Home №14 МЫ ВЫБИРАЛИ СВОБОДУ

Книги

Русь-Росия-Московия: от хакана до государя. Культурогенез средневекового общества Центральной России

ББК63.3(2)4+71 А 88

Печатается по решению редакционно-издательского совета Курского государственного университета

Рецензенты: Л.М. Мосолова, доктор искусствоведения, профессор РГПУ им. А.И. Герцена; З.Д. Ильина, доктор исторических наук, профессор КСХА

А 88 Арцыбашева Т.Н. Русь-Росия-Московия: от хакана до го­сударя: Культурогенез средневекового общества Центральной Рос­сии. - Курск: Изд-во Курск, гос. ун-та, 2003. -193 с.

ISBN 5-88313-398-3

Книга представляет собой монографическое исследование этно­культурного и социально-государственного становления Руси-России, происходившего в эпоху средневековья в центре Восточно-Европейской равнины - в пределах нынешней территории Централь­ной России. Автор особое внимание уделяет основным этапам фор­мирования историко-культурного пространства, факторам и циклам культурогенеза, особенностям генезиса этнической структуры и типа ментальности, характеру и вектору развития хозяйственно-экономической и социально-религиозной жизни, процессам духовно-художественного созревания региональной отечественной культуры в самый значимый период ее самоопределения.

Издание предназначено преподавателям, студентам и учащимся профессиональных и общеобразовательных учебных заведений, краеведам, историкам, культурологам и массовому читателю, инте­ресующемуся историей и культурой Отечества. На первой странице обложки - коллаж с использованием прославлен­ных русских святынь: Владимирской, Смоленской, Рязанской, Федоровской и Курской Богородичных икон.

На последней странице обложки - миниа­тюра лицевого летописного свода XVI в. (том Остермановский П., л.58 об.): «Войско князя Дмитрия выезжает тремя восточными воротами Кремля на битву с ордой Мамая».

© Арцыбашева Т.Н., 2003

© Курский государственный университет, 2003

 

Русь-Росия-Московия: от хакана до государя. Культурогенез средневекового общества Центральной России

Журнал «Ориентация»

Полезные ссылки


Северная Корея

МЫ ВЫБИРАЛИ СВОБОДУ PDF Печать E-mail
Автор: Юрий Круговой   
30.08.2010 16:45

В начале мая 1945 года полки и обозы беженских станиц Казачьего Стана оставили Италию и, перейдя через Альпы в Австрию, протянулись цепочкой вдоль реки Дравы. Далее на восток в районе Обердраубурга в Каринтии к нам примыкали кавказцы.

Ген. П.Н. Краснов вместе со штабом Походного Атамана ген. Т.И. Доманова остановился в Лиенце, главном городе Восточного Тироля. В нескольких километрах на юго-восток от Лиенца в местечке Амлах в больших амбарах расквартировалось 1-ое Казачье Юнкерское Училище под начальством любимого юнкерами командира полк. А.И. Медынского (его предшественник на этом посту ген. М.И.Соломахин был в начале 1945 года назначен Начальником Штаба Походного Атамана).

Юнкером полубатареи этого училища был в то время автор этих строк. Правда, в указанное время я не был при училище. В феврале 1945 года у меня обнаружили туберкулёз легких, я получил отпуск по состоянию здоровья и до ухода из Италии жил в горном итальянском селе недалеко от г. Толмеццо, военно-административного центра Казачьего Стана.

В этом селе расположилась станица Терско-ставропольских гражданских беженцев. Станичным атаманом был очень картинный седовласый с длинной седой бородой войсковой старшина, помнивший ещё набеги горцев.

Охрану станицы несла немногочисленная команда. Врачем в этой станице была моя мама П.И. Белоусова. В этом же селе жил с женой ген. П.Н. Краснов, переехавший в Италию после прекращения деятельности Главного Управления Казачьих Войск в Берлине. Вот эта-то станица беженцев с подводами, лошадьми и верблюдами осела на правом берегу Дравы недалеко от местечка Тристах.

На опушке посаженной вдоль берега реки лесопосадки, была разбита просторная палатка, в которой я поселился с мамой. В ней же она принимала больных. И совсем вблизи от нас (нужно было перейти через узкий некрашенный деревянный мостик) раскинулись бараки лагеря Пеггетц. В этих бараках разместили «безлошадных», т.е. гражданских беженцев, прибывших в Казачий Стан в Италию через главное Управление Казачьих Войск из разных стран Европы и не располагавших своей конной тягой.

Ничто не омрачало первых недель нашего пребывания в Австрии. Англичане, в чьей зоне оккупации оказался входивший в состав Каринтии Восточный Тироль, никаких внешних признаков враждебности не проявляли и снабжали нас продовольствием. Только много времени спустя после выдачи я обнаружил в местечке Тристах наклееную на заборе прокламацию фельдмаршала Александера к местному населению с предупреждением не оказывать содействия «военнопленным казакам». Может быть, конечно, что это распоряжение было обнародовано и раньше. И всё-таки это мало вероятно. Скорее всего английские военные власти не хотели тревожить способных к сопротивлению казаков и расклеили это обращение задним числом, когда всё уже было кончено.

Правда, вскоре после прибытия на новые места мы сдали огнестрельное оружие. Оружие сохранили, если мне не изменяет память, только конные казачьи патрули, оставленные для охраны порядка англичанами. Во всяком случае я бнаружил мой легкий французский кавалерийский карабин (этими карабинами были вооружены юнкера нашего училища) у одного из казаков такого патруля.

В силу этой неопределённости нашего статуса, всё время до выдачи среди казаков, ходили самые разнообразные слухи. Всё ещё оставаясь в отпуску, я часто ходил в училище, встречался с товарищами и, разумеется, мы все толковали о будущем.

О выдаче никто не помышлял. Прежде всего представлялось немыслимым, что союз между капиталистическими Англией и США, с одной стороны, и коммунистическим СССР, с другой, может быть продолжительным. Исторически союз этот мог быть только «браком по расчёту» и при этом браком противоестественным. Почему-то преобладало убеждение, что ген. А.А. Власов уже установил контакт с западными союзниками с целью продолжения борьбы против большевизма. И уж здесь никто не сомневался, что с возобновлением этой борьбы Советская Армия перейдёт на сторону РОА (в числе симпатизирующих военачальников особенно часто упоминался в этих рассуждениях маршал Г.К. Жуков). Мы, разумеется, не могли знать, что уже 12-го мая ген. Власов был передан американцами большевикам.

Наше разоружение объясняли тем, что мы будем оснащены технически более совершенным оружием. Ходили даже слухи, что англичане предполагают использовать казаков в Югославии против засевших в горных районах эс-эс-овцев. Кто был источником таких слухов установить, конечно, невозможно. Во всяком случае в англичанах главного источника опасности не усматривали. В училище сохранялась образцовая дисциплина, велись строевые занятия и поговаривали о преждевременном выпуске молодых хорунжих с целью более полного укомплектования полков офицерским составом. Ведь предстоял освободительный поход в составе армии Власова «за Родину» и «против Сталина».

Так продолжалось примерно до 26-27-го мая, и в эти дни произошло событие, подтвердившее самые смелые ожидания наиболее отъявленных оптимистов. А именно пришло извещение британского командования, в котором, как передавали осведомленные лица, фельдмаршал Александер, командующий 8-ой британской армией, приглашал всех казачьих офицеров на конференцию для обсуждения совместных боевых действий против большевиков.

Конечно, появились и скептики. К их числу присоединился и я, как только дошло до моего сознания, что на совещание с британским фельдмаршалом обязаны ехать все без исключения офицеры. Ведь так военных советов не устраивают. Для этого достаточно генералов и руководящих офицеров штаба. Из таких скептиков, чуя недоброе, не уехал с офицерами и ушел в горы, вызвав нарекания некоторых юнкеров, курсовой офицер инженерного взвода сотник Серёжников, эмигрант из Франции. Также избежал выдачи, скрывшись в горах, бывший начальник Штаба Походного Атамана полковник Стаханов. Уже из лагеря в Шпитале бежал на свободу полковник Белый.

Несомненно были скептики и среди офицеров, поехавших «на конференцию». Одни из них, из кадровых военных, отправились, следуя воинской психологии безусловного подчинения приказу.. Другие, может быть, считали своим долгом разделить судьбу своих боевых товарищей, подобно тому, как в духе традиции прусского генералитета, согласно которой командующий был морально обязан разделить судьбу подчиненных ему солдат, отказался отречься от своих товарищей — казаков командир 15-го Казачьего Корпуса генерал Г. фон Паннвиц и вместе с ними отправился на верную смерть в советском застенке.

Человеческая психика чрезвычайно сложна и реконструировать в каждом индивидуальном случае психологическую мотивацию весьма неблагодарное и сомнительное занятие. И всё-таки несомненно были среди офицеров и люди с типично русским интеллигентски-бездумным убеждением, что цивилизованный западный человек в силу своего культурного превосходства, не может нарушить данного им слова и стать предателем, особенно если этот человек офицер королевской армии. Известно ведь, что одной из основ монархии является принцип личной чести. В какой-то степени эту иллюзию разделял и генерал П.Н. Краснов, порядочнейший и убеждённый монархист.

В этой связи мне хочется привести историю моего дальнего родственника. Собственно об этом родственнике мы раньше никогда ничего не слыхали. Но в марте 1945 года, когда мама в качестве члена медицинской комиссии, устанавливала пригодность для военной службы, прибывавших в Казачий Стан казаков, она разговорилась с одним из них. Выяснилось, что он мамин отдалённый родич по материнской линии Аракчеевых (ничего общего с линией генерала А.А. Аракчеева, министра Александра I). Затем он навестил нас. Так я познакомился с моим «троюродным дядей».

Я не знаю, чем он занимался в мирное время, но военная судьба его была действительно примечательна. Осенью 1941 года он, в то время командир — танкист Красной Армии, попал в немецкий плен. Вскоре, горя желанием включиться в борьбу против антинародной советской власти, он поступил в новосформированную добровольческую казачью сотню, в которой он был назначен командиром взвода. Сотней командовал молодой офицер-немец. Нужно отметить, что при всём своём великом уважении к боевым качествам казаков, многие немцы совершенно искренне видели в них квинт­эссенцию беспредельной русской души, готовой в любое время во имя боевого товарищества бросать в Волгу-матушку персидских княжен, любящей выражаться непечатными выражениями и имеющей очень широкое представление о военной добыче.

Так вот однажды этот командир-немец решил сделать своим казакам приятное. Выразительным солдатским языком он заверил их, что будет закрывать глаза в тех случаях, когда его казаки проявят неразборчивое отношение к частной собственности местного населения или к местным женщинам.

Вопреки ожиданиям оратора, речь его не вызвала энтузиазма у его командира взвода, хотя тот был и казак. Дядя выступил из рядов и отвесил командиру-немцу звонкую пощёчину. Разумеется, он был на месте арестован и без дальнейших проволочек возвращен в лагерь военнопленных в Восточной Пруссии. Люди моего поколения знают, что такое были лагеря для советских военнопленных в 1941-42 гг. При отступлении германской армии в 1943-44 гг. его лагерь тоже передвигался на запад.

Осенью 1944 года назначенный генерал-инспектором Казачьего Резерва ген. А.Г. Шкуро, объявил «всеказачий сполох», призыв к казакам, где бы они не находились, собраться под казачьи знамена.

Наш родственник откликнулся на призыв славного генерала, немцы выпустили его из лагеря и в феврале 1945 года он прибыл в Италию, в Казачий Стан, и начал хлопотать о восстановлении его в офицерском звании и назначении в часть.

В связи с общей обстановкой, дело затянулось и он пришёл в Австрию в том же виде, в каком я встретил его три месяца тому назад в Италии. На нём была всё та же затасканная и истёртая солдатская шинель с большими буквами SU /Sowiet Union/, написанными на спине, клеймо и опознавательный знак советских военнопленных. Ничего подобного не носили пленные «цивилизованных» стран, с которыми немцы обращались согласно правилам международных конвенций.

Теперь, прийдя 27-го мая к нам, этот внешним видом похожий на нищего человек объявил нам, что исполняя долг офицера, он едет вместе со всеми на конференцию. Я попытался его переубедить, указывая ему, что он всё ещё официально не восстановлен в офицерских правах и следовательно не несёт связанных с офицерским званием обязанностей.

Кроме всего прочего, я убеждён, что пресловутая конференция с британским командованием на самом деле западня и я не понимаю, зачем ему при таких обстоятельствах рисковать своей жизнью.

Увы, семя моих благонамеренных доводов не принесло желаемого плода. Дядя возразил мне, что он не имеет морального права отказываться от участия в совещании, на котором будет решаться судьба России.

Что же касается предполагаемого мною коварства со стороны англичан, то я просто типичный для моего поколения циник, печальный продукт советского воспитания, не допускающий мысли, что существуют ещё народы и страны, руководящиеся в своих действиях началами совести и чести. Наконец, тоном не допускающим возражений, он поведал о своём разговоре с одним казачьим офицером. Последнему было доподлинно известно, что британский майор Дэйвис лично заверил генерала П.Н. Краснова честным словом королевского офицера, что казачьи офицеры сразу же по окончании совещания возвратятся в Лиенц.

Что я мог ему ответить? Мне был только 21 год, а моему оппоненту, пожалуй, уже за сорок. К тому же у меня ещё не было опыта и знания обычаев цивилизованных стран на запад от Рейна и ещё дальше. Первые шаги в этом направлении предстояли мне только на пятый день после нашей беседы. Дядя уехал на следующее утро в грузовике с другими офицерами. Правда, они все были в форме с погонами, а он оставался в своей пошарпанной солдатской шинели с клеймом SU на спине.

Как потом стало известно, их всех сначала разместили на ночь в лагере в г. Шпиталь (до них в этом же лагере ночевала перед выдачей советам школа диверсантов, организованная в начале 1945 года в Италии), а на следующий день привезли в г. Юденбург, где их и передали советским военным властям. Вспомнил ли тогда мой родственник-идеалист наш последний разговор, когда то распоряжению цивилизованного правительства, его вместе с другими товарищами по несчастью, вольные сыны Альбиона выдавали на муки и смерть варварам-большевикам?

Конечно, утром 29-го мая об уже совершившейся развязке мы ещё не знали и день этот начался для меня беззаботно и приятно. После полудня я встретился с давнишней знакомой, которую я больше года не видел. Познакомился я с ней в 1943 году в Берлине. Она была латышкой, рождённой з России, встречался я с ней на вечеринках, на которых собирались привезенные на работу в Германию земляки... В расположении казачьих зеженцев она оказалась случайно с группой власовских пропагандистов, занесённых передрязгами войны в этот уголок в Австрию в километре от терско-ставропольской станицы. Каким-то образом, мы столкнулись друг с другом и как старые знакомые, решили провести время вместе и в зписываемый день. Было около четырёх часов дня, мы сидели под деревом недалеко от реки. Дав волю фантазии, я рисовал перед воображением моей юдруги увлекательные картины предстоящей нам в эмиграции жизни. В этот момент из-за кустов показались два тяжело дышащих юнкера. Я спросил их, что слышно нового и куда они так спешат. Наскоро и торопясь, они сообщили, что стряслась беда. Вскоре после полудня в Амлах к месту, где жучилась группа юнкеров, приблизилась открытая военная машина. В ней, кроме шофера, сидел английский полковник и переводчик. Шофер затормозил, полковник поднялся с сидения и через переводчика объявил: «Казаки, ваших эфицеров вы больше не увидите. Я знаю, что вы — храбрые люди. Но у вас есть только один путь-путь в Россию».

После этого автомобиль круто повернул и помчался назад в Лиенц. Всполошенные юнкера, обсудив положение, решили немедленно разослать гонцов в близлежащие полки и станицы, предупредить казаков и их семьи и поднять тревогу.

Новость грянула, как гром среди ясного неба. Хотя я, как было сказано зыше, не доверял англичанам, но к такому обороту дела я всё-таки не был готов. И вот это самое страшное пришло: «Назад! В ненавистный сталинский застенок!»

Заманчивые картины предстоявшего в мечтаниях эмигрантского бытия, эазвеялись как дым. Нужно было искать путей противодействия неизбежному, выносить решения за себя и вместе с другими за всех. Как-то сразу пришло в голову. «Я должен быть теперь с моими товарищами. Там моё место. Там мой мир.»

Я проводил мою опечаленную и встревоженную знакомую в эасположение власовцев (увы, больше её я никогда не встретил) и юзвратился в нашу палатку в терско-ставропольской станице. Я разъяснил ламе создавшееся положение и мотивы принятого мною решения. Конечно, в йоих мотивах было много от подсознательного эгоизма, инстинкта самосохранения. Лишь мама не думала о себе. Она ничем не показала, как ей эольно, что я оставляю её и ухожу может быть навсегда. Она только хотела элага мне. Поэтому одобрила мои доводы. Вдруг ей пришла в голову какая-то мысль, она порылась в вещах и вытащила мой старый домашний костюм, который она возила со времени нашего ухода из Харькова в августе 1943 года. Завернула костюм в пакет и дала мне: «Возьми, он может тебе пригодиться.»

Затем она взяла в руки икону Спасителя в старом серебряном с позолотой окладе. Эта икона сопровождала маму со дней её юности на всех извилинах её жизненного пути с той поры, когда она в 1910 году оставила родную семью и Ставрополье и поехала учиться, сначала в Москву, а оттуда в Харьков. Я стал на колени, мама благословила меня. Поднявшись, я вышел из палатки и зашагал по дороге в Амлах. На сердце было тяжело.

Весь день в долине Дравы стояла великолепная летняя погода. Светло и солнечно было и теперь, но с горного кряжа на северо-запад от Лиенца переваливались через хребет, контрастируя с радостной голубизной неба и сползали по скатам гор тёмные клубящиеся тучи. Странное чувство овладело мной. Я остановился и погрозил кулаком тучам, воскликнув: «Даже небо против нас!» Резкий порыв ветра сорвал с моей головы шапку и она покатилась по земле. Я поднял её, надел на голову и продолжал свой путь в Амлах.

Как показали события ближайших дней и годы спустя, мой бунт против неба не был мне зачтён и я благодарю Бога за милость, которую я не заслужил.

И вот, более чем полстолетия после этих событий, я сижу за моим письменным столом в далёкой Америке, о которой тогда мне не приходила в голову ни одна мысль, и записываю воспоминания этих незабываемых дней.

Когда я пришёл в училище, я не заметил среди юнкеров ни тени паники. Возглавлял училище портупей-юнкер инженерного взвода Михаил Юськин. Мне выделили место в покрытом соломой углу амбара, где расположились и другие юнкера нашей полубатареи.

Довольствие я взял сам себе: на площади перед амбаром была навалена гора консервов, их привезли за день до этого англичане.

В другом амбаре группа юнкеров под водительством знавшего английский язык, юнкера Полухина, сына командира артиллерийской полубатареи (эмигранта из Франции), выводила белой краской на чёрной доске объявление голодовки протеста: «We prefer hunger and death, then to return to USSR».

Затем доски с этой надписью были установлены на окраинах Амлаха у дорог, ведущих на запад и восток — в Лиенц и Шпиталь.

От всего этого времени в мою память врезались лишь два воспоминания. Первое: наблюдение юнкеров о реакции англичан на выставленные чёрные доски протеста с объявлением голодовки. Одни ругались, но были и такие, которые жестами высказывали сочувствие, и как нам казалось, ободряли нас.

Эти знаки сочувствия поднимали дух юнкеров, укреплялось убеждение, что, увидев нашу решимость, английское командование откажется от своего намерения выдачи казаков и их семей на расправу большевикам. Бесконечно повторялся довод, что рассуждая логически и следуя соображениям собственного интереса, капиталистическая Англия не может быть другом коммунистов-большевиков, смертельных врагов капитализма... Так вот моё второе воспоминание связано с тем, что в вопросе наших возможностей побудить британское командование к отмене приказа о репатриации антибольшевиков-казаков, я оставался таким же скептиком, каким и был в беседе с моим несчастным дядей-идеалистом.

Не отрицая в принципе пропагандной ценности идеи голодовки, я весьма сомневаясь в её успехе, высказал мысль, что с целью сохранения наших физических сил, то ли для оказания возможного сопротивления, то ли для ухода в горы, нам для самих себя, не следует принимать наше заявление об отказе от пищи слишком буквально. Ведь англичане первые нарушили данное ген. П.Н. Краснову обещание о невыдаче офицеров сов. властям.

Мои соображения были решительно отвергнуты. Я думаю, что не согласившиеся со мной товарищи были по своему правы: когда люди, борясь за правое дело, считаются с вероятным смертным исходом, им претит лгать.

Юнкер, фамилию его я не помню (кажется Юхнов, он был учителем до юйны), запальчиво возразил мне, что если мы хотим, чтобы англичане юступили честно с нами, мы должны доказать, что мы честны в своих словах и поступках и у нас слово не расходится с делом. Голодовка и есть доказательство нашего принципиального отвержения коммунизма.

Он подчеркнул, что премьер-министр Англии — Черчиль, убежденный и последовательный враг большевиков и советской власти ещё со времён гражданской войны в России. Меня он упрекнул в неверии в правоту и моральную силу нашего дела.

Наступили сумерки, стемнело и мы разошлись по своим местам. Нужно было выспаться и набраться сил. Многие из нас решили отправиться рано утром в лагерь Пеггетц, чтобы поддержать беженцев, которым завтра угрожала насильственная репатриация.

Утро 1-го июня выдалось прохладным и ясным, голубизной сияло небо, на склонах гор не висели больше тёмные тучи.

Все были на ногах и несколько групп юнкеров уже ушли в лагерь Пеггетц. Приведя себя в порядок, подтянутые, в форме и погонах, отправились и мы, юнкера-артиллеристы: портупей-юнкер Вячеслав Пилипенко, Саша Фомин (богатырского роста и силы и очень добродушный. В Италии у него была кличка — piccolo bambino-маленький мальчик), Баранников астраханец, имени его не помню. Перед войной был курсантом училища торгового флота немного говорил по-английски и я. Никакой подавленности в ожидании редстоящих событий мы не чувствовали. Весь путь от Амлаха в Пеггетц мы прошли, перебрасываясь разными незначительными замечаниями. Молодость сила брали своё, и страха мы не ощущали.

Через 15-20 минут мы были уже у окраины Тристаха, свернули на орогу налево, вскоре достигли Дравы, перешли узкий деревянный мостик и через минуту остановились у коричневого барака. Перед нами открылось большое поле, на нём волновалась тёмная громада одетых в гражданское платье людей. Посреди громады был, невидимому возведён помост, потому что над ней возвышались фигуры священников в чёрных облачениях с хоругвями и большим крестом. Всю эту массу людей охватывала цепь, державших друг друга за руки юнкеров (между прочим, лица юнкеров и британских солдат на картине С.Г. Королькова «Выдача казаков в Лиенце» подлинны. Художник писал их с фотографий, которые представили ему юнкера вместе с фотографиями солдат. Они получили их на память от солдат шотландского батальона, принимавшего участие в выдаче, когда месяцы спустя юнкера, ставшие к тому времени «югославами», устроились на работу в английской части).

Мы было шагнули вперёд, чтобы присоединиться к юнкерам в цепи, как наше внимание было привлечено движением у главных ворот лагеря и мы непроизвольно подвинулись к бараку и остановились у входа в него. «Что же, юнкера, вы не идёте туда, где все?», — услышали мы за собой голос, который показался нам криком, стоявшего видимо за нами в бараке человека, но мы даже не обернулись, чтобы посмотреть кто он. Наше внимание было полностью приковано к происходящим у ворот событиям.

В лагерь медленно задним ходом въезжали крытые брезентом военные грузовики. Невдалеке от толпы они остановились. Из грузовика выпрыгнули солдаты с длинными белыми палками. Они выстроились у дороги возле грузовиков, офицер отдал какую-то команду. Вслед за этим, несколько солдат побежали и залегли с двумя пулемётами по обе стороны толпы. Остальные солдаты цепочкой направились к ней. Остановились по команде, офицер отсчитал несколько рядов прижавшихся друг к другу людей («словно отсчитывает скот в стаде», — пронеслось у меня в голове ) и дал команду.

Солдаты двинулись к толпе, подняли длинные палки и обрушили их на головы и плечи людей. Я не помню слышал ли я в этот момент крик избиваемых, но нам стало ясно, что всё кончено, что выдача состоится, несмотря на все наши протесты и голодовки. Мы повернулись и двинулись вон из лагеря. Вот уже и мост. Тишина отделила нас от лагерного поля и никто, не будучи там, не мог бы сказать, что всего в нескольких сотнях метров отсюда, вооруженные люди в исполнение приказа, избивают безоружных и не способных защищаться людей. Быстрым шагом мы добрались до училища и рассказали, что произошло.

Теперь было ясно, что в Амлахе оставаться нельзя, нужно уходить, на свой риск и страх, небольшими группами или по одиночке. Но куда идти? Карт у нас не было. Сразу же на юго-восток от Амлаха поднимался крутой заросший лесом уступ горы. Конечно, там были тропы. Но куда они идут? На запад, на том берегу Дравы за шоссе была видна австрийская деревня, там люди, они смогут, если не всегда помочь, то по крайней мере указать путь. Обсудив положение, наша пятёрка (пятым к нам присоединился отец Баранникова) решила перебраться ночью через быструю и каменистую, но узкую Драву (мы уже знали, что мост на южной окраине Амлаха охраняется англичанами) и пробраться к населённым пунктам в горах. А затем, куда? Назад в Италию? Где-то далеко на западе манила нейтральная Швейцария, которая могла предоставить нам убежище. Но как добраться туда? Сколько времени идти?

Прежде всего я переоделся в гражданский костюм, затем набил карманы пиджака и брюк английскими галетами, сложил мои военные документы в планшетку, которую я привёз с собой из Берлина и спрятал её под корнями дерева на берегу протекавшего через местечко ручья.

Сделав всё это, я решил попытать счастья среди местных жителей. Ещё из дому я возил с собой старое обручальное золотое кольцо и ещё какую-то золотую безделушку. С этими ювелирными изделиями в кармане я постучал в один из домов и предложил их домовладельцам, если они согласятся укрыть меня и четырёх товарищей от англичан. Однако австрийцы, хотя очевидно и сочувствовавшие нам, испугались и отказались от моего предложения. Обескураженный отказом, но не теряя надежды, я пошёл в небольшой парк на берегу Дравы и присел на скамейку возле дороги, ведущей к мосту через реку.

Просидев некоторое время в размышлениях, я увидел идущего в моём направлении австрийца лет 50-ти в кожаных коротких штанах и в шляпе с пером на голове. Я поднялся, пошёл ему навстречу и, чтобы завязать разговор, спросил его, охраняется ли мост через Драву? «Утром не охранялся, а сейчас охраняется и англичане проверяют документы», — ответил он. Затем он бегло оглядел меня в моём коричневом костюме, отлично понял кто я такой, подумал и спросил: «Хотите, чтобы я вас вывел из Амлаха?» «У меня нет гражданских документов», — ответил я. «Ничего, попробуем. Я буду говорить за вас. Пойдём.»

Через несколько минут мы вышли на южную окраину Амлаха и подошли к узкому, как у Тристаха, мосту. Возле моста стоял английский пост из нескольких солдат с тяжёлым пулемётом. Высокий англичанин проверял документы австрийца и обратился ко мне. В этот момент, громко говоря на местном диалекте и жестикулируя, вмешался мой спутник. «Он — мой друг. Он — пчеловод», — он замахал согнутыми в локтях руками, представляя пчелу,— «Он забыл свои документы, но он живёт в той деревне.» Сначала показал пальцем на меня, а потом на деревню по ту сторону Дравы на склоне горы. Я со своей стороны старался убедить англичанина, что я местный житель, подтверждая кивками головы слова моего спутника и произнося немецкие фразы, которые должны были доказать, что я не русский.

Поверил ли англичанин нам или нет, но утвердительно махнул рукой и мы перешли через мост. На той стороне Дравы, мой спаситель попросил меня при следующей встрече с англичанами молчать, так как мой верхне-немецкий язык слишком отличен от диалекта. Англичане могут это заметить и понять, что я не австриец. Действительно мы вскоре встретили английский патруль, которому мой спутник сказал, что наши документы уже проверили на мосту (я при этом послушно промолчал) и солдаты отпустили нас с миром.

Второй же, и последний, патруль нас уже ничего не спрашивал. Вслед затем мы вышли на ведущее на юг шоссе, в Италию.

Необыкновенное чувство освобождения охватило меня. Мы шагали по шоссе, над нами бодряще ласково синело небо, уходили вверх зелёные горы. Я рассказал Петеру Делахеру (так звали спасшего меня австрийца) о выдаче казаков в лагере Пеггетц. Но в общем он был уже осведомлен.

Между прочим, как мне рассказывали позже, настоятель церкви в Тристахе приказал в знак протеста и солидарности с жертвами выдачи бить в набат в церковные колокола. Глубоко верующим христианином, как я узнал позже, был и Петер Делахер. Свой рассказ я закончил словами: «Сегодня я увидел демократию.» Наконец, мы достигли края леса. В него уходила от шоссе широкая тропа, по которой вполне могла проехать запряженная лошадью телега. Петер Делахер остановился и произнёс: «Теперь вы пойдёте сами по этой тропе, она приведёт вас в деревню Бургфриден. Там спросите крестьянина по имени Петер Миллер. Скажите ему, что я послал вас к нему, он возьмет вас на работу.

Я от всего сердца поблагодарил моего спасителя и тут же добавил, что у меня в Амлахе остались товарищи, не может ли он помочь им, как помог мне? «Помогу», — ответил он, — «Скажите к кому мне обратиться?» На листке бумаги из записной книжки Делахера я написал несколько слов на имя Пилипенко и отдал ему. Мы распрощались и он пошёл назад домой, а я направился в горы.

Непередаваемое радостное чувство свободы не оставляло меня и чем дальше я углублялся в лес, тем сильнее оно овладевало мною. Примерно через час ходьбы тропа вывела меня из леса. Подо мной открылась долина между двумя цепями гор. Рядом с тёмной лентой шоссе на юг к итальянской границе тянулась железная дорога. Я оказался на краю горной деревни и мне сразу сообщили, где живёт Петер Миллер. Я увидел большой двухэтажный дом с балконом вдоль всего верхнего этажа с видом на долину. На мой вопрос молодая женщина, которую я встретил во дворе, ответила, что мужа нет дома, но когда он прийдёт с работы, я смогу с ним поговорить. Она ушла в дом, а меня окружили дети крестьянина. Я щедро угощал их галетами, и когда с поля вернулся их отец, у меня нашлись друзья, горячо поддержавшие мою просьбу.

В этот день я стал работником в хозяйстве Петера Миллера. Мне дали комнату на втором этаже с кроватью и большой периной. Из мебели был стул и простой комод. Одна дверь выходила на балкон, с которого ранним утром я мог наблюдать великолепный альпийский восход солнца.

Петер Миллер был зажиточный и уважаемый односельчанами крестьянин. Семья его состояла из жены и двух малолетних сыновей. С ними в большом доме жил поляк лет 18-ти, два немецких моряка, бежавших из плена от итальянских партизан (один был боцман, другой — унтерофицер) и тихая, редко смеявшаяся молодая женщина с ребёнком, жена офицера, о судьбе которого она ничего не знала. По утрам мы все собирались за столом в просторной и светлой кухне. Хозяин, сидевший на главном месте, читал общую молитву, мы плотно завтракали и расходились на работу. Полудничали мы в поле, еду приносили дети или жена хозяина. Ужинали вечером, начинали молитвой и затем следовала обильная крестьянская пища. Кто много работает, тому нужно много есть.

