыскующей совести.

Но что, собственно говоря, теперь нужно преодолевать и откуда, из каких-таких духовных глубин взять ресурсы для этого? Ведь хотим мы того или не хотим, а рано или поздно нам придётся с суровой непреложностью осознать, что исключительная духовная сложность новой русской исторической судьбы как раз в том и состоит, что утрата государственной целостности, тотальный распад исторического тела России самым роковым образом совпали с аннигиляцией собственного русского (российского) антропологического духовно-душевного пространства. И если Русская Земля уже «за холмом», то где же находится сейчас суверенное пространство русского духа, где действуют соприсущие ему внутренние закономерности, да и есть ли они вообще? Какой антропологический тип освещает сейчас русское солнце, и соответствует ли он хоть в самомалейшей степени новым историческим задачам России? По-видимому, удручающая горечь этих вопросов доступна сейчас любому непредубеждённому сознанию, не зависимо от характера его политической ангажированности. Однако, и столь традиционная для русских опора на морализующие увещевания («Так за царя, за

Родину, за веру!») уже в принципе невозможна, по крайней мере, сейчас. Ничто в этом мире не совершается только потому, что это кому-то субъективно необходимо и желательно, а уж тем более такая архисложная вещь как восстановление (или же новое рождение) духовной жизнестойкости русского человека.

Скорее уж нам надо прийти к пониманию того, что все мы очутились в ситуации, не имеющей в истории России прямого предметного аналога. Мне предоставляется, что любые, наспех изобретаемые параллели к современным историческим реалиям не вполне корректны, и, так сказать, не отвечают внутреннему существу дела. А суть до странности проста: никогда ещё Россия не жила до такой степени чужой и принудительно подражательной жизнью, что, казалось бы, начала полностью утрачивать способность к собственному, органичекому социальному нормотворчеству и нормополаганию. И потому бесконечно наивны в своих упованиях те наши сограждане, кто убеждён, что можно на прежних исторических предпосылках восстановить Союз или же вновь вернуться к «счастливому», социалистически бессмысленному существованию. И как же зловеще ошибаются те, кто наклонен видеть в происходящем всего лишь исторический обман, тайные и прикровенные козни враждебной к России «мировой закули-сы»! И, наконец, уже трижды неправы те, кто усматривают в новой судьбе страны исключительно произвол исторического Рока, своевольно распорядившегося мировым бытием России и обрекшим её на новые страдания. В такой духовной ситуации вопрос «За что?» звучит особенно мучительно, тем более, отзывается традиционный и вечной русской жалостью к несчастным и несправедливо обиженным. Жалость же, как известно, очень сложное чувство, и страшен и разрушителен в своих порывах человек, слишком жалеющий себя, не говоря уже о нации. В России же жалость нередко уживается где-то совсем рядом с душегубством, а, стало быть, извечно чревата новой (Бог знает, уже какой по счёту) революцией.

По неволе напрашивается мысль, что страна оказалась в экзистенциальных тисках своей же собственной исторической судьбы, разомкнуть которые целенаправленным волевым усилием не представляется возможным, во всяком случае до тех пор, пока они сами собой не ослабнут... Но несмотря на мрачный тон этого суждения, в нём нет никакой фаталистической обречённости. К сожалению, все мы так вопиюще несведущи в сверхличных законах жизни, что по легкомыслию или по небрежности склонны объяснять всё, с нами случившееся, внешним ходом обстоятельств (например, ошибками или глупостями власть предержащих), не пытаясь усмотреть в них действие онтологической каузальной логики во всём предметном могуществе её целесообразных связей. И только очень мудрому художническому сознанию доступна та исключительная (надбытийная) простота понимания происходящего, с точки зрения которой представляется возможным говорить о правильном, то есть единственно целесообразном ходе вещей, неотвратном и принудительном как сама судьба. О правильности всего совершающегося, то есть верности жизни своей внутренней телеологии, в своё время пророчески писал М.Булгаков, и пожалуй, сейчас у нас нет особых оснований не доверять его духовной чуткости... Однако, на ход этих рассуждений наслаивается новая предпосылка. Вспомним, что там, где судьбе дано обнаружить себя (а примерами на эту тему изобилует античная трагедия), обязательно вступают в действие категории вины и возмездия. При этом духовное величие греков как раз и заключалось в том бескомпромиссно-мужественном понимании, что незаслуженной (то есть случайной, произвольной, так сказать, абсолютно беспред посылочной) судьбы фактически не бывает. Судьба всегда выступает как уничтожение метафизической материи жизни, при чём, уничтожение не частичное, а тотальное, когда жизнь в полном смысле этого слова начинает ненавидеть самое себя как врага и сама восстаёт на себя, непримиримая в своей беспощадности. В этом смысле действие судьбы есть возмездие, неизживаемое до тех пор, пока к объекту её трагического влияния не приходит понимание духовной природы того, что уничтожало, то есть тех процессов или ситуаций (а в нашем случае особых качеств русской жизни), которые спровоцировали закон возмездия и тем самым вызвали действие судьбы.

Но коль скоро это так, тогда вполне логично вернуться к одному из исходных моментов настоящей работы. Итак, если России дано было пережить поражение и пришло оно к нам во всемогуществе судьбы во всей неотвратимости её экзистенциальных атрибутов, то кто же-таки наш настоящий враг? Кто нас поразил столь смертоубийственно? Ответ известен довольно давно, и он вряд ли удивит наблюдательного человека, хотя, быть может, затронет самолюбие очень многих. И я не знаю ничего более убедительного, чем достопамятное рассуждение И.Солоневича, пророчески писавшего в своё время: «Я утверждаю, и ещё буду утверждать: наш самый страшный враг, это не Мамай или Гитлер, а профессора и приват-доценты. Гитлер так же относится к профессору, как тигр к спирохете. Спирохета угрожает размягчением мозга — чем на практике захворал весь наш правящий слой (Солоневич И. Народная монархия. Сан Франциско, 1978. С. 46.). Действительно, в настоящей исторической ситуации эмана-ционные отправления приват-доцентства (то есть, всё те же доктринальные обороты мысли и приёмы жизнедействия) получили в России необыкновенную (почти мистическую!) власть над умами и сердцами. Социальные последствия её слишком известны и о них мы распространяться не будем: ничего принципиально нового здесь сказать невозможно. Зато чрезвычайно интересно другое: почему столь ужасны, подлинно смертоносны действия приват-доцентов на арене новейшей российской истории? Или, может быть, дело состоит вовсе не в действиях как таковых, а скорее в опосредующей их духовной психологии приват-доцентства, ставшего правящей элитой страны?

Здесь, впрочем, надо сделать одно уточняющее замечание. Столь решительное неприятие исторической миссии приват-доцентства вовсе не предполагает намерение подвергнуть обструкции жизненные основания современной вузовской преподавательской среды, к которой я принадлежу сама и тяготы которой в настоящее время, как могу, разделяю. И всё же, на мой взгляд, именно в силу особых исторических причин настало время посмотреть на проблему приват доцентства в сугубо расширительном плане — даже и не как на социальное образование с соприсутствующей ему жизненной психологией (хотя и это и, вероятно, очень многое прояснило бы, но где современный социальный историк? Кто дерзнёт поставить себя рядом с задачами такого ранга?), но преимущественно с точки зрения его духовных атрибутов, его душевно-нравственных свойств, наложивших столь существенный отпечаток на современные формы существования.

Итак, я дерзну высказать предположение, что роковая роль приват-доцентства как раз в том и заключается что оно являет собой наиболее полное и, так сказать, предметно-обусловленное олицетворение «русизма» (не русскости, я подчёркиваю это, чтобы быть правильно понятой), а именно русизма как квинтэссенции национальной духовной пошлости во всём могуществе её приёмов и средств выражения. Само собой разумеется, что русизм образовался не сегодня и не сегодня был замечен и уволен. С горечью писал о нём так страшно пострадавший от него П.Я. Чаадаев, в полном смысле этого слова изнемогли от чересчур пристального созерцания его Ф.М.Достоевский и М.Е.Салтыков-Щедрин. Ни в коей мере не надеясь дополнить умозаключения великих русских мыслителей на эту тему, я всё же хочу сделать некоторое обобщение многих однопорядковых наблюдений.

Так, русизм, по-видимому, это добродушная профанация основных смыслоустроящих моментов жизни вкупе с нигилистическим отрицанием преимуществ традиционно-национальных форм существования; это снисходительное третирова-ние своего «хорошего» при одновременном трепетном упоении «чужим» как доставшемся даром, без всякого напряжения и заботы («дармовым»); это безоглядное лакейское восхищение состоявшимися (ну, хотя бы и западными) приёмами жизни именно потому, что они уже определили себя как «готовый», эмпирический утвердившийся факт, уже самой предметной действительностью своей почти священное благоговение перед глянцевой обёрточной красивостью чужой цивилизации при одновременном вожделении материальных атрибутов этой цивилизации в таком непотребно большом количестве, что превратить их, так сказать, без удручающих последствий для национального здоровья уже просто невозможно... Русизм — это восхитительный юродствующий цинизм аннигиляции «всех и всяческих» ценностей с такой умилительной доверчивостью, что если бы, предположим, явился бы вдруг в новейшей России какой-нибудь Мефистофель и предложил бы (через средства информации, разумеется) обменять душу, ну, скажем... на джинсы, желающих оказалось бы непомерное количество, да ещё, пожалуй, и очередь выстроилась бы!

Но мне не хотелось бы долго морализировать на эту тему... Скажу лишь, что в духовном мире приват-доцентства вся эта «психоаналитика» русизма предстаёт прежде всего как идеология зависти во всём многообразии своих житейских проявлений — от горделивого сознания своей недооценённости здесь, на Родине, и недостаточной оплаченности потенциальных качеств своей личности атрибутами «изящной» жизни («Карету мне, карету!») — до самого что ни на есть элементарно-биологического раздражения на неадекватность перераспределения даров жизни («Они, вот, имеют и пользуются, а я, вот, сижу и смотрю.»). И мне часто думается, что все мы, так или иначе скорбящие о России, склонны недооценивать исключительную, поистине историческую роль приват-доцентской зависти во всей нашей сегодняшней драме... И о, как же мы, наверное, ошибаемся, когда в святой наивности полагаем, что нашу цивилизацию погубило нечто чрезвычайно большое и значительное (ну, хоть всё те же козни «мировой закулисы»), не подозревая о том, что именно микробы зависти, угнездившиеся в полуинтеллегентском сознании (поневоле вспомнишь о «спиротехах» Солоневича!), и породили весь этот грандиозный развал нашего национального жизненного пространства и теперь, пожирая друг друга, жадно пируют на его обломках.

Но только ли в зависти состоит основное духовное качество русизма? Нет, по всей видимости. Русизм, нашедший себе прибежище в приват-доценте, становится уже не просто омерзительным или неприличным, но и жизненно страшным (так сказать, бытийно разрушительным) именно вследствие крайней нерадивости нашего героя к улучшению эмпирических форм своего же собственного существования. Впрочем, справедливости ради следует сказать, что здесь мы имеем дело уже не с «русистской», но как бы с типично русской духовной проблемой. По-видимому, традиционное небрежение русских к бытовым условиям жизни есть факт настолько одиозный, что не нуждается в дополнительных констатациях. Однако не лишне бы понять и другое: является ли этот факт атрибутивным жизненным признаком народа (витальное тяготение к грязи как способу бытования в мире), или же он может быть трактован в более рафинированном духовном смысле, как нежелание устроения этой слишком земной («серединной») жизни на временных (смертных) началах и отлёт к другому чистому (духовному) бытию?

Что касается меня, то я склонна ответить утвердительно на второй вопрос этой апории, хотя и сознаю, что в нём содержится немало лестного для национального самолюбия. Мне представляется, что именно эта, метафизически ошибочная постановка человека в бытии, так свойственная русскому национальному самосознанию, и обусловила типично русское решение бытовых проблем (или моментальная и всеобщая перемена бытия «по новому штату» с хрустальными дворцами и голубыми городами или... хоть трава не расти... мерзость запустения на месте святе), вызвав, попутно, чрезвычайно мощный взлёт русской культуры. О том, что в России Образ Божий нередко возникает именно из безобразия, написано предостаточно, и сетования на кошмары русского быта известны слишком хорошо. Один «Суходол» И.Бунина чрго стоит! Что сказали бы великие классики сейчас, какие бы слова и суждения употребили, если бы волею судеб смогли воочию узреть это наше новое, поистине великое в своей бесцеремонной наивности, нерадение к жизни?! Наверное сказали бы, что всё, происшедшее с нами, мы в самом полном смысле этого слова заслужили, и это наказание, пожалуй, есть ещё самое мягкое из всех возможных.

Невольно возникает странный, почти недоступный современному сознанию вопрос: «Что же значит не радеть о жизни?» Значит ли это не любить её, не желать её, не хотеть наслаждаться ею или же нерадение означает отсутствие заботы об её (жизни) полноценном эмпирическом процветании? По всей вероятности, не отсутствие гедонизма как такового порождает эксцессы нерадения, но именно атрофия созидающей воли, это высокомерное и барское отталкивание человеком от себя всех грязных качеств бытия с тем, чтобы заботу о них понесли другие люди, которые, разумеется, при первой малейшей возможности предпримут тоже самое...

Мне возразят, что тотальное небрежение русских к бытовым атрибутам существования, равно как и не менее удивительно небрежение их к богатствам собственной земли, к художественному наследию предков, есть в значительной мере продукт социалистической цивилизации, и теперь, с приходом новых общественных отношений, дела изменяются в лучшую сторону. «Поя-вится-де хозяин, появится и инстинкт сбережения...» Хотелось бы верить, да действительность находится в удивительном с этом разногласии. Мы дружно вопием к совершенствам западной цивилизации, принуждаем себя к ней всеми возможными способами — вплоть до самых неприличных, и всё же из всех наших стараний нередко выглядывает ничто иное, как всё тот же юродствующий русизм... Между тем, есть непреложная аксиома подлинно цивилизованной жизни: если хочу радоваться жизни, буду радеть о ней. Радость же от ухоженной, опрятной, свежевымытой и вычищенной жизни есть, по-видимому, самая цивилизованная радость на свете и никакими другими, пусть даже сверхрафинированными радостями, её заменить не дано. И если акт радения не состоялся или уж слишком затянулся, или люди по чрезвычайному своему высокомерию позволили себе пренебречь своей священнейшей жизненной обязанностью, то Господь вправе спросить с них по полной мере... «А вы, уставшие от мира! — восклицал некогда немецкий философ. — Вы, нерадивые к земле! Высечь бы вас розгами! Розгами нужно вернуть бодрость вашим ногам! Ибо если вы не больные и неотжившие, от которых устала земля, то вы лукавые лентяи или затаившиеся похотливые кошки, любители лакомств. И если не хотите вы снова весело бегать, то придётся убраться вам с лица земли!» (Ницше Ф. Как говорил Заратустра. М., 1990. с. 184.)

Конечно, перспектива «убраться» весьма горестна, однако не следует забывать, что никогда не прогоняют человека, пребывающего во всеоружии своих достоинств. Но упоённое собой бессилие и безволие вряд ли переносимо долгое время и в чересчур больших жизненных количествах. Рано или поздно перед обществом опять встанет проблема Силы, а сейчас, в этом историческом промежутке, не худо бы попытаться осмыслить метафизическую природу силы, определяющую общую логику её предметного развёртывания.

Происхождение Силы почти мистично, и нам явно не следует заходить уж слишком далеко в изучении этого феномена. Другое дело, что у неё (Силы) есть легко узнаваемое эмпирическое свойство: раз появившись, она способна чрезвычайно возрастать в количественном отношении, приводя своего носителя в абсолютную уверенность в вечной соприсущести ему этого его особенного качества. Проще говоря, носитель Силы абсолютно предопределяет себя в качестве Силы и не может даже помыслить никакого иного своего жизненного модуса. И так может продолжаться достаточно долго, во всяком случае до тех пор, пока находящийся в самом апогее Силы, носитель её не начинает замечать, что она оставляет его и все попытки вернуть её испытанными способами ни к чему не приводят... Бывший носитель Силы оказывается трагически одиноким в своём бессилии, и он гибнет, и ничто не в силах ему помочь. Но почему же всё-таки гибнут некогда великолепные и не знавшие поражения герои Силы, и какой закон жизни они в этом случае нарушают? Или можно поставить вопрос по-другому: отчего же к сильным приходит поражение? «Да оттого, — гениально отвечает Симона Вейль, — что «...те, которым судьбой отпущена Сила, гибнут оттого, что слишком положились на Силу. (...) И тут же — неминуемо — переходят границы отпущенной им Силы, поскольку не знают этих границ. И отдают себя на волю случая и события более не подвластны им». (Вейль С. «Иллиада» или поэма о Силе. — «Новый Мир». 1990. № 6. С. 254.)

Применительно к проблеме нашего национального поражения это означает, что официальные носители русской силы распорядились ею настолько скверно и самоуверенно, что это, по самой метафизической логике её осуществления, не могло не вызвать тотальный эффект всеобщего жизненного бессилия, чем в свою очередь, не замедлили воспользоваться приват-доценты, чрезвычайно усилившиеся в соответствии с принципом перераспределения энергии. Но наивно полагать, что в современной исторической ситуации усиливается действительно сильное. Наоборот, никогда ещё нашей жизнью так беспощадно не овладевала тотальная истерика бессилья, изо всех сил вожделеющая к Силе, беспощадная уже хотя бы потому, что паразитирует именно на мозговой основе нации, изводя из неё все последние умственные соки. И поистине холодок метафизического ужаса проходит по спине, когда подумаешь о том, что перед многострадальной Россией вновь стала почти неразрешимая задача, на которой, может быть, полмира исчерпало свои жизненные возможности: где взять силы, чтобы преодолеть неуязвимый в своей бессильности мозговой паразитизм современной правящей элиты? И почему он так ужасающе силён, если все традиционные русские силы капитулировали перед ним самым постыдным образом?

«Да потому, дерзнём мы предположить — что сила приват-доцентства и бессилие современной России внутренне онтологически взаимосвязаны. А сила приват-доцентства как раз и состоит в той последовательной мистификации приёмов созидательности, которая, изобретя ложь как принцип жизнедействия, внедрила его во все формы существования, попутно изжив проблему совести из самого предметного существа власти». И приват-доцентство исключительно сильно почти гениальным «лакейством мысли» (по блистательной формуле Ф.М.Достоевского), то есть теми компилятивными, внутренне несамостоятельными мыслительными ходами, которые не могут не компрометировать себя своим же собственным эмпирическим воплощением. Именно поэтому задача просвещения России на новых цивилизованных началах как-то удивительно быстро переросла в идею использования её очень старыми хищническими приёмами, не оставив потрясённому обществу никаких примеров для подражания, кроме восхитительно негодяйских стилей жизни. И уж совсем парадоксально то, что они-то и пришлись обществу как раз впору (как будто по его мерке были скроены)..., так, что в итоге все оказались чрезвычайно довольны и самими собою и всем происходящим...

Да и что же может быть утешительнее счастливого единения в общности обмана! Жаль только, что эту повсеместную радость время от времени нарушают унылые голоса тех, которые вопреки всеобщей ажиотации, никак не желают быть обманутыми. Да, положение их куда как неприятно, и тут не знаешь, что и посоветовать. На мой взгляд, предпочтительнее всего вернуться к классической и такой извечно русской проблеме самосовершенствования, правда, уже на принципиально новых духовных основаниях. Так, современное зло уже настолько исхитрилось в приёмах уловления душ, что его просто нельзя победить старыми моралистическими средствами. Именно поэтому сейчас каждому человеку, искренно болеющему о судьбе России, крайне важно понять, что только избирательная субъективная напряжённость его духовной жизни и способна обуздать инициативы новейших «паразитов мозга», а также заставить их «...вернуться к уровню своей компетенции» (по иронической предпосылке Л.Н.Гумилёва), то есть к чтению тех же лекций, пусть даже и не слишком самостоятельной основе. Конечно, неимоверно трудно найти сейчас путь к подлинной национально-самобытной мыслительной органике. Поражение ядом безмыслия — действительно страшное поражение, и недуг может стать смертельным. Но я, как это не парадоксально, склонна смотреть на существо дела оптимистически. Развернуться в условиях невозможности, постоять за себя, когда уже нечем себя отстаивать, — типично русская ситуация. Это вам не русизм, который паразитирует на русской беде и русской болью утешается.

А русский человек... что же? Русский человек в очень широком суперэтническом варианте... на многое способен. «...Ведь ты русский человек? — говаривал в своё время Н.Лесков. — Русский человек со всем справится».

На это и уповаем.

 
 

Исторический журнал Наследие предков

Фоторепортажи

Фоторепортаж с концерта в католическом костеле на Малой Грузинской улице

cost

 
Фоторепортаж с фестиваля «НОВЫЙ ЗВУК-2»

otkr

 
Фоторепортаж с фестиваля НОВЫЙ ЗВУК. ШАГ ПЕРВЫЙ

otkr

 
Яндекс.Метрика

Rambler's Top100