Home Книги Научные книги по истории История славян в V - VIII веках. Т. 2. Аварика. - ГЛАВА ВТОРАЯ. СЛАВЯНЕ ПОСЛЕ ПРИХОДА АВАР

Книги

Русь-Росия-Московия: от хакана до государя. Культурогенез средневекового общества Центральной России

ББК63.3(2)4+71 А 88

Печатается по решению редакционно-издательского совета Курского государственного университета

Рецензенты: Л.М. Мосолова, доктор искусствоведения, профессор РГПУ им. А.И. Герцена; З.Д. Ильина, доктор исторических наук, профессор КСХА

А 88 Арцыбашева Т.Н. Русь-Росия-Московия: от хакана до го­сударя: Культурогенез средневекового общества Центральной Рос­сии. - Курск: Изд-во Курск, гос. ун-та, 2003. -193 с.

ISBN 5-88313-398-3

Книга представляет собой монографическое исследование этно­культурного и социально-государственного становления Руси-России, происходившего в эпоху средневековья в центре Восточно-Европейской равнины - в пределах нынешней территории Централь­ной России. Автор особое внимание уделяет основным этапам фор­мирования историко-культурного пространства, факторам и циклам культурогенеза, особенностям генезиса этнической структуры и типа ментальности, характеру и вектору развития хозяйственно-экономической и социально-религиозной жизни, процессам духовно-художественного созревания региональной отечественной культуры в самый значимый период ее самоопределения.

Издание предназначено преподавателям, студентам и учащимся профессиональных и общеобразовательных учебных заведений, краеведам, историкам, культурологам и массовому читателю, инте­ресующемуся историей и культурой Отечества. На первой странице обложки - коллаж с использованием прославлен­ных русских святынь: Владимирской, Смоленской, Рязанской, Федоровской и Курской Богородичных икон.

На последней странице обложки - миниа­тюра лицевого летописного свода XVI в. (том Остермановский П., л.58 об.): «Войско князя Дмитрия выезжает тремя восточными воротами Кремля на битву с ордой Мамая».

© Арцыбашева Т.Н., 2003

© Курский государственный университет, 2003

 

Русь-Росия-Московия: от хакана до государя. Культурогенез средневекового общества Центральной России

Журнал «Ориентация»

Полезные ссылки


Северная Корея

История славян в V - VIII веках. Т. 2. Аварика. - ГЛАВА ВТОРАЯ. СЛАВЯНЕ ПОСЛЕ ПРИХОДА АВАР PDF Печать E-mail
Автор: Алексеев С. В.   
27.05.2011 07:55
Индекс материала
История славян в V - VIII веках. Т. 2. Аварика.
ГЛАВА ПЕРВАЯ. ПРИХОД АВАР
ГЛАВА ВТОРАЯ. СЛАВЯНЕ ПОСЛЕ ПРИХОДА АВАР
ГЛАВА ТРЕТЬЯ. ВТОРОЙ ШТУРМ ИМПЕРСКИХ ГРАНИЦ
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. БИТВА ЗА ДУНАЙ
ПОСЛЕСЛОВИЕ
ПРИМЕЧАНИЯ
Все страницы

ГЛАВА ВТОРАЯ. СЛАВЯНЕ ПОСЛЕ ПРИХОДА АВАР

 

Переселения на западе

 

Аварское нашествие, как уже было сказано, послужило толчком к передвижениям славянских племен — прежде всего, в западном и северо-западном направлении. Первыми, кого приход степных завоевателей сорвал с насиженных мест, были анты — хорваты и сербы. Часть хорватов осталась на родине, в Верхнем Поднестровье. Сербы в Восточной Европе позднее не жили во­обще. Остатки восточных, антских сербов смешались с соседни­ми племенами. Не исключено, что именно это племя пострадало в борьбе с аварами более всего.

По всей вероятности, авары теснили потерпевшие пораже­ния племена в ходе своего движения на запад, а те отступали — в разных направлениях, часто беспорядочно. При этом отдельные семьи могли оседать на славянских поселениях нынешней Юж­ной Польши. Путь антов на запад, возможно, намечен на архео­логической карте находками застежек антских плащей — фибул с пальчатыми отростками.

