ИСТОРИЧЕСКАЯ ПРАВДА И УКРАИНОФИЛЬСКАЯ ПРОПАГАНДА. Продолжение. Начало в №11 Печать
Автор: А. Волконский   
23.01.2011 13:57

6. Великороссы, малороссы и белорусы

Мы видели, что до нашествия татар на всем пространстве тог­дашней России действовала и господствовала единая народность — русская. Но мы видели также, что лет сто после этого нашествия с XIV в. встречается (для Галиции) официальное название «Ма­лая Россия», название, от которого со временем произойдет наиме­нование части нашего южного населения малороссами. У этого насе­ления сложится особое наречие, свои обычаи, а в XVII в. по­явится некоторое, хотя и зачаточное, подобие государственной са­мостоятельности. Такие исторические явления не импровизируются; корни их должны уходить в глубь веков — и не вправе ли мы предположить, что уже за рассматриваемый домонгольский период в толще народной происходили какие-то изменения, издалека подготовлявшие раздвоение единой русской народности?

В 1911 г. в Петрограде скончался маститый профессор Клю­чевский, новейший из корифеев русской историографии, человек, одаренный исключительным даром проникновения в тайники бы­лой жизни народа. От прикосновения его критического резца с ис­торических личностей спадают условные очертания, наложенные на их облик традиционными, на веру повторявшимися поверхностны­ми суждениями. Ни воплощения государственных добродетелей, ни носителей беспримерного злодейства вы не встретите на страницах его книг; там перед вами проходят живые люди — сочетание эгоиз­ма и доброты, государственной мудрости и безрассудных личных вожделений. Но не только Андрей Боголюбский или Иван Гроз­ный воскресают под его творческим прикосновением; оживает и безымянный, почти безмолвный строитель своей истории — обы­денный русский человек: он бьется за жизнь в тисках суровой при­роды, отбивается от сильных врагов и поглощает слабейших; он пашет, торгует, хитрит, покорно терпит и жестоко бунтует; он жаждет над собой власти и свергает ее, губит себя в распрях, уходит в дремучие леса молитвенно схоронить в скиту остаток своих годов или убегает на безудержный простор казачьих степей; он живет ежедневной серой жизнью мелких личных интересов — этих назой­ливых двигателей, из непрерывной работы которых слагается остов народного здания; а в годы тяжких испытаний поднимается до вы­соких порывов деятельной любви к гибнущей родине. Этот простой русский человек живет на страницах Ключевского таким, как был, без прикрас, во всей пестроте своих стремлений и дел. Крупные личности, яркие события — это у Ключевского лишь вехи истори­ческого изложения: к ним тянутся и от них отходят многотысячные нити к тем безвестным единицам, которые своей ежедневной жиз­нью, сами того не зная, сплетают ткань народной истории. Мысль Ключевского, зарожденная в высокой области любви к правде, за десятки лет ученого труда пронизала мощный слой исторического сырого материала, претворила его и течет спокойная, струёй ис­ключительного удельного веса, бесстрастная и свободная. Нигде нет фразы, нигде он не унижается до одностороннего увлечения, всюду у него, как в самой жизни, сочетание света и тени, всюду о лицах, классах, народностях, об эпохах беспристрастное, уравновешенное суждение. В наш век рабской партийной мысли и лживых слов книга эта — умственная услада и душевное отдохновение. Ей мы можем довериться. О разветвлении русского народа она повествует так.

Киевская Россия достигла своего расцвета в середине XI в. Со смерти Ярослава I (1054 г.) начинается постепенное увядание; основной его причиной была беспрерывная борьба с азиатскими племенами, давившими на Южную Русь с востока и с юга. Россия отбивалась и переходила сама в наступление; нередко соединенные княжеские дружины углублялись далеко в степь и наносили жесто­кие поражения половцам и иным кочевникам; но на смену одним врагам приходили с востока другие. Силы Руси истощались в нерав­ной борьбе, и наконец она не выдержала, стала сдавать. Жизнь в пограничных землях (на востоке по Ворскле, на юге по Роси) сде­лалась не в меру опасной, и с конца XI века население стало их покидать. От XII века имеем ряд неопровержимых свидетельств за­пустения Переяславского княжества, то есть пространства между Днепром и Ворсклой. В 1159 г. поспорили между собой два двою­родных брата: князь Изяслав, только что занявший киевский пре­стол, и Святослав, заменивший его на столе черниговском. На уп­реки первого Святослав отвечает, что, «не хотя лить крови христи­анской», он смиренно удовлетворился «городом Черниговом с се­мью другими городами, да и то пустыми: живут в них псари да половцы». Значит, в этих городах остались лишь княжеские дворо­вые люди да мирные половцы, перешедшие на Русь. В числе этих семи запустелых городов мы, к нашему удивлению, встречаем и один из самых старинных и богатых городов Киевской Руси — Любеч, лежащий на Днепре. Если запустели города даже в самом центре страны, то что же сталось с беззащитными деревнями? Одновременно с признаками отлива населения из Киевской Руси за­мечаем и следы упадка ее экономического благосостояния. Внешние торговые обороты ее все более стеснялись торжествовавшими ко­чевниками. «...А вот поганые уже и пути (торговые) у нас отнима­ют», — говорит в 1167 г. князь Мстислав Волынский, стараясь подвинуть свою братию князей в поход на степных варваров.

Итак, запустение южной части Киевщины во второй половине XII в. не подлежит сомнению. Остается решить вопрос, куда де­валось население пустевшей Киевской Руси.

Отлив населения из Приднепровья шел в XII—XIV вв. в двух направлениях: на северо-восток и на запад. Первое из этих движе­ний привело к зарождению великорусской ветви русского народа, вто­рое — к зарождению малороссийской его ветви.



Переселение на северо-восток направлялось в пространство, ле­жащее между верхней Волгой и Окой, в ростово-суздальские земли. Страна эта была отделена от киевского юга дремучими лесами вер­ховьев Оки, заполнявшими пространство нынешней Орловской и Калужской губерний. Прямых сообщений между Киевом и Сузда­лем почти не существовало. Владимир Мономах (1125), неутоми­мый ездок, на своем веку изъездивший русскую землю вдоль и поперек, говорит в поучении детям с некоторым оттенком похваль­бы, что один раз он проехал из Киева в Ростов этими лесами, — настолько это было тогда трудное дело. Но в середине XII в. ростово-суздальский князь Юрий I, воюя за киевский стол, водил этим путем против своего соперника, волынского Изяслава, из Ростова к Киеву целые полки. Значит, за этот период произошло какое-то движение в населении, прочищавшее путь в этом направ­лении. В то самое время, когда стали жаловаться на запустение Юж­ной Руси, в отдаленном Суздальском крае замечаем усиленную стро­ительную работу. При Юрии I и сыне его Андрее Суздальском здесь возникают один за другим новые города. С 1147 г. становится известен городок Москва. Юрий дает ссуды переселенцам; они за­полняют его пределы «многими тысячами». Откуда пришла главная масса переселенцев — об этом свидетельствуют названия новых го­родов: их зовут так же, как звались города Южной Руси (Переяславль, Звенигород, Стародуб, Вышгород, Галич); всего любопыт­нее случаи перенесения пары имен, то есть повторение имени горо­да и реки, на которой он стоит(1).

Свидетельствует о переселении из Приднепровья также и судьба наших древних былин. Они сложились на юге, в дотатарский пери­од, говорят о борьбе с половцами, воспевают подвиги богатырей, стоявших за русскую землю. Былин этих на юге народ теперь не помнит — их заменили там казацкие думы, поющие о борьбе мало­российского казачества с поляками в XVI и XVII в. Зато киев­ские былины сохранились с удивительной свежестью на севере — в Приуралье, в Олонецкой и Архангельской губерниях. Очевидно, на отдаленный север былинные сказания перешли вместе с тем самым населением, которое их сложило и запело. Переселение совершилось еще до XIV века, то есть до появления на юге России литвы и ляхов, потому что в былинах нет и помина об этих позднейших врагах Руси.

Кого нашли в Суздальской земле новые насельники? История застает Северо-Восточную Русь финской страной, а потом видим ее славянской. Это свидетельствует о сильной славянской колониза­ции; она происходила уже на заре русской истории: Ростов суще­ствует до призвания князей; при Владимире Святом в Муроме уже княжит сын его Глеб. Это первое заселение страны русскими шло с севера, с Новгородской земли и с запада. Таким образом, днепров­ские переселенцы вступили уже в Русскую землю. Но были здесь еще и остатки давних туземцев — финнов(2). Финские племена сто­яли еще на низком уровне культуры, не вышли из периода родово­го быта, пребывали в языческой первобытной темноте и легко ус­тупили пред мирным напором русских. Напор действительно был мирным; никаких следов борьбы не сохранилось. Восточные финны были нрава кроткого, пришелец тоже не был обуян духом завоева­ний, он искал лишь безопасного угла, а главное — места здесь всем было вдоволь. В настоящее время поселения с русскими названиями расположены вперемежку с селениями, в именах которых можно угадать финское их происхождение; это свидетельствует, что рус­ские занимали свободные места промежду финских участков. Из встречи двух рас не вышло упорной борьбы ни племенной, ни социальной, ни даже религиозной. Сожительство русских с финна­ми привело к почти повсеместному обрусению последних и к неко­торому изменению антропологического типа у северных русских: широкие скулы, широкий нос — это наследие финской крови. Сла­бая финская культура не могла изменить русского языка — в нем насчитывают только 60 финских слов; подверглось некоторому из­менению произношение(3).

Итак, в Ростово-Суздальской земле скрестились и слились струи переселения русского элемента с северо-запада, со стороны Новго­рода, и с юго-запада, со стороны Киева; в этом море русской народности финские племена потонули бесследно, слегка лишь ок­расив воду его. Наличие финского влияния подмечено исследовани­ями специалистов; практически его не существует: ни один велико­росс финской крови в себе не чувствует и не сознает, а простой народ и не подозревает о ее существовании. Таков этнографический фактор в образовании великорусского племени.

Влияние природы на смешанное население — другой фактор(4). Ключевский посвящает несколько прекрасных страниц тому, как суровая природа — морозы, ливни, леса, болота — отразилась на хозяйственном быте великоросса, как она разбросала его по мелким поселкам и затрудняла общественную жизнь, как приучала к оди­ночеству и замкнутости и как развила привычку к терпеливой борьбе с невзгодами и лишениями. «В Европе нет народа менее избалован­ного и притязательного, приученного меньше ждать от природы и более выносливого». Короткое лето принуждает к чрезмерному кратковременному напряжению сил, осень и зима — к невольному дол­гому безделью, и «ни один народ в Европе не способен к такому напряжению труда на короткое время, какое может развить вели­коросс; но и нигде в Европе, кажется, не найдете такой непривыч­ки к ровному, постоянному труду, как в той же Великороссии»; «Великоросс боролся с природой в одиночку, в глуши леса, с топором в руке». Жизнь в уединенных деревушках не могла приучить его действовать большими союзами, дружными массами, и «вели­коросс лучше великорусского общества». Надо знать тамошнюю природу и тамошних людей, чтобы оценить ум, блещущий на этих страницах Ключевского, исполненных той настоящей любви к ро­дине, которая не хочет высказываться, а невольно сквозит между строк.

Бросим взгляд на политические условия, в которых происходил процесс слагания великорусского племени. Русские входили в Ростово-Суздальскую землю и селились в ней свободно, но выход из нее, дальнейшее расселение встречали препятствия. На севере силь­ных соседей-иноплеменников не было, но там, по рекам бассейна Белого моря, издавна гуляла новгородская вольница; углубляться в бесконечные лесные дебри, не владея реками, было ни к чему. С востока, близ устьев Камы и Оки, кроме финских племен, жили волжские болгары, представлявшие собою некоторую, враждебную русским, государственную силу. С юга заслоняли простор кочевые азиатские племена, а на западе с XIII в. начало слагаться госу­дарство Литовское. Конечно, возможность распространения не была совершенно исключена, но мы будем близки к истине, если ска­жем, что история озаботилась поставить население ростово-суздальских земель в течение двух веков (1150—1350) в обособленное по­ложение; она как бы желала, чтобы предоставленное самому себе население перероднилось, слилось, спаялось и образовало извест­ное племенное единство. Так и случилось — и случилось в значи­тельной степени наперекор пониманию тогдашних многочисленных носителей государственной власти.

Заключенное в указанных пределах население центральной части Европейской России входило в состав целого конгломерата кня­жеств. Тверь, Ярославль, Кострома, Ростов, Суздаль, Рязань, Ниж­ний Новгород — вот стольные города, важнейшие из них. Здесь княжили Мономаховичи, потомки брата Андрея Суздальского — упомянутого уже нами Всеволода III Большое Гнездо. Порядок пре­столонаследия в великом княжении Владимирском был тот же, что в Киевской Руси, то есть «родовой порядок с нередкими ограниче­ниями и нарушениями»(5).

В числе факторов, ведших к нарушению родового порядка престолонаследования, появляется с середины XIII в. новый — со­гласие татарского хана. Размножение князей ведет к образованию местных княжеских линий и к установлению династических инте­ресов местных великих княжений (Тверского, Рязанского и пр.). С ослаблением кровной связи ослабевает в княжеской среде и со­знание единства земли. Совокупность этих условий приводит к тому, что великим княжением Владимирским овладевает более ловкий и сильный из местных князей; при этом он ограничивается лишь титулом великого князя владимирского (а иногда и киевского), сидит же—в своем семейном стольном городе (например, в Твери, в Костроме). В 1328 г. таким сильнейшим из местных князей оказался князь незначительного удела московского Иоанн I Калита. С этого года картина меняется: великое княжение навсегда остается в цепких руках Калиты и его нисходящих.

Московский удел был совсем молодым: непрерывный ряд князей начался здесь лишь с 1283 года(6); удел был мал размерами (Калита уна­следовал лишь земли по реке Москве да Переяславль-Залесский); кня­зья московские были из младшей линии Мономаховичей.

В чем же причины их первоначального успеха над соперниками, по­ложившего основание будущему могуществу Московского княжества?

Перечислим эти причины, как они установлены в исторической ли­тературе(7).

1. Москва лежала в этнографическом центре великорусского племе­ни, здесь скрещивались обе струи переселения — из Киева и из Новгоро­да; она лежала в узле нескольких больших дорог и на торговом пути из Новгорода через Рязань на тогдашний Дальний Восток — на нижнюю Волгу.

2. Московский удел был прикрыт от иноплеменных нашествий или воздействий соседними княжествами: первые удары татар принимали на себя княжества Рязанское и Черниговское, давление Литвы поглоща­лось в значительной степени княжеством Смоленским.

3. Первые московские князья были примерные хозяева: они умели куплей или браком «примыслить» к своему уделу соседний уделец, уме­ли привлечь и скопить деньгу.

4. В сношениях с татарами они проявляли исключительную изворот­ливость: ездя в Золотую Орду, ловко добывали себе ханский ярлык на великое княжение. Они сами собирают дань для татар, отсылают ее в Орду, и татарские «даныцики» не беспокоят московское население сво­ими наездами.

5. В других княжествах — междоусобия из-за старшинства князей, а в малодетной московской семье — правильное престолонаследие. В Мос­ковском княжестве спокойнее, чем в других, в нем охотно оседают и киевские, и новгородские переселенцы, к нему приливает и население из восточных частей Суздальской земли, страдающее от татарских по­громов и от нападений восточных инородцев. Тишина и порядок привле­кают к московскому князю видных служилых людей.

6. Высшее духовенство, воспитанное в византийском представлении о власти, чутко угадало в Москве возможный государственный центр и стало содействовать ей. Переселившиеся (с 1299 г.) из заглохшего Киева на север России митрополиты предпочли Москву стольному городу Владимиру. В одно и то же время в Москве образовалось средоточие и поли­тической, и церковной власти, и недавно еще малый город Москва стал центром «всея Руси».

Удельные князья жили мелкими интересами, несли народу раз­дор и смуту, а измученный народ хотел тишины и покоя. Москва дала ему покой. «Бысть оттоле (со дня вокняжения Иоанна Калиты) тишина велика по всей Русской земле на сорок лет», — записа­ла летопись. Народ шел по пути этнографического объединения; «к половине XV в. среди политического раздробления сложилась новая национальная формация»(8).

А Москва создавала объединение политическое: к середине XIV в. она впитала уже немало уделов и была настолько сильна, что, по словам летописца, сыну Калиты Симеону Гордому (1341—1353) «все князья русские даны были под руки». Пройдет еще тридцать лет, и московский князь объединит против татар русские силы и смело поведет их вдаль от Москвы, на Куликово поле, ибо ополчит он их не для защиты своего лишь удела, а чтобы заслонить ими всю Русскую землю. Там, на Куликовом поле, родится национальное Московское государство. Веком позднее окрепшая Москва возьмет на себя другую высокую национальную задачу — освобождение от иностранного владычества подъяремных частей русской земли: в 1503 г. литовские послы станут упрекать Иоанна III, зачем он принял перешедших к нему от Литвы со своими уделами чернигов­ских (приокских) Рюриковичей. «А мне разве не жаль, — ответит им Иоанн, — своей вотчины, Русской земли, которая за Лит­вой, — Киева, Смоленска и других городов!»

Так сложилось и объединилось вокруг Москвы великорусское племя. С московского князя спали частновладельческие черты мел­кого удельного князя; он сознал себя главой национального госу­дарства, а народ почуял свое государственное единство. Какая же национальная идея жила в этом народе? Чаяния какой народности воплощал в себе этот государь? Великорусской? Кто знает русскую жизнь, улыбнется при этом предположении. Великорусской идеи, чувства великорусского — таких целей и задач нет и никогда не существовало. Было бы смехотворно говорить, например, о велико­русском патриотизме. Национальное чувство, воодушевлявшее Мос­ковскую Русь, было не великорусское, а русское, и государь ее был государем русским. Официальный московский язык знал выра­жение «Великая Русь», но как противоположение другим русским областям — Руси Белой и Малой; понимал он эту Великую Русь (Великороссию) не иначе как частью единой, целой России: «Бо-жией милостью Великий Государь, Царь и Великий Князь всея Великия, Малыя и Белыя Руси Самодержец» — так сформулирована эта мысль в титуле московских царей. Но термин «великоросс» Москва вряд ли знала: это искусственное, книжное слово зароди­лось, вероятно, по присоединении Малороссии — как противовес названию ее населения. В широкий обиход оно проникло только в наши дни, после революции. Костромской крестьянин до сих пор так же мало подозревал, что он великоросс, как екатеринославский — что он украинец, и на вопрос, кто он, отвечал: «Я костро­мич» или: «Я русский».


1 В Древней Руси известны три Переяславля; каждый стоял на реке Трубеж.

2 По переписи 1897 г., в империи (за вычетом Финляндии) финнов значи­лось 3,5 миллиона. Главнейшие их племена: эсты — 1 млн., собственно финны — 140 тыс., живущие почти все в Петроградской губернии, каре­лы — 200 тысяч, между Финляндией и Белым морем, и мордва — 1 млн., в губерниях средней Волги. Карелы, и в особенности мордва, почти совсем обрусели.

3 Иностранцы, начиная изучать русский язык, обыкновенно удивляются, что так часто букву «ю», когда на ней нет ударения, надо произносить, как «а». Древнее «о» осталось в правописании, но в произношении имеет тяготе­ние переходить в «а». Это самое типичное отличие великорусского наречия, вернее, его южного поднаречия, ставшего русским литературным языком. Вряд ли указанное отличие есть следствие финского влияния, так как на северном поднаречии (к северу от Москвы — в Новгороде, Костроме, Пер­ми и пр.) говорят на «о»; по-видимому, оно следствие западного влияния, ибо у белорусов встречаем «а» вместо «о» даже в тех случаях, когда на него падает ударение.

4 Иностранная печать нередко повторяет вслед за украинофильцами, что великороссы произошли от смешения русских с татарами; в татарской крови наивно ищут даже одну из причин большевизма. Но преданные магометан­ству приволжские (казанские) татары с русским населением вовсе не смеши­вались (они до сих пор живут обособленными деревнями). Исключение со­ставляла только татарская знать: московское правительство приманивало ее в состав служилого сословия, обеспечивая выгодное положение крестившим­ся, и, например, князья Урусовы по местническому распорядку стояли в Москве значительно выше многих Рюриковичей (как-то: Барятинских, Дол­горуких, Волконских и других). Заметим, что иностранное представление о современных татарах как о какой-то варварской среде совершенно не соответ­ствует действительности: приволжские татары — спокойный, почтенный на­род, обладающий многими качествами: они трезвы, домовиты, опрятны, дисциплинированны, полны уважения к традициям.

5 Платонов С. Ф. Лекции по русской истории. С. 108.

6 Первым в этом ряду был отец Калиты, князь Даниил Александрович (1262-1303).

7 Если читателю эти страницы слишком напомнят учебник, напомню ему в свою очередь, что брошюра наша задумана была прежде всего для ино­странцев.

8 Ключевский В. О. Курс русской истории. Т. II. С. 57.



Вернемся к изложению выводов профессора Ключевского. Другая струя отлива русского населения из Поднепровья напра­вилась, как мы сказали, на запад, за Западный Буг, в область верхнего Днестра и верхней Вислы, в глубь Галиции и Польши. Следы этого отлива обнаруживаются в судьбе двух окрайных кня­жеств — Галицкого и Волынского. В иерархии русских областей эти княжества принадлежали к числу младших. Во второй половине XII в. Галицкое княжество неожиданно делается одним из самых силь­ных и влиятельных на юго-западе. С конца XII в., при князьях Романе Мстиславиче, присоединившем Галицию к своей Волыни, и при его сыне Данииле соединенное княжество заметно растет, густо заселяется, князья его быстро богатеют, несмотря на внут­ренние смуты, распоряжаются делами Юго-Западной Руси и самим Киевом; Романа летопись (1205 г.) величает «самодержцем всей Русской земли».

Запустение днепровской Руси, начавшееся в XII веке, было завершено в XIII веке татарским погромом 1229—1240 г. С той поры старинные области этой Руси, некогда столь густо заселен­ные, надолго превратились в пустыню со скудным остатком пре­жнего населения. Еще важнее было то, что разрушился политичес­кий и народнохозяйственный строй всего края. В самом Киеве после погрома 1240 г. насчитывалось лишь двести домов, обыватели которых терпели страшное угнетение. По опустевшим степным гра­ницам Киевской Руси бродили остатки ее старинных соседей — печенегов, половцев, торков и других инородцев. В таком запусте­нии оставались южные области — Киевская, Переяславская и частью Черниговская — едва ли не до половины XV в. После того как Юго-Западная Русь с Галицией в XIV в. была захвачена Польшей и Литвой, днепровские пустыни стали южной окраиной Литвы, а позднее — юго-восточной окраиной соединенного Польско-Литовского государства. В документах с XIV в. для Юго-Запад­ной Руси появляется новое название, но название это не «Украи­на», а «Малая Россия».

«В связи с этим отливом населения на запад, — говорит Ключевский, — объясняется одно важное явление в русской этногра­фии, именно образование малороссийского племени». Приднепров­ское население, нашедшее в XIII в. в глубине Галиции и Польши надежное укрытие от половцев и прочих кочевников, оставалось здесь и в течение всего татарского периода. Отдаленность от центра татарской власти, более сильная западная государственность, нали­чие каменных замков, болота и леса в Польше, горная местность в Галиции оградили южан от полного порабощения монголами. Это пребывание в единородной Галиции и в гостях у поляков длилось два-три столетия. С XV в. становится заметно вторичное заселение среднего Приднепровья. Оно — следствие обратного отлива кресть­янского населения, который был «облегчен двумя обстоятельства­ми: 1) южная степная окраина Руси стала безопаснее вследствие распадения Орды и усиления Московской Руси; 2) в пределах Польского государства прежнее оброчное крестьянское хозяйство в XV веке стало заменяться барщиной и крепостное право получило ускоренное развитие, усилив в порабощаемом сельском населении стремление уходить от панского ярма на более привольные места».

В следующей главе мы приводим некоторые хронологические данные, характеризующие это возвращение русского населения на родные места(1), здесь же придерживаемся как можно ближе нашего автора.

«Когда таким образом стала заселяться днепровская украйна, то оказалось, что масса пришедшего сюда населения — чисто русского происхождения. Отсюда можно заключить, что большинство коло­нистов, приходивших сюда из глубины Польши, из Галиции и Литвы, были потомки той руси, которая ушла с Днепра на запад в XII и XIII вв. и в продолжение двух-трех столетий, живя среди литвы и поляков, сохранила свою народность. Эта русь, возвраща­ясь теперь на свои старые пепелища, встретилась с бродившими здесь остатками старинных кочевников — торков, берендеев, пе­ченегов и др. Я не утверждаю решительно, что путем смешения возвращавшейся на свои древние днепровские жилища и оставшей­ся здесь руси с этими восточными инородцами образовалось мало­русское племя, потому что и сам не имею, и в исторической лите­ратуре не нахожу достаточных оснований ни принимать, ни отвер­гать такое предположение; равно не могу сказать, достаточно ли выяснено, когда и под какими влияниями образовались диалекти­ческие особенности, отличающие малорусское наречие как от древ­него киевского, так и от великорусского. Я говорю только, что в образовании малорусского племени как ветви русского народа (курсив наш. — А. В.) принимало участие обнаружившееся и усилившееся с XIV века обратное движение к Днепру русского населения, отодви­нувшегося оттуда на запад, к Карпатам и Висле, в XII—XIII вв».

Все, что мы сказали до сих пор о малороссах, есть дословная или почти дословная выписка из курса профессора Ключевского (Т. I. С. 351—354). Мы сознательно прибегли ктакому упрощенному спо­собу изложения. Украинофильская партия не стесняется обвинять своих противников во лжи и подтасовках(2). Пусть она считается не со мною, а с профессором Ключевским. Есть мертвые, на которых труднее клеветать, чем на живых.

В последней фразе этой выдержки заключается полное отрица­ние всех теперешних вздорных утверждений украинофильской про­паганды, будто существует какой-то «украинский народ», и притом иного происхождения, чем русский.

Ключевский не счел себя вправе высказаться «решительно», когда сложилась малороссийская ветвь и когда начало слагаться малороссийское наречие. Он знал, какую цену приобретают его выводы, и не решался делать их окончательно, не имея возможно­сти неоспоримо подкрепить в них каждое слово. Для нас, однако, нет ни малейшего сомнения, что дело обстояло именно так, как он говорит. Население, пришедшее в XII и XIII вв. с Днепра в Польшу, явилось туда в качестве беженцев, несчастное и разорен­ное; в поисках насущного хлеба оно не могло не разойтись по чужой территории, не могло занять в иноплеменной стране иного положения, как приниженного; религиозная рознь ограждала, до известной степени, чистоту русской и польской крови, но язык русских переселенцев не мог не поддаться влиянию окружающей народности: он впитал в себя много польских слов, и произноше­ние его, конечно, тогда и начало изменяться; так нарождалось ма­лороссийское наречие(3).

Пребывание в гостях у западных соседей внесло в малороссийс­кий словарь также немало венгерских и молдаванских слов. Вернув­шись на родину, потомки этой руси застали здесь потомков пре­жних кочевников и татар: кровь их иногда сквозит в облике мало­росса, в смуглости его кожи и в его характере.

Прекрасна страна, где в XIV и XV вв. окончательно сложи­лось малороссийское племя, прекрасен ...край, где все обильем дышит, Где реки льются чище серебра, Где ветерок степной ковыль колышет, В вишневых рощах тонут хутора...

Здесь солнце светит ярко, снег лежит всего три месяца; здесь нет ни болот Полесья, ни песков Дона, ни маловодных пространств черноморских степей. Когда-то густая трава с головой укрывала тут украинского всадника от хищного взора крымского татарина; те­перь тихими волнами колышется на необозримых полях тяжелый колос пшеницы или стелется широкий лист свекловичных планта­ций. Великолепны дубы на Украине, ее пирамидальные тополя, и богаты плодовые сады. Все сделала природа, чтобы окружить до­вольством и радостью его более счастливого южного брата. И он ценит дары природы: его песня обычно сложена в радостных, ма­жорных тонах, и поет она про любовь и про счастье; он любит красоту и уютность жизни; поэтичны его белые мазанки, окружен­ные цветами; веселы и часты вечеринки в многолюдных селениях; красива одежда, дольше, чем в других частях России, устоявшая перед напором фабричного обезличивания. Прелестный юмор при­сущ самой природе малоросса и не покидает его ни в рассказе, ни в неожиданных, случайно на ветер брошенных замечаниях, ни в шутке над самим собой. И при всей этой веселости какой-то отпечаток медлительности и восточной неподвижности лежит на его мышле­нии; когда малоросс дошел до какого-либо решения, хотя бы несу­разного, его не переубедишь никакими доводами логики, и неда­ром другие русские говорят: «Упрям, как хохол». Но это упрямство, настойчивость наряду с хорошими физическими данными делает из него одного из лучших солдат русской армии. Он отличный, осмыс­ленный работник в поле, не жалеющий удобрения даже для своей богатейшей черной земли. Его земледельческие качества развились не только благодаря щедрой природе, но и в силу экономических и правовых причин: малороссийский крестьянин — полный собствен­ник своей земли, тогда как великорусская масса крестьянства до последних лет (до реформы Столыпина 1907 г.) изнывала под социалистическим гнетом сельской общины, уже много веков на­зад почти осуществившей идеал социализма — принудительное рав­нение по слабейшему.

Быть может, наша характеристика несколько искусственна; оно и понятно — мы старались подчеркнуть различие между двумя вет­вями русского народа. В жизни различие это менее заметно; в куль­турном классе оно совсем исчезло. Малороссы, переселившиеся за Волгу и в Сибирь или заселившие черноморские степи совместно с великороссами, став с ними в одинаковые природные условия, постепенно теряют, хотя и медленно, свои отличительные черты; говор их, обогатив речь великоросса, понемногу уступает место общерусскому языку, и на вопрос: «Ты кто будешь?» — такой пере­селенец ответит то «русский», то «малоросс». Но никто еще не слы­хивал в этом случае ответа: «Я украинец».

Малороссийское племя слагалось в тяжелых политических усло­виях. Со взятием Киева татарами (1240 г.) Киевское княжество потеряло даже внешние признаки самостоятельности: на протяже­нии свыше ста лет нет упоминания о киевских князьях. Г-н Гру­шевский и тот вынужден был выразить сомнение в их существова­нии. В 1363 г. опустевший край стал легкой добычей Литвы; в Киеве и других стольных южных городах вокняжились члены семьи Гедимина. Когда русь возвратилась в Приднепровье, она застала здесь чужую государственность, и судьба ее с тех пор (и до середи­ны XVII в.) оставалась в иноплеменных руках. С середины XVI в. благожелательная литовская власть сменилась черствой властью Польши; под влиянием экономического и религиозного гнета в пассивно прозябавшем населении пробуждается народное самосоз­нание: борьба с поляками и с католицизмом, являвшимся ему в образе «польской веры», заполняет жизнь малорусского населения на протяжении ста с лишним лет. Основные факты этой борьбы читатель найдет в дальнейшем изложении, пока же запомним один несомненный исторический факт: от начала своего зарождения и до дня, когда оно политически слилось с Московским государством, малороссийское племя никогда самостоятельным не было. История указала трем ветвям русского народа любовно сплетаться в друж­ном единении: иначе иноплеменник разрывает их и веками топчет безжалостной пятой.

 

1. Седьмая глава была напечатана (до составления настоящей) в качестве самостоятельной статьи в итальянском журнале «Nuova Antologia» (февраль 1919 г.); этим объясняется не вполне удачное распределение материала меж­ду настоящей и седьмой главой.

2. См., например, интервью главы «украинской миссии» в Риме графа М. Тышкевича в «Corriere d’ltalia» от 9 июня 1919 г.

3. С точки зрения житейского критерия главное отличие малороссийского наречия от великорусского заключается именно в произношении. Говор ма­лоросса не сразу поймешь, но, открыв впервые малороссийскую книгу, куль­турный великоросс станет читать ее без затруднения. В противность велико­русскому наречию, малороссийское сохранило нетронутым древнерусское мягкое «г», зато почти всюду заменило древний звук •»е» звуком «и».



Среди славянских племен, упоминаемых на первых страницах Несторовой летописи, значатся племена кривичей и дреговичей. Оба имени указывают на характер местности, в которой поселились эти племена(1). Связь между племенным названием и местностью — явле­ние, свойственное и другим Нестеровым племенам(2), — может слу­жить указанием на близкое сродство этих племен: надо думать, что до расселения по Русской равнине они отдельных имен не имели; недаром летописец свидетельствует, что у всех у них был единый язык — славянский. Кривичи жили по верховьям Волги, Западной Двины и Днепра; старые города у них были Изборск, Полоцк и Смоленск. Дреговичи заселили пространство между Двиной и При­пятью; важнейший город тут был Минск. Племена эти быстро слились с остальными, образовавшими русский народ, и имена их скоро исчезли со страниц летописей. Соловьев, разобрав те два-три текста, где Нестор называет эти племена, больше о них уже не говорит. Они как бы археологические древности, интересные лишь в музее, и кто бы мог думать еще три года назад, что враги России вспомнят о них для практических целей современной жизни и вы­несут их оттуда для спекуляции на политической бирже.

Белорусы занимают приблизительно ту же площадь, которую занимали племена кривичей и дреговичей, и так как нет следов каких-либо массовых переселений в этих областях, то можно предполагать, что белорусы являются их потомками. Мы не станем раз­бираться в отличиях этой ветви русского народа и ее наречия от ветвей и наречий великороссов и малороссов, но мы хотим здесь установить с полной очевидностью, что белорусы всегда были и всегда считались частью русского народа и что земля их есть, по существу, неотъемлемая часть русской земли. И в белорусском, как и в украинском, вопросе у врагов русского единства есть могуще­ственный союзник — я подразумеваю малую осведомленность ино­странного общественного мнения в русской географии, истории и этнографии. Перечислить элементарные данные потому будет не­лишне.

Точные границы расселения белорусов (а тем более Нестеровых кривичей и дреговичей) установить трудно, и будет короче и про­ще проследить судьбу княжеств, на которые делилась в древности вся западная полоса России — от Пскова на севере и до Киевского княжества на юге.

Псков существовал еще до призвания князей (862 г.); святая Ольга, бабушка Владимира Святого, была, по преданию, родом из Пскова. Об­ласть его составляла часть Новгородской земли. Пограничное положе­ние, борьба с эстами, а потом с Немецким орденом придали этому нов­городскому пригороду особенное значение, и он постепенно добивается независимости от Новгорода; с этой целью он иногда приглашает к себе (с XIII в.) литовских князей. Это обстоятельство не породило зависи­мости от Литвы: княжеская власть имела мало значения в вечевом Пскове. Известно, что псковский политический уклад является типичным об­разцом республиканского строя на Руси; он удался здесь лучше, чем на обширной Новгородской земле. Борьба с немцами и ссоры с Новгоро­дом заставили Псков обратиться к Москве, и с 1401 г. он получает князей — ставленников великого князя; через сто лет он был оконча­тельно поглощен Москвой: в 1509 г. великий князь Василий III прика­зал вечу не быть и вечевой колокол снять. Этнографически Псковская область была издревле русской землей, а с образованием великорусско­го племени вошла в великорусскую орбиту.

Полоцк считается колонией Новгорода. Еще Рюрик, раздавая города своим «мужам», отдал его одному из них. Полоцкая земля рано обособи­лась в отдельное княжество: Владимир Святой отдал Полоцк своему сыну Изяславу (1001), который и стал родоначальником самой древней из местных линий Рюриковичей. Первоначально княжество обнимало зем­ли. заселенные кривичами, которые здесь приняли название полочан; они жили по среднему течению Западной Двины, по реке Полоти и в верховь­ях Березины. В XI в. Полоцкое княжество распространяется к западу на соседние неславянские земли — на племена литовские, латышские и фин­ские. XI и XII в. — время наибольшей силы княжества: князья ведут междоусобные войны с Новгородом и с киевскими князьями. Один из вну­ков Изяслава был на короткое время великим князем киевским. Киевский Мстислав, сын Мономахов, около 1127 г. опустошил Полоцкую зем­лю, сослал тамошних князей и посадил в Полоцк своего сына. Вечевое начало имело в Полоцке значительное развитие. В половине XII в. по­лоцкие князья господствуют над всем течением Западной Двины, но в этом же веке в устье ее водворяются немцы. В XIII в., с созданием немецкого ордена меченосцев и с зарождением литовской государствен­ности, западная граница Полоцкой земли отодвигается к востоку и ко времени появления татар совпадает с этнографической русской границей. С распадением русской государственности Полоцкая земля постепенно переходит во власть Литвы и при Витовте (1392—1430) окончательно вхо­дит в состав Литовского государства. Полоцкая земля делилась на многие княжества, из коих важнейшие Витебское и Минское.

Витебск упоминается уже в Х в. С 1101 г. из Полоцкого княже­ства выделился витебский удел; он продержался без перерыва до послед­них лет XII в., когда вследствие внутренних усобиц перешел под власть князей смоленских. В XIII в. он опять упоминается как независимый. В первой половине XIII в. подвергается нападению литовских князей; по смерти последнего витебского князя — Рюриковича — удел переходит по родству Ольгерду и поглощается Литвой.

Минск упоминается с 1066 г. как принадлежащий Полоцкому кня­жеству; великие князья киевские, в том числе Владимир Мономах, не раз берут его во время борьбы с полоцкими князьями (например, в 1087 и 1129 гг.). Стольным городом Минск стал с 1101 г.; здесь прокняжили три поколения одной из полоцких ветвей. Во второй половине XII в. в княжестве утверждается литовская власть. В конце XII в. и начале XIII княжество разделилось на многие уделы (до четырнадцати); среди них зна­чатся пинский, туровский и мозырский, они лежат в бассейне реки При­пяти. Таким образом, мы дошли до границ Киевского княжества.

Полоцкое и Минское княжества были пограничной полосой русской земли; в тылу их лежало княжество Смоленское; когда Литва подвину­лась на восток, оно стало пограничным.

Смоленская земля известна с Х в. Она лежала к востоку от Полоц­кой и заходила далеко на восток, так что место, где после выросла Мос­ква, входило в ее пределы. Правили ею посадники киевского князя, но в середине XII вв она обособилась в отдельное княжество: в 1054 г. Ярослав I посадил в Смоленске своего сына Всеволода. Потом здесь кня­жил сын Всеволода Владимир Мономах и его потомки. Они вели борьбу с полоцкими сородичами, которые хотели присоединить Смоленск к своим владениям. Водный путь между Новгородом и Киевом и между Киевом и Суздальской землей проходил через Смоленскую землю; тор­говля с Западом была другой причиной преуспеяния княжества. Наиболь­шего могущества оно достигло при внуке Владимира Мономаха Рости­славе Мстиславиче (1128— 1161). С 1180 г. княжество дробится на уделы.

Наступает междоусобная борьба за обладание смоленским великокня­жеским столом; из уделов более заметные торопецкий и вяземский (оба с начала XIII в.). Во второй четверти XIII в. начинаются нападения литовцев. В 1242 г. татарское нашествие было отбито. Все же слава кня­жества увядает: постепенно утрачивается влияние на Полоцк и Новго­род, прекращается связь с Киевом. В 1274 году Смоленск подчиняется татарскому хану. Около 1320 г. начинается заметное влияние Литвы; княжество становится предметом раздора между Москвой и Литвой и борется то с той, то с другой. В 1395 г. Витовт захватил «лестию» всех смоленских князей и посадил наместника; рязанцы заступаются за эту часть Русской земли, но в 1404-м Витовт берет Смоленск, и самостоя­тельность его прекращается. Пределы княжества к этому времени сокра­тились до размеров нынешней Смоленской губернии.

На эти земли, ставшие через несколько столетий Белой Русью, издавна разлилась славянская стихия. Здесь говорили по-славянски, «а Словеньскый языкъ и Русскый одно есть», — записал еще Не­стор; здесь до завоевания страны иноземной властью княжили всю­ду Рюриковичи; жизнь слагалась в формы, обычные для удельной Руси. Княжества боролись между собою, но то была борьба со своими же — не с прирожденным врагом, а с политическим соперником. Когда с востока надвигалась опасность для всей России, здешние Рюриковичи вели свои дружины и местные ополчения против об­щего врага и погибали за единую Русь и в половецких походах, и под ударами татар. Так, в первой несчастной встрече русских с тата­рами на далекой южной реке Калке(3) (1224 г.) дралось и смолен­ское ополчение. Знаменитые Мстиславы — Храбрый (1180) и Уда­лой (1228), — подвизавшиеся в ратном деле во всех концах Руси, были родом отсюда, из смоленских князей.

Но ближайший противник этой части руси — эсты, латыши, литва и немцы жили на западе, и сюда, на запад, обращен был здесь во все века ее главный фронт. Первоначально власть руси не выходила за этнографические пределы; с усилением русской госу­дарственности она их переходит: Ярослав Мудрый в 1030 году осно­вывает в земле эстов город Юрьев (Дерпт); в XI в. Полоцк начинает подчинять себе ливов(4); в середине следующего столетия все земли по нижнему течению Западной Двины находятся в зави­симости от Полоцкого княжества; полочане владеют здесь крепос­тями Куконойс и Герцик; южнее под власть Полоцка переходят литовские племена, и Гродно включено в русские пределы.

С XIII в. картина изменилась. В 1201 г. германцы основали Ригу, на следующий год родился Ливонский орден (орден меченос­цев) — орудие кровавой германизации. Постепенно продвигаясь на восток, немцы за полстолетия вытеснили русскую власть из земель латышей и эстов; они осели здесь в качестве господствующего клас­са и дальше не пошли. Зато далеко распространилась в глубь русской земли литовская власть.

Литовцы в этнографическом смысле — самостоятельное племя, от­личное и от славян, и от германцев. Страна их — бассейн Немана; они жили здесь с давних времен своей отдельной жизнью. В XIII в. их захва­тила жизнь «международная»: с запада надвигался Тевтонский орден, с востока и юга — русские. Основателем Литовского государства считается Миндовг (1263), разбивший Тевтонский орден и державший под своей властью Вильно, Гродно и даже русский Волковыск и русский Пинск. Христианство и с ним культура шли к литовцам с востока, от русских. Миндовг был первый литовский князь, принявший крещение. После его смерти в Литве идет борьба литовской (языческой) и русской (христиан­ской) партий. Около 1290 г. утверждается литовская династия, извест­ная позднее под именем Гедаминовичей. При Гедимине (1316—1341) кня­жество крепнет: новый натиск ливонского ордена остановлен; княже­ства Минское, Пинское и некоторые части соседних земель переходят под власть Гедимина. Две трети территории Литвы состоят из русских земель; русские играют при нем в Вильне главную роль; он титулуется «великий князь Литовский, Жмудский и Русский». По смерти Гедимина немцы, пользуясь разделением Литвы между несколькими (восемью) наследниками, возобновляют натиск, на этот раз в союзе с Польшей; но Ольгерд (l377), сын Гедимина, одолевает орден. Все помыслы Ольгерда, христианина, дважды женатого на русской (сперва на княжне ви­тебской, потом на тверской), направлены в сторону русских земель: он стремится влиять на дела Новгорода, Пскова, хочет владеть Тверью, для чего совершает походы на Москву, но неудачно. Около 1360 г. он присоединяет русские княжества Брянское(5), Черниговское, Северское, овладевает Подолией и, наконец, в 1363 г — Киевом.

Так в течение одного столетия (с середины XIII до середины XIV в.) Литовско-Русское государство, протянувшись широкой полосой с севера от Двины на юг за Киев, объединило в себе все западные русские княжества, весь бассейн правых притоков Днеп­ра; еще через полстолетия оно поглотило и Смоленск. Начало этого процесса совпало с ослаблением Руси от татарского погрома; быст­рое развитие его было облегчено рядом причин. Вспомним, что мо­гущество Галицкого княжества померкло уже сто лет ранее (со смерти князя-короля Даниила в 1264 г.), что Московское государство при жизни Ольгерда было еще слабым княжеством, границы которого на запад представляли собой полукруг, отстоявший от Москвы всего на сто верст, что процесс сложения великорусского племени далеко не был закончен, наконец, что подчинение Литве освобож­дало князей опустошенных княжеств Западной и Южной России от татарского гнета, — и нам станет понятен успех Ольгерда.

Была еще причина, почему Литва встретила столь слабое сопро­тивление: Литовское государство с самого своего возникновения на­ходилось под политическим и культурным русским влиянием; рус­ский язык был официальным его языком; семья Гедиминовичей, роднившаяся с Рюриковичами, обрусела — они были русскими же князьями, только новой, литовской династии(6); церковная жизнь получала направление из Москвы; в подчинившихся Литве княже­ствах литовская власть не нарушала ни политического строя, ни на­родного уклада. Уже к концу XIV в. Литва и по составу населения, и по складу жизни представляла собой более русское, чем литовское, княжество; в науке оно известно под именем Русско-Литовского государства. Казалось, центр тяжести русской государственной жиз­ни не знал, где остановиться — в Москве или в Вильне; начался долгий поединок за это господство; он длился два века. Сильные московские государи Иван III (1462—1505) и Василий III (1505— 1533) начинают отбирать от Литвы русские области и заявляют при­тязания на все русское, что принадлежало Литве. В середине XIV в., в 60-х гг., войска Ивана Грозного (1533—1584) взяли По­лоцк и хозяйничали в Литве. Но здесь против Москвы стала и Польша: соединенным их силам Москве пришлось уступить.

Мы проследили политическую судьбу белорусской части рус­ского населения до конца XIII столетия, но еще не встретились с воздействием на нее Польши. Оно и понятно: в северной части Белоруссии между западной границей русской народности и вос­точной этнографической гранью Польши лежала третья народ­ность — литовская, отличная и от русской, и от польской; она раздвигала их на 150—400 верст. Польская народность распространя­лась на восток приблизительно до меридиана Люблина. К югу от параллели Минска и Могилева границы обоих народов, русского и польского, соприкасались; но даже и здесь, на белорусском юге, встреча их могла произойти только после того, как литовская госу­дарственность была поглощена польской.

В 1386 г. великий князь литовский Ягайло (сын Ольгерда) женился на польской королеве Ядвиге и принял католичество. С этого времени в Вильне прочно водворяется польское и католичес­кое влияние и на демократическую литовско-русскую почву посте­пенно переносятся польские государственные понятия. В XV в. создается класс вельмож, одаряемый широкими привилегиями; маг­наты заседают в сеймах, сосредоточивают в своих руках пожизненные должности по польскому образцу и наделяются огромными площа­дями земли; начинает образовываться мелкий дворянский класс — шляхта; среди крестьянства все шире распространяется холопство, помещикам дается право вотчинного суда над крестьянами, и к на­чалу XIV столетия (то есть веком ранее, чем в Московской Руси) крепостное право укладывается в определенные формы. Все привиле­гии первоначально даются только католикам; распространение их на православных достигается путем упорной борьбы. Польские нововве­дения встречают противодействие в литовском и русском националь­ном чувстве; некоторые из литовских великих князей (как Витовт и его брат Свидригайло) стремятся отстоять независимость Литвы. Ви­товт достиг почти полной независимости; он должен был короно­ваться королем, но высланная папой корона была послана через Польшу и до Вильны никогда не дошла. Стремление к независимости находит опору в классе вельмож, которые, заполучив себе права на польский лад, вовсе не желали, чтобы и мелкое дворянство усиливалось по­добно польской шляхте. За независимость стояла, конечно, и кресть­янская масса, которой не могло быть по душе ни насильственное окатоличивание, ни сословный польский строй, ведший к крепост­ной зависимости. Русское влияние и самосознание были весьма силь­ны: русский язык признавался официальным языком еще по статуту 1566 года. На нем, а именно на белорусском его наречии, создавалось литовское законодательство, на нем же писались литовские летописи и издавалась Библия(7).

Но как бы то ни было, польское влияние одолело. Ряд сеймов XV в. закрепил политическое соединение обеих стран; оба пре­стола остались в семье Ягеллонов, и с середины XV в. власть обоих монархов почти без перерыва совмещалась в одном лице. Рус­ско-Литовское государство постепенно превратилось в Польско-Литовское, а в 1569 г. личная уния Польши и Литвы перешла в реальную. С этого времени судьба большей части белорусского пле­мени находится в руках польской государственной власти.

Поединок Москвы с Литвой сменился борьбой с Польшей; борь­ба стала ожесточеннее; теперь дело шло не о первенстве — дрались не на жизнь, а на смерть.

Не раз клонилась под грозою

То их, то наша сторона.

Когда в конце XVI столетия, со смертью последнего царя Рю­риковича, исчезла в Москве прирожденная власть и Россия, как в наши дни, очутилась на краю гибели, поляки думали, что единоборство навеки закончилось их торжеством — казалось, в Москве царем сядет польский король. Но лишь только Московское государство оправилось от смуты, оно при первых Романовых возобновило старую борьбу за русские, подчиненные Польше земли, и ослабевшая Польша стала уступать их Москве. При Петре Великом ясно политическое преобладание России над Польшей, но историческая задача освобождения подъяремной Руси еще не кончена: она пере­дана XVIII в. и осуществлена (хотя и не полностью) лишь путем «трех разделов» Польши.

В Западной Европе весьма распространено представление, будто при трех разделах Польши Россия посягнула на независимость части польского народа. Достаточно открыть любой исторический атлас, чтобы убедиться, что ни одного клочка действительно польской земли мы тогда не приобрели. При дележе Польского государства Россия освободила исконные русские земли (кроме Галиции, которая перешла к Австрии) и заменила польское иноземное господство над нерусскими землями (над Курляндией и собственно Литвой) господством русским. Грех овладения частью польской земли и польского народа совершен Россией не при трех разделах, а в 1815 году на Венском конгрессе, где соучастницей в преступлении была (за исключением Франции) вся Европа.

Это краткое бесхитростное перечисление главных исторических событий, определивших судьбы Белоруссии, вполне достаточно, чтобы сделать следующие обобщения.

Часть русского народа в век ослабления русского единства подпала под власть народа литовского; благодаря высшей культуре она приобрела в Литве господствующее положение, образовала с ней одно государство, но сознания народности не потеряла. По мере роста Москвы пограничные русские области Литвы, частью по соб­ственному почину, переходят под власть московского великого князя. Соревнование Вильны и Москвы клонилось к торжеству послед­ней, но тут явилось на сцену новое действующее лицо — польский империализм, и естественный ход событий — национальное объ­единение русского народа — остановился. Белорусы оказались под властью поляков. Не оружие, не заселение, не торговля отдали судьбу белорусов в руки Польши: tu, felix... Polonia, nube!(8) Трудно найти в истории другой династический брак, который был бы столь богат последствиями(9), как устроенный польскими магнатами брак Яд­виги с Ягайло. Польша получила Литву, а с нею и часть России, как бы в приданое; оставалось только выждать время и потом всту­пить во владение этим приданым. Фактически во владение вступили с середины XV века, со времени личной унии, а выполнение всех формальностей закончили в 1569 году.

Вместо самодержавного и демократического строя русского го­сударства на Белую Русь распространился олигархический и сослов­ный строй Польши. Крепостная зависимость от иноплеменных па­нов отразилась невыгодно на характере населения, наиболее забито­го и приниженного во всем русском народе(10).

Но нас интересует здесь не характер владения, а вопрос самого права владения. Нам важно отметить полное отсутствие национальных оснований для господства Польши над Белой Русью: это господ­ство было порождением империализма, осуществлялось во имя его и могло бы возродиться ныне не иначе как во имя него же.

В наши дни империализм не в моде (по крайней мере, на сло­вах), и, чтобы оправдать свои вожделения на исконно русские зем­ли, польским шовинистам ничего не остается, как придумать лож­ный этнографический довод. И вот они заверяют иностранную пуб­лику, что белорусы не русские, а «белые ruteni». Но мы уже видели, что rutenus есть не что иное, как искажение слова «русин» и, следо­вательно, синоним слова «русский»; мы говорили, что оно приме­нялось по-латыни ко всем частям России. Так, Волга названа (в 1556 году) «Volga rutenica». Больше того, есть документы, именую­щие правительство Петра Великого и даже императрицы Анны Иоанновны (1740) правительством rutenoium. С такой искаженной транс­крипцией мы встречаемся во многих именах, но нельзя же из-за этого уверять, что в городе Roma одно предместье называется Рим. Называйте немцев немцами, швабами, tedeschi, allemands или germans — вы их этим на пять частей не поделите, и они останутся тем, что в действительности есть, — одним народом, и имя ему — единственное действительное имя — Deutsche. Придумывайте нам имена украинцев или рутенов, мы все же останемся тем, что мы есть, — русскими.

Я искренно желаю братскому польскому народу благополучного существования — но в его национальных пределах. Для меня Варша­ва и под русской властью была всегда польским городом; но я не могу иметь двух мер, и потому Минск или Полоцк, хотя бы охва­ченные польской границей, всегда будут для меня городами рус­скими. Мы согрешили против вас на Венском конгрессе, взяв часть вашего народа под свою опеку; но для нас были смягчающие вину обстоятельства: вы были из числа двенадцати языков, только что вторгшихся перед тем в самое сердце России. А русский император дал вам в Вене широкую автономию и либеральнейшую по тому времени конституцию. Тогда мы были врагами, а ныне вы посягае­те на целость того народа, который первый словами манифеста великого князя Николая Николаевича провозгласил ваше единство и вашу свободу и декларацией Временного правительства — вашу независимость. Вы пользуетесь часом наших неслыханных мук, что­бы расчленить тот народ, который только что целый год заливал потоком своей крови вашу землю, отстаивая каждую пядь ее от вашего главного, прирожденного врага. Сто лет назад судьбу госу­дарств вершили короли и десяток вельмож; ныне вся демократия несет ответ за ложные шаги. То было время, когда считалось, что дипломатические ножницы вольны выкраивать из безличной на­родной массы какие угодно узоры и что народам не полагается испытывать боли от этой операции. А ныне на весь мир громогласно провозглашены права национальностей как незыблемый принцип справедливости; теперь каждый из вас знает, что вы нарушаете ее. Ваш грех тяжелее: вы совершаете его в полном сознании; береги­тесь, не стал бы он для вас грехом смертным.

 

1. Дрегва — топь, трясина (Даль; см. слово «Дрожать»); то же значение имеет литовское kirba. откуда, вероятно, и произошло название кривичей (Соло­вьев. I, 47).

2. Древляне, поляне, полочане, новгородцы, северяне, бужане.

3. Небольшая река Калка впадает в Азовское море.

4. Ливы — отрасль финского племени; с XIII в. страна, ими населяемая, стала называться Ливонией (нынешняя Курляндия).

5. К югу от Смоленского.

6. Гедиминовичи уселись в главных городах; Рюриковичи измельчали.

7. Например, «Статут Казимира-Ягеллона» 1492 г., «Статут Литовский» 1505-го, последний раз исправленный в 1588 г., «Летопись Даниловича», Библия Скарины издания 1517 и 1585 гг. В языке этих памятников немало, однако, чужеземных слов — церковнославянских, польских, даже чешских, и он заметно отличается от современного ему простонародного наречия. Самосто­ятельного литературного значения белорусское наречие никогда не имело.

8.Ты, счастливая... Польша, заключай браки (лат.). Парафраза крылатого выражения «Tu, felix Austria, nube». — Ред.

9. Могущество Польши в XV—XVII вв., порабощение Малой и Белой Рос­сии, задержка роста Московской Руси, отдаление ее от Европы, приоста­новка германского распространения на восток и турецкого — на Централь­ную Европу — вот отрицательные и положительные факторы европейской истории, берущие начало от брака 1386 г.

10. Тяжелые природные условия жизни в дремучих, болотистых, бездорож­ных лесах Полесья — другая причина культурной отсталости белорусов.

* * *

Дерево русского народа растет более тысячи лет. Корни его — это те славянские племена, которые пришли на нашу равнину в дорюриковскую эпоху. Они были между собою в ближайшем родстве и, естественно, дали единый ствол, вполне однородный, в котором не отличить, какие частицы привнесены каким корнем. Так росло оно четыре или шесть веков, когда в XIII в. ураган расколол этот ствол на три части. Дерево захирело. Отколовшимся частям пришлось зажить отдельной жизнью, но они крепко сидели на общем корню, и взаимное тяготение не покидало их. Одна из трех ветвей, более сильная, на большем просторе оправилась раньше и покрыла своей тенью своих сестер; другая, после трехсот лет страданий, измучен­ная, сама потянулась к ней, и та поддержала ее и притянула; третья бессильно ждала в неволе и дождалась — и ее наконец охватила могучая листва обеих сестер. И срослись вновь три ветви так прочно, что почти не видно было черты их срастания.

В наш век завелся в дереве злой червь и оплели его паразиты, те самые, что не жалеют ныне ни одного дерева в роще. А тут налетел второй ураган, пуще прежнего, и стал безжалостно гнуть и тре­пать больного исполина. Застонал, заметался... Увидали это и не­други, и иные из наших друзей, и потянулись жадные и завистли­вые руки к нему, чтобы вновь расщепать его... Оставьте! Корень глубок и могуч — не удастся.

Кто прочтет эту главу, заметит, что в нашей метафоре каждое слово основано на исторических фактах и датах, что она точно пере­дает сущность этнографического процесса нашего триединого народа.

Продолжение следует

Обновлено 23.01.2011 14:18