Так прошло дня два и к нам присоединились ещё два юнкера: Володя Король, эмигрант из Польши и другой Володя — из Сов. Союза, но фамилию его я забыл. Их тоже спас Петер Делахер, предварительно укрыв в своём доме. Но из моих товарищей, с которыми я ходил в Пеггетц, никто не явился. Позже я только встретил в Зальцбурге в американской зоне Баранниковых (отца и сына). На их вопрос, куда я делся после возвращения из Пеггетца, я рассказал им всё, упомянув о записке Пилипенко, которую я передал через Делахера.

Баранников рассказал, что случилось с Пилипенко. В Казачьем Стане он был не один, с ним была мать и младший брат. Отец, командир Красной Армии, был расстрелян во время террора тридцатых годов. В то утро, когда мы стояли у входа в барак и были свидетелями начала избиения беженцев солдатами, мать Пилипенко вместе с младшим сыном находилась среди избиваемых. Ударом палки британский солдат расколол матери Пилипенко череп. Другие солдаты подхватили её, поволокли и бросили в кузов грузовика. Сыну её удалось убежать в Амлах и рассказать о происшедшем старшему брату. Реакция Пилипенко была немедленной и решительной: «Моего отца расстреляли большевики, мать убили англичане. Так пусть меня расстреляют свои, чем убьёт эта сволочь!» Сказав это, он ушёл в Лиенц и «добровольно» возвратился «на родину». Так сложилась судьба нашего товарища и его семьи «избравших свободу».

Допустим, он был в военной форме союзником побеждённого врага, но при чём же здесь ни в чём неповинная мать и её несовершеннолетний сын?

Между тем дни нашего пребывания у Петера Миллера текли без особых происшествий. Мы вставали с восходом солнца, завтракали и шли на работу.

Оба Володи и я всегда работали втроём, либо косили траву по склону горы возле дома хозяина (я научился косить австрийской косой с кривой рукоятью) или работали на альпийском лугу (альме). Вечерами собирались опять все вместе за обеденным столом в кухне.

После захода солнца шли спать, так как электричества не было. Как-то мы узнали, что недалеко от нас на хуторе устроился работником один из наших юнкеров и мы побывали у него в гостях. Внешний мир внизу в долине, угрожающий и непонятный, как бы отвалился и казался далеко от нас. Но, конечно, оторваться от него полностью было нельзя.

Как-то в дом хозяина зашёл донской казак с подругой (она была из той же власовской группы пропагандистов, как и моя берлинская знакомая). Переночевав у нас, на другой день они куда-то ушли. Однажды, когда мы работали в поле, английские солдаты прогнали мимо нас, пойманную в горах, группу казаков. Среди них было несколько женщин. Один из них, полагая что мы русские, крикнул нам, чтобы мы были осторожны и не попались в руки англичан, как это случилось с ними. Помню, что мы сначала промолчали, не хотели выдавать себя. Потом другой крикнул ещё что-то и я ответил ему по-украински (как будто англичане могли различать русский и украинский языки), что нас привезли сюда ещё во время войны и мы работаем у крестьянина уже несколько лет.

Во второй половине июня, жившие с нами моряки, побывали в Лиенце, чтобы зарегистрироваться в лагере военнопленных и оформить своё юридическое состояние. Вернувшись в Бургфриден, они сообщили нам, что англичане всё ещё разыскивают казаков и посоветовали не спускаться в долину, пока обстановка не станет более благоприятной.

Вскоре однако внешний мир сам проявил к нам административно-статистический интерес. Наш хозяин получил распоряжение австрийских властей в Лиенце, подать им список всех иностранцев, занятых в его хозяйстве. Мы должны были заполнить краткие анкеты. Помню, как отдавая себе отчёт в необходимости придумать себе новую биографию, у меня промелькнула мысль придумать для себя другую фамилию. После краткого размышления, я отвергнул эту возможность, как унизительную. Как, я сказал себе, моя фамилия ничем не была обесчещена и мне нечего её стыдиться. Так я сохранил моё имя и фамилию, но придумал себе другое место вождения: Смоленск. В этом городе я никогда не бывал, но город этот был далёк и от Украины и от казачьих земель, поэтому мне будет легче выдать себя за вывезенного в Германию во время войны «восточного рабочего» и тем самым избежать возвращения в СССР против моей воли. Тогда я ещё не знал, что мой рассчёт был неверен. Ялтинское соглашение предполагало насильственную репатриацию всех «перемещённых лиц», независимо от их участия в войне на стороне Германии в рядах антикоммунистических военных формирований, которые до 1-го сентября 1939 года, т.е. до начала 2-ой Мировой Войны, были гражданами СССР. Иными словами, создавая себе новую биографию, я должен был выбрать себе место рождения за пределами Сов. Союза.

Впрочем эти юридические тонкости, нам скоро стали известны. Володя Король, решивший пойти на разведку в Амлах и Лиенц, узнал, что лагерь Пеггетц превращён в лагерь «перемещённых лиц» из Югославии. Он побывал и в лагере и даже встретил там своих старых знакомых. Юридическая фикция «югословенского» (так мы тогда говорили) лагеря возникла вероятно более или менее сама по себе, при молчаливом согласии английских военных властей. Настоящих выходцев из Югославии, т.е сербов, хорватов, словенцев, в это время в Пеггетце вообще не было. Были уцелевшие от выдачи 1-го июня русские эмигранты из Югославии. Одни из них могли быть гражданами Югославии, другие оставались бесподданными. При этом настоящие русские эмигранты, пожалуй, не составляли большинства населения лагеря. Другая часть состояла из граждан Сов. Союза, казаков и их семей, которым посчастливилось избежать выдачи. Они также зарегистрировались эмигрантами из Югославии. Разумеется, что у них не было ни документов, ни знания сербского языка, как косвенного подтверждения их эмигрантской «биографии».

Но на первых порах таких документов при регистрации и не требовали, поэтому естественно, что подлинные русские эмигранты представляли перед английским комендантом интересы всех жителей лагеря. Зарегистрировавшись, человек получал статус «перемещённого лица.» Ему выдавали документ размера визитной карточки, так называемую DP-Card, на которой стояли имя и фамилия её обладателя или обладательницы. По существу, карточка не являлась подлинным удостоверением личности, доказывающим непричастность её владельца советскому гражданству. На ней и было проставлено: NOT A PASS.

Иногда на ней могла быть сделанная, выдающим чиновником, приписка «югослав», «поляк», «бесподданный». Поэтому для новой послевоенной волны российских беженцев из СССР, военных и гражданских, над головой которых висела угроза насильственной репатриации, обладание такой карточкой было первым шагом в легализации своего положения в западном мире. «Карточка Ди-Пи» создавала иллюзию, пускай относительной, безопасности. Позже, право на статус бесподданного эмигранта приходилось обосновывать подлинными или поддельными документами на репатриационных комиссиях, состоявших из представителей военных властей западных союзников и офицеров советских репатриационных миссий. Услышав от Володи Короля эти одобряющие новости, мы очень обрадовались. В воображении вырисовывалось новое направление, новый активный этап нашей жизни. Обсудив положение, мы решили спуститься с гор в лагерь. Мы сообщили об этом нашему хозяину, он разумеется не возражал, но и 100%-ым оптимистом не был и, прощаясь подчеркнул, что для нас по-прежнему будет у него место, если нам вновь прийдётся плохо.

Было воскресенье и мы спускались в долину в самом превосходном состоянии духа. Проходя через Амлах, я извлёк из тайника у ручья мои военные документы. Мы скоро добрались до лагеря и здесь меня ожидало радостное известие. На лагерной улице мы столкнулись с братьями Лукиновыми, юнкерами инженерного взвода училища. Они уже благополучно обосновались в лагере вместе с их мамой, бабушкой и тётей (их отец, кубанский есаул, был выдан вместе с офицерами большевикам 29-го мая). Они же сообщили мне, что вместе с ними в одной и той же комнате поселилась моя мама.

Я устремился в барак, стоявший у большого пролома в заборе. Да, это была она! На ней была всё та же истёртая зелёная солдатская куртка, в которой я её видел перед нашим расставанием. Только лицо было более исхудавшим и скорбным. Неудержимая радость струилась из её глаз: она вновь обрела сына, о судьбе которого она ничего не знала и о сохранении которого она молилась всё это время.

Без долгих проволочек у коменданта барака, русского эмигранта, я оформился на жительство в бараке. Регистрация в лагерной администрации должна была состояться на следующий день, в понедельник. Моя мама уже записалась, как проживавшая в сербском городе Ужице русская эмигрантка. Итак, мне больше не нужно было выбирать место рождения. Я уже знал, где я родился.

Я получил место на втором этаже деревянной лагерной кровати. Кроме семьи Лукиных и мамы, в этой комнате жил настоящий эмигрант из Югославии с женой. Теперь вместе со мной в комнате жило 9 человек. Никто не роптал на скученность: «В тесноте, да не в обиде». Оба пришедшие со мной Володи, устроились в бараке напротив, где уже проживали старые знакомые Володи Короля. Мамин путь в Ди-Пи лагерь Пеггетц, как она рассказывала мне в этот день нашей встречи, был отмечен испытаниями, от которых меня уберегла благожелательная судьба.

1-го июня мама тоже пришла из станицы в лагерь протестовать против насильственной выдачи и поддержать единство казачьих беженцев перед лицом общей для всех беды. Пришла она не одна, с ней были её коллега  Прасковья Григорьевна Воскобойник со своей старшей сестрой Ульяной и племянницей Галиной Ивановной, у которой была маленькая дочь Оксана. Познакомился я с ними ещё в Италии. Прасковья Григорьевна была врачем в терско-ставропольской станице, её племянница учила детей в станичной школе. С мужем она разошлась и прибыла с Казачьим Станом в Италию вместе с тёткой, матерью и дядей-Петром Григорьевичем Воскобойник, который служил в 4-ом терско-ставропольском полку.

Племянница была молодая и очень красивая женщина с твёрдым и самостоятельным характером.

Эти все женщины, включая девочку, стояли, прижавшись друг к другу, когда британские солдаты, нанося удары длинными палками вломились в человеческую массу.

Как вспоминала мама (принимая во внимание душевное состояние рассказчицы в то время, нельзя разумеется ручаться за фотографическую точность воспроизводимых подробностей), солдатам удалось вбить клин в толпу. Вслед за тем, они попытались погнать отделённую от остальной массы группу людей к стоящим невдалеке грузовикам, но тогда произошло что-то неожиданное... Люди, на которых сыпались палочные удары, с громким криком, словно движимые каким-то могучим инстинктом солидарности, ринулись за отделённой группой. Порыв был настолько силён, что солдаты поспешно выскочили из клина, чтобы не быть сбитыми и раздавленными, и в эту минуту, залегшие по обоим сторонам взволновавшегося человеческого моря пулемётчики, открыли огонь. Вероятно, они стреляли либо поверх голов, либо холостыми патронами, так как ни убитых, ни раненых мама не видела.

Стрельба из пулемётов вызвала панику. И так же инстинктивно, как несколько мгновений до этого, толпа остановилась и затем понеслась, ничего не разбирая, в обратном направлении... Пробежала между крайними бараками, проломила деревянный забор и оказалась в поле. И в этот момент на неё поползли стоявшие в стороне от лагеря танки.

Трудно сказать, что могло произойти в ближайшие секунды. И вот тогда, как гром среди ясного неба, прозвучала громкая и внятная команда: «Ложись! Держитесь друг за друга! Не давайте солдатам оттаскивать соседей! Танки не будут вас давить!»

Люди, как один, исполнили команду и танки затормозили у края распростёртой на земле и тесно прижавшейся друг к другу человеческой массы.

Команду, определившую последующие события этого дня, отдал вахмистр донец Кузьма Полунин, оказавшийся среди беженцев в день выдачи в лагере Пеггетц. Впоследствии, когда обстановка утряслась и лагерь Пеггетц стал лагерем «перемещенных лиц» из Югославии, Кузьма исполнял в нём должность главного повара лагерной кухни...

Он остался героем в глазах людей, бывших с ним в день выдачи, так как правильно оценил обстановку и возглавил пассивное сопротивление обречённых на выдачу советским властям людей и тем самым сохранил жизнь и свободу многим из них. В обычной повседневной жизни он был, как и большинство людей, обыкновенным человеком. Но в тот незабываемый день он возвысился до уровня героя и подлинного народного вождя.

Кузьма оказался прав в своём рассчёте: солдаты не пытались выдёргивать людей, из лежащей на земле человеческой массы, танкисты не предпринимали угрожающих маневров. Между тем солнце поднималось всё выше, становилось всё жарче, сдавали силы, не выдерживали напряженные нервы. Несколько женщин потеряли сознание и англичане предложили перенести их на пригорок, в тень деревьев, но мужья опасаясь обмана, отказались их отпустить. И вот тогда появилась сестра с Красным Крестом на рукаве. Ей удалось убедить мужей, что их жен не будут выдавать. В результате, женщин нуждавшихся в медицинской помощи, перенесли в тень и британская медсестра проявила исключительную и трогательную заботу о пострадавших. К сожалению, ни моя мама, ни другие бывшие там беженцы так и не узнали имени и фамилии этой глубоко-человечной, покоряющей своей добротой англичанки.

К счастью, она не была единственной, кто по человечески сочувствовал жертвам высокой политики держав-победительниц.

Некоторые танкисты, стоявшие в открытых башнях танков, ободряли женцев не сдаваться, давая понять, что они останутся на поле только до злудня, а потом вместе с другими солдатами возвратятся в свои части. Слава Богу, человек всё ещё очень часто бывает лучше своей политической системы, хотя те, кто извлекают максимум преимуществ из систем, не устают убеждать вас в обратном.

Танкисты не обманули. В полдень солдаты ушли восвояси. Пассивное )противление увенчалось хотя бы частичным и временным успехом. Измученные люди получили возможность выйти из зоны непосредственной часности и могли теперь искать выхода из своего положения, следуя весьма совершенному принципу: «Спасайся, кто может!» Мама и её четыре тутницы перешли реку, через никем не охраняемый мост. В свою станицу, гдe можно было бы запастись продуктами питания, они однако, не вернулись. Сознание сверлила мысль, что нужно как можно скорее скрыться и они ушли горы.

После ночи, проведенной в лесу женщинами овладело чувство беспомощности, куда идти они не знали, продуктов питания не было. По-немецки они не говорили. К тому же непрерывно плакала девочка, она просила есть и ей было страшно. Не видя выхода из этого положения, мама и Воскобойники на другой день снова спустились к Драве. Некоторое время они просидели у берега реки в тени лесопосадки. Мамины спутницы о чём-то говорили между собой и мама заметила, что племянница привязала дочь полотенцем к поясу своего платья. На мамин вопрос, зачем она это сделала, олодая женщина ответила: «Если англичане прийдут забирать нас в Сов. Союз, мы все бросимся в Драву. Живыми они нас не возьмут!» Мама браталась к своей коллеге за подтверждением этих слов. Прасковья Григорьевна сначала промолчала и только метнула взглядом в сторону племянницы, словно желая сказать: «Это всё она!» Но потом она овладела эбой и твердо сказала: «Мы сделаем так, как она скажет!»

Время шло, маленькая девочка не понимала, что происходит, хныкала, овторяя одно и то же: «Я не хочу в воду!» Наконец, моя мама решила что-ибудь предпринять и сказала своим спутницам, что она пойдёт разведать бстановку. Может быть она принесёт с собой хорошие новости.

Не успела мама выйти из лесопосадки на дорогу, как увидела у её бочины военный грузовик. Два вооруженных солдата подошли к ней, один отронулся к её плечу и показал рукой на грузовик, и на ломанном немецком зыке произнёс: «Weg Maschine». (Иди к машине). Мама не говорила по-немецки, но в это мгновение как-то вдруг всплыли в сознании слышанные ею последние четыре года немецкие слова и обломки фраз. Сама не соображая, как это у неё получается, она объяснила англичанам на таком же ломанном зыке, что она идёт в лагерь за своей сестрой и как только её найдёт, то они бе пойдут к машине Weg Maschine. Очевидно солдаты поняли маму. Поговорив между собой, они её отпустили, а сами отправились к реке, туда где скрывались Воскобойники. Мама застыла на месте и вся превратилась в пух. Вдруг она услышала всплеск воды и громкие мужские и женские крики. Мама метнулась назад к берегу реки, волны волочили по каменистому дну быстрой, но неглубокой Дравы, человеческие тела.

Англичане, оставив на берегу винтовки, бросились в воду и вытаскивали на берег утопающих. Маму охватил ужас, она выбежала из леса и побежала в лагерь.

В лагере она встретила русских и они ей сказали, что она может зарегистрироваться в лагерной канцелярии, но должна записаться как русская беженка, не советская гражданка. Русские эмигранты бесподданные или граждане других стран, не подлежат выдаче. Мама записалась русской эмигранткой из Югославии.

Позже от др Шульца, главного врача казачьего госпиталя в Толмеццо, а затем и в Лиенце, мама узнала, что из всех женщин, бросившихся в Драву, живой вытащили только Галину Ивановну, племянницу Воскобойников. Обе её тетки и дочь погибли. В бессознательном состоянии англичане привезли её в Лиенц в казачий госпиталь. В палате она кричала: «Сталин! Сталин!» Она скончалась, не приходя в сознание. Др Шульц не исключал возможности, что она приняла яд.

Из всей семьи Воскобойников выдачу пережил только Пётр Григорьевич, бывший в эти дни со своим полком. Я встретил его в декабре 1945 года в Зальцбурге, в американской зоне. С группой казаков его полка, он пересёк горы в американскую зону и жил вместе с ними во 2-ом Украинском лагере на берегу реки Зальцах. Он помог мне устроиться на жительство в лагере. В том же бараке и в той же комнате, где они жили. Трагическая гибель его сестёр, племянницы и её дочери оставила тяжёлый и горестный след на его характере, но не сломила его.

В начале 50-х годов он эмигрировал в США.

Возвращаюсь к описанию дальнейших событий для моего возвращения в лагерь Пеггетц и встречи с мамой. Увы, мои злоключения не окончились в этот день, как я по молодости и неопытности полагал, когда мы втроём ранним утром распрощались с Петером Миллером и спустились с гор, чтобы начать новый отрезок нашей теперь уже эмигрантской жизни.

Кажется, около полудня мы заметили, что возле главного пролома в лагерном заборе, как раз возле нашего барака, был поставлен британский пост. Он состоял из нескольких солдат во главе с офицером. Тут же был человек среднего роста в гражданском пиджаке, говоривший как оказалось по-русски.

Также и все другие выходы из лагеря охранялись вооруженными солдатами. А ещё через некоторое время жителям нашего барака передали страшную весть: живущие в нашем бараке советские граждане, будут сегодня переведены в репатриационный лагерь, а оттуда их отправят в советскую зону Австрии.

Почему-то эта акция британских властей распространялась только на наш барак, остальные бараки не трогали. Страх охватил всех и советских и старых эмигрантов. Не все старые эмигранты имели на руках документы, а без документов, когда попался под горячую руку, пойди и докажи, что ты не верблюд, как говорилось в советском анекдоте 30-х годов, периода чисток и террора.

Первым делом я побежал в барак, в котором остановились оба Володи, спросить их, что они намерены предпринять. Но в их барак я войти не смог.

Жители других бараков решили никого из нашего барака к себе не впускать, чтобы не навлечь беды на себя. Двери в барак были заперты.

Ужас перед выдачей в Сов. Союз преодолел чувство солидарности и сознание общей судьбы. Тогда я обежал барак вокруг и нашёл окно комнаты, в которой остановились оба Володи.

На мой вопрос, что они собираются делать, Володя Король сказал, что он никуда не пойдёт, он говорит по-польски и сможет доказать своё эмигрантское происхождение. Второй Володя предпочитал бы уйти, но не хочет рисковать и пока их барака не трогают, будет выжидать.

Не солоно хлебавши, я вернулся в свой барак, порвал мои военные документы (о чём сейчас очень сожалею). Настроение было подавленное, мама мне сказала, чтобы я уходил, а остальные решили выжидать и как Бог даст. Уходить, но как? Я вышел из барака. О ближнем проломе в заборе нечего было и думать. Зато на северной стороне лагеря возле небольшого отверстия в заборе стоял на посту один единственный солдат и я решил попытать счастья с моим золотым кольцом. На первых порах мне повезло, за кольцо он готов был выпустить меня из лагеря и провести к Драве. На этом однако удача кончилась. Нас заметили постовые у большого пролома, офицер поманил нас, что-то резко сказал сопровождающему меня солдату, а меня оставил стоять рядом со штатским русским, который держал себя, как лицо облечённое властью.

Я настолько в эту минуту растерялся, что повторил уже по-русски моё предложение променять кольцо на свободу. Он посмотрел на меня с некоторым изумлением и тоже по-русски ответил: «Вот ты какой! Хорошо. Когда будешь в нашем лагере, прийдёшь ко мне и мы поговорим.»

Нечего и говорить, что этой глупостью я выдал себя с головой и оставаться здесь мне было никак нельзя. Я отступил к своему бараку, меня никто не задерживал. От барака я направился к мосту через Драву. В этот раз я решил применить другую уловку. На мосту стоял пост из двух солдат, они потребовали предъявить документы. Не моргнув глазом я разъяснил им при помощи скудного запаса английских слов в комбинации с немецким, что я западный украинец из Польши и работаю батраком у австрийского крестьянина недалеко отсюда. Я слышал, что в лагере есть мои земляки и я решил разыскать их.

Сегодня воскресенье и я надел мой выходной костюм, поэтому забыл взять с собой удостоверение личности, которое всегда ношу в кармане рабочей одежды. Я пришёл в лагерь, но вместо встречи с земляками я попал в ситуацию, которая угрожает мне высылкой в Сов. Союз. У меня нет с собой документов, а без них я не могу доказать, что я родился в Польше. В Сов. Союзе мне делать нечего, я не советский человек, поэтому прошу пропустить меня через мост и в благодарность я отдам моё золотое кольцо.

Солдаты терпеливо выслушали меня и как будто почувствовали ко мне симпатию. Один из них дружелюбно сказал, что кольцо они не возьмут, но и пропустить меня без документов не могут. Посоветовал мне пойти к английскому офицеру в барак у главных ворот лагеря и рассказать ему всё и тот выпишет мне пропуск.

Что делать? Никаких других возможностей я больше не видел, мне оставалось только идти напропалую. Я решительно зашагал в направлении главного барака. На улице лагеря не было ни души. Когда я проходил мимо одного барака, меня кто-то окликнул, но я не остановился и пошёл дальше.

Вот и главные ворота, а барак администрации лагеря направо от них. Я вошёл в него. Первая дверь с левой стороны, на двери табличка с именем коменданта. Я постучал в дверь, но никто не ответил и я вошёл без приглашения. Кабинет был пуст, я стоял в недоумении, но в эту минуту вошли два офицера: один высокий плотный с красноватым лицом и рыжеватыми волосами, а другой пониже — брюнет. На правильном и беглом немецком языке высокий офицер спросил меня чего я желаю. Я также по-немецки рассказал мою только что придуманную историю. «Ну, что ж,»— сказал он, — «Вашему делу легко помочь. Здесь в конце коридора вы найдёте представителей польской армии Андерса, обратитесь к ним и если они письменно подтвердят, что Вы из Польши, я выпишу вам пропуск.»

Я поблагодарил офицера и вышел в коридор, мне стало не по себе. Я не говорил по-польски. Если же я буду говорить по-украински, они подумают, что я пренебрегаю их языком, а это только восстановит их против меня. Но что же мне оставалось делать? Даже в безвыходном положении не следует терять надежды и присутствия духа. Пан или пропал!

Я приблизился к последней двери и постучал. Мне ответили и я вошёл. В комнате сидело три-четыре молодых офицера в английской форме, но с польскими знаками различия. Тут же находился человек в штатском костюме, по возрасту старше офицеров. Они с почтением называли его «пан профессор». Как я узнал потом, представители армии генерала Андерса летом 1945 года посещали беженские лагеря и разыскивали в них поляков с целью вербовки в свою армию. Вероятно поляки не верили, что их союзники допустят советизацию Польши и готовились, как казаки РОА генерала Власова, к освободительному походу на восток.

Когда я вошёл, они замолкли и спросили меня, что мне угодно. Я в третий раз изложил мою историю, но теперь на чистом украинском языке и попросил дать мне для «пана коменданта» (так я назвал британского офицера) записку с подтверждением, что я украинец из Польши.

Моя просьба вызвала разгоряченный спор. Я внимательно следил за его ходом, хотя я не всегда понимал польскую речь, я сразу заметил, что офицеры высказывались против меня, а профессор был на моей стороне и старался урезонить их. Это ему однако не удалось. Один из офицеров повысил голос и произнёс приговор: «Они резали нас, а теперь просят нас спасать их. Так пусть он едет к большевикам и получит по заслугам.» Я не знаю, кого имел в виду поляк, говоря они резали нас, но очевидно историческая вражда между поляками и украинцами взяла верх в его сознании. Мне отказали. Профессор сочувственно посмотрел на меня и развёл руками. Всё было кончено...Пропал!

Нет, не совсем. Бог не без милости, казак не без счастья! Я решил поставить на последнюю карту, возвратившись в кабинет англичан, на вопросительный взгляд пославшего меня офицера, ответил, что после беседы со мной поляки готовы подтвердить, что я рождён в Польше. Но так как у меня нет с собой письменных документов, они не хотят давать письменного подтверждения. Если господин офицер пойдёт со мной к ним, они устно подтвердят сказанное мной. Офицер посмотрел на меня, я ответил на его взгляд. Наши глаза встретились. Наконец, он взял небольшой листок бумаги и  сказал: «Идите!» Я взял листок, на нём широким почерком было написано: Please let this man out.

Помню, как я был поражен, что офицер обращается к своим подчиненным со словом please-прошу. Под текстом неразборчивая подпись и овальная печать, на которой мне запомнилось всего одно слово-Intelligence.

Через минуту я был уже у моста, подал пропуск солдату, который послал меня к начальству. Тот прочитал, возвратил листок и сказал: «Я же вам говорил. Теперь всё в порядке, идите, а кольцо оставьте у себя.»

Вскоре я уже стучал в дверь дома Петера Делахера в Амлахе. Я отдал у пропуск, так как на нём не было ни имени, ни фамилии и поэтому его можно было неоднократно использовать. Сообщил ему, что Володя из Сов. Союза хотел бы уйти из лагеря.

В Бургфридене Петер Миллер встретил меня приветливо, сказав: «Я же предупреждал тебя не уходить.» Поздно вечером вернулся Володя. Старшая дочь Делахера, красивая и смелая девушка, подъехала на велосипеде к мосту попросила солдат пропустить её по делам в лагерь. Солдаты пропустили её, она сразу нашла Володю и передала ему пропуск. Остаток дня Володя провёл остеприимных Делахеров.

Снова потекли спокойные дни, здоровая крестьянская работа днём и отдых вечером среди приветливых и доброжелательных людей и великолепной альпийской природы. Всё-таки в Бургфридене мы оставались недолго. По сведениям из долины, обстановка всё более нормализировалась. К моей великой радости, нам сообщили, что выдача советских граждан из маминого барака так и не состоялась. К концу дня англичане сняли посты и удалились. Ушел с ними и советский представитель в штатском. До сих пор для меня остается загадкой, зачем была поднята тревога? А может быть, кто-то наверху в штабе отменил приказ о выдаче? Но почему выбрали один наш барак? Уехали ли англичане по требованию советских властей?  Но в таком случае англичане должны были заградить выходы из барака и провести обыск, но они этого не сделали. А может быть это была своеобразная «война нервов» в отношении к беженцам?

Но зачем было приглашать на подобную комедию советского русского? Зачем в лагерь в этот день приехали офицеры британской военной разведки? Да, это странно и ответов на эти вопросы нет. И тем не менее всё это есть неотьемленная часть беспокойной истории первых тяжёлых для нас месяцев окончании войны, бессмысленная сцена последнего акта безумной лиенцевской трагедии.

В конце июля Володя и я навсегда покинули гостеприимный дом Петера Миллера. Мы горячо его поблагодарили, расставание было сердечным. Добряки-немцы ушли ещё раньше и наверное были уже давно в Германии, им-то куда возвращаться, у них было отечество! Оставались у Петера Миллера жена офицера с ребёнком и работник-поляк. Он не хотел возвращаться в Польшу и собирался со временем эмигрировать в Америку. Об Америке мы дaже не смели и мечтать.

И вот я опять приписан к барачной комнате, которую разделяю с женой, семьёй Лукиных и русским эмигрантом с женой. Живём дружно, хотя по утрам братья Лукины отчаянно дерутся подушками.

А настоящей уверенности в завтрашнем дне всё ещё нет. Без документов и знания сербского языка положение остается шатким. Те, у кого были документы, опасались, что при возможном повторении выдачи в общей суматохе, пострадают и они. Это создавало нервную обстановку, трения между «старыми» и «новыми» эмигрантами.

Приблизительно в середине сентября, некоторых «перемещённых лиц», у которых не было ни документов, ни тесных связей с англо-русской администрацией, перевели из лагеря Пеггетц в лагерь Капфенберг, в Штирии, недалеко от советской зоны в Австрии (были сведения, что список советских граждан передал английской администрации представитель русских беженцев при ней — Шелехов. Не берусь судить, насколько верны эти сведения, знаю только, что после переезда Шелехова во Францию, русские эмигранты в Париже, не подавали ему руки.) Близость советской зоны тревожила, опасались возможной выдачи. Как мы знаем из книги Н.Д. Толстого, эти опасения были обоснованы.

Так или иначе, нашим переездом в Капфенберг закончился лиенцевский этап, начавшейся эмигрантской жизни.

Перед Рождеством 1945 года, я как студент грацкого университета, ухитрился получить пропуск в американскую зону в Австрии и обосновался сначала в украинском лагере Lehener Kaserne, а затем в русском лагере Парш. Вскоре ко мне приехала мама из Капфенберга. Начался следующий, плодотворный и богатый событиями и жизненным опытом этап моей жизни.

В Зальцбурге я кончил университет и получил мою докторскую степень в день коронации королевы Елизаветы 2-ой. Таким образом, 2-го июня 1953 года произошло два исторических события.

Моя диссертация была посвящена теме «исканий правды» в романе М. Шолохова «Тихий Дон».

В середине 50-х годов опасность репатриации советских граждан окончательно миновала и я переписал документы на моё настоящее место рождения — город Харьков.

В январе 1957 года этот этап завершился нашим переездом в США.

Г. Круговой (США 1996 г).

 

Очерк профессора Юрия Григорьевича Кругового  «МЫ ВЫБИРАЛИ СВОБОДУ», был напечатан в книге «Лиенц-Казачья Голгофа», посвященной 50-летию выдачи казаков 1-го июня 1945 года в Лиенце.

 
 

Исторический журнал Наследие предков

Фоторепортажи

Фоторепортаж с концерта в католическом костеле на Малой Грузинской улице

cost

 
Фоторепортаж с фестиваля «НОВЫЙ ЗВУК-2»

otkr

 
Фоторепортаж с фестиваля НОВЫЙ ЗВУК. ШАГ ПЕРВЫЙ

otkr

 
Яндекс.Метрика

Rambler's Top100