Поворот авар на север, к границам Тюрингии, позволил ан­там оторваться от преследователей и найти места для нового жи­тельства. Наиболее значительным центром расселения хорватов стал район Орлицких гор на северо-востоке Богемии, где они жи­ли еще в X — XI вв.2 Видимо, где-то по соседству сначала осели и сербы. Во всяком случае, расселение их в позднейших серболужицких областях относится уже к VII в., тогда как в более ранний период они жили где-то на среднем Дунае.3

Надо думать, что поселение антов в Богемии не обошлось вовсе без конфликтов с местными жителями, в том числе и сла­вянами, без оттеснения каких-то «родов» с уже обжитых мест.4 Но представляется, что отношения антов со здешними словенами складывались преимущественно мирно. Пришедшие были по преимуществу знатными воинами, лишившимися всего на родине и не желавшими покоряться победителям-аварам. Они не при­несли с собой в богемские земли практически ничего, кроме племенных названий. Даже находки пальчатых фибул в западной («Великой» или «Белой») Хорватии единичны. Керамики же антского (пеньковского) типа здесь нет вовсе. Анты сохраняли свои племенные имена, но переняли общее самоназвание «словене». Следует добавить, что уже область днестровских хорватов была пограничьем пеньковской и корчакской культур, где совместно жили анты и словене.

Хорваты и сербы, сплоченные в дружины и имевшие опыт (пусть неудачный) борьбы с аварами, в новых условиях станови­лись ценными и надежными союзниками для местных племен. Пришельцы вступали в союзы с местными «родами», мирно под­селялись к ним, женились на местных женщинах. Вероятно, очень скоро пришлые анты стали главенствовать в еще очень не­прочных словенских племенных объединениях.

Приход антов, возможно, ускорил окончательный уход из Богемии германских жителей. Впрочем, тому и так было немало причин. Лангобарды в 568 г. переселились в Италию. Баваров же естественно притягивало возникшее за Дунаем, под покровитель­ством франков, собственное государство. В свою очередь, для хорватов и сербов лангобарды и франки тогда оказались прямы­ми врагами, союзниками авар. Так или иначе, совместное прожи­вание славян и германцев в Богемии (например, на поселении Бржезнс) на протяжении второй половины VI в. постепенно пре­кращается, а германские поселения исчезают.5 Богемия, таким образом, окончательно превратилась в Чехию.

Уже в VI в. в чешских, словацких и моравских землях воз­никают некоторые из важнейших политических центров славян­ских племен. Это Либице над Цидлиной в Северной Чехии, гнез­довья поселений на месте Нитры в Словакии и Бржецлава в Поморавье.6 Укрепленных градов пока что среди них не было, но не исключено, что некоторые из них уже превратились в резиденции вождей крупных племен.

Переселение авар и антов привело к уходу из Богемии и не­которых словенских «родов». Как уже говорилась, какая-то часть словен ушла с лангобардами и осела на землях Норика, в буду­щей Карантании.7 Другой поток словенских переселенцев устре­мился на северо-запад, в междуречье Эльбы и Заале. Отдельные группы словен могли проникать сюда и раньше, с начала VI в. (поселение Лютенберг I). Во второй половине VI в. славянское население здесь увеличивается.

Славяне и в этих областях встретились и вступили в мирные контакты с германскими племенами.8 Среди них могли быть сак­сы, тюринги, варны. С расселением славян в Чехии и прилегаю­щих с северо-запада землях удлинилась граница с франками и, соответственно, участились контакты с ними. Судя по ранним общеславянским заимствованиям из немецких языков (VI в.), в порубежье шла оживленная меновая торговля.9 Первые контакты славян с франкскими таможенными чиновниками отражает, оче­видно, заимствование термина «мыто».10

Вторая половина VI в. — время заселения славянскими пле­менами большей части современных польских земель, а также прилегающих к ним с запада областей Восточной Германии. Первоначальным толчком к нему послужил, вероятно, поход Баяна через ляшские земли в Южной Польше. Под давлением авар отдельные словенские «роды» сдвинулись к северу, вверх по Западному Бугу, Висле, Варге и Одеру.

В междуречье Одера и Вислы словене встретили других жи­телей также славянского происхождения. К середине VI в. здесь уже сложилась своеобразная культура, известная как суковско-дзедзицкая (от поселений Суков в Германии и Дзедзицы в Поль­ском Поморье). Наиболее ранние ее памятники между средними течениями Вислы и Одера (Бониково, Бискупин, Жуковицы) ны­не датируются V веком. При этом корни материальной культуры «суковцев» отыскиваются в местных пшеворских древностях.11 Если новая датировка верна, то тем самым обретает решение «венедская проблема».

Так или иначе, до середины VI в. область обитания поль­ских венедов была относительно невелика. Их ранние поселения разбросаны по среднему Одеру и долине Варты. Из них Бискупин в Куявии занял древнее островное городище.12 Теперь Бискупин стал укрепленным «градом» славян.

Суковско-дзедзицкие племена значительно отличались от словен-корчакцев своей материальной культурой — включая ке­рамику, домостроительство, похоронный обряд. Так, они строили исключительно наземные дома. Среди жилищ венедов попадают­ся наземные дома не только срубной, но и столбовой конструкции — ясное свидетельство того, что в складывании культуры приняли участие и германцы. При этом жилища германских ти­пов имеются, в том числе, и на коренной территории культуры, в польских землях.13

Венеды отличались от словен и внешне. Если для словен были характерны широкие лица, для венедов — относительно уз­кие. У словен преобладала мезокефалия (ширина головы состав­ляла 75 — 80 % длины). Венедский тип переходит в брахикефалию (ширина — более 81 % длины). Эти расовые отличия заметны еще в X — XII вв.14 Тем более они ощущались в раннее время.

О переселении в венедские и сопредельные земли во второй половине VI в. словен с юга свидетельствуют археологические факты. На отдельных поселениях появляются дома словенского типа — полуземлянки, возникают и промежуточные формы (дома с подпольными ямами). 15 На север распространяются и погребе­ния по обряду кремации в грунтовых могильниках, неизвестные венедам.16 Главное свидетельство того, что на север сдвинулись довольно большие массы словен — господство словенского расо­вого типа на основной территории Польши в средние века. Опи­санный выше венедский тип сохранялся лишь в периферийных областях расселения его носителей — в Южной Прибалтике, в Се­веро-Восточной Европе.17

Вместе с тем, зона распространения пражско-корчакской керамики расширилась ненамного. К концу VI в. собственно сло­венские племена населяли в западных областях верховья Вислы, междуречье Сана и Западного Буга, южную Силезию. Дальше на север распространена преимущественно суковско-дзедзицкая ке­рамика. Преобладают и суковские традиции в домостроительст­ве. По всей видимости, словене, пришедшие на новую землю, сравнительно легко перенимали некоторые элементы местной культуры. Здесь мы опять встречаемся с преимущественно «муж­ским» переселением. В числе пришельцев почти не было жен­щин, которые обычно и изготавливали лепную керамику. Пере­селенцы женились в новых местах, и их потомки стали со време­нем основным населением Польши.

Из-за крайней немногочисленности ранних суковских посе­лений невозможно судить, насколько насильственным и разру­шительным было переселение словен на север. Спустя весьма короткое время венеды и словене жили уже в мире друг с другом на одних поселениях, слившись в единые «роды». Но сначала, веро­ятно, далеко не все приняли это как должное. Во всяком случае, на запад стронулись переселенцы, сохранявшие и позже в чисто­те венедский расовый тип. Можно с большой долей уверенности сказать, что это были венеды, не принявшие смешения со словенами.

Причины для недовольства, конечно, имели место. Много­численные и, вероятно, неплохо организованные пришельцы по­корили венедов между Вислой и Одером. Местные жители при­няли общее именование «словене» и частное — «лендзяне / ляхи», возникшее на левобережье Западного Буга, у границ с Волынью. О распространении термина «ляхи» на север свидетельствует, в частности, раннее его заимствование литовцами (через пруссов?).19

Возможно, северные жители вошли и в культовый союз по-читателей Велеса, возглавлявшийся вислянами.20 Думается, что религиозные контакты могли иметь место и ранее. Владыка за­гробного мира (Велес, Триглав) пользовался преимущественным почитанием не только у ляшских словенских племен, но и у чис­тых венедов — например, в Поморье. Но теперь прямое подчине­ние ляшским культовым центрам могло показаться венедам тяго­стным.

Не самые приятные воспоминания о покорении великопольских земель выходцами с юга отразились, должно быть, в расска­зе о князе-завоевателе Немеже.21 Это средневековое предание со­общает великопольский хронист XIII в. Богухвал. отождествив­ший Немежу с библейским Нимродом. Богухвал называет его по­томком родоначальника славян Слава и сообщает, что от Немежи «началось у людей рабство, тогда как прежде у всех была незыб­лемая свобода». «Сперва, — пишет хронист, — он безрассудно пы­тался подчинить своей власти своих братьев; дерзость его безрас­судства навлекла закон рабства не только на его братьев славян, но и на весь мир... Весь народ славянский считался зависимым от Нимрода».22

Подобное предание неизвестно не только другим славянам, но и малопольским хронистам. Наверняка оно отражает какой-то эпизод именно древнейшей великопольской истории. В предшествующий приходу словен период венеды жили изолированными самостоятельными общинами. Власть племенных вождей у них в таких условиях вряд ли вообще существовала. Общественный строй словен и антов, у которых укреплялась власть князя и его дружины, не мог не представиться венедам «рабством».

В результате переселений второй половины VI в. славяне заняли значительную часть территории нынешней Польши. Они не только довольно плотно заселили земли юга, от Западного Бу­га до верховий Одера, где обитали словене, племена пражско-корчакской культуры. На севере суковско-дзедзицкие племена, потомки венедов, заняли почти все междуречье среднего Одера и средней Вислы. Наиболее значительное скопление поселений на юге находилось в районе Кракова (Могила, Иголомя, Хоруля и др.). В венедском ареале плотнее всего была заселена Силезия, а также прилегающее междуречье Одера и Варты. Значительные группы раннеславянских памятников найдены и в Великой Поль­ше (Крушвица, Радзеюв, Новины и др. в Куявии, Непорент, Мендзыборув и др. в округе Варшавы, в районе впадения Буга в Вислу).

В двух местах севернее впадения Буга славяне перешли Вислу. В районе современного Плоцка на левом берегу возникло целое гнездо поселений, центром которого позже стало городище Шелиги. Отсюда славяне уже тогда проникли в будущую Мазовию. Свидетельство тому — суковско-дзедзицкое поселение Брущево к северу от Буга. Суковско-дзедзицкие племена в VI в. про­никали и на юго-восток, в Подляшье под изгибом Западного Буга (поселения Боровын Млын, Пщев). В то же время основная часть Мазовии оставалась практически ненаселенной.23

Как и антов на востоке,24 венедов севера словене обозначали как «полян», и точно такое же имя получили словенские племена Великой Польши. В древнем происхождении понятия «поляне» (источника современного «поляки») сомнений нет. Но сначала этот термин был именно собирательным обозначением, а не на­званием конкретного племени или племенного объединения. Он не носил политического смысла. Характерно, что Баварский географ не знает полян. Он, зато, упоминает племя гоплян (Glopcani), жившее в районе озера Гопло в Куявии.25 Именно здесь располагалась Крушвица, которую Богухвал знал как первую столицу Великой Польши.26 К северу от нее находилось го­родище Бискупин — возможно, древнейший из градов польских земель.

Как раз из этого района расселялись «Полянские» племена. Гегемония гоплян среди них восходит, надо думать, к довольно давним временам. Стоит отметить еще, что в XI — XII вв. «поля­нами» именовались просто все подданные польского короля. Среди ляшских племен они на равных упоминаются не с вислянами или слензянами, а с жителями самостоятельных княжеств Поморья, Полабья, Мазовии. По крайней мере, так обстоит дело в источниках собственно славянских — польских и русских.27

Значительное количество памятников суковско-дзедзицкой культуры имеется, как уже было сказано, в Силезии и прилегаю­щем междуречье Одры и Варты. «Гнезда» суковских поселений возникли и на землях Лужиц в среднем течении Шпрее, к северо-западу от Силезии. Видимо, сюда был направлен весьма значи­тельный поток колонизации. Судя по числу памятников, Силезия и Лужицы в описываемую эпоху были заселены плотнее, чем великопольские земли.

В Силезии славяне встретили крайне немногочисленные ос­татки германского населения. Почти общепризнанно, что назва­ние «Силезия» ведет начало от имени германского племени вандалов-силингов.28 Вероятно, небольшая часть силингов осталась в долине Одера после Великого Переселения народов и смеша­лась с пришедшими славянами. К названию силингов восходит, в конечном счете, и племенное имя слензян. Непосредственным источником, скорее», послужило наименование горя Сленза, где располагалось в средние века главное святилище племени.

Но еще в IX в. «слензяне» не считалось общим названием жителей Силезии. Более того, кажется, что слензяне тогда и не являлись в ней главным племенем. По крайней мере, в первой, более ранней части «Баварского географа» они не упомянуты во­все. Из силезских племен в этой части текста названы только дедошане и безунчане.29 Два больших скопления суковских селищ в Силезии, на обоих берегах Одера, можно соотнести с племенны­ми территориями дедошан и слензян. Название дедошан (дедошичей), без сомнения, славянского происхождения. Более древ­ней его формой, вероятно, является «дедошичи». Источник — незасвидетельствованное личное имя Дедоша с корнем «дед».30

На лужицких землях отмечено два «гнезда» суковских посе­лений — в среднем течении Шпрее, где позже жило племя лужи­чан, и к востоку, на нижней Нейссе (Нысе-Лужицкой). Речное на­звание «Ныса» повторяется на юге Силезии (также левый, запад­ный приток Одры). Восточное «гнездо» вплотную примыкает к местам поселения дедошан на севере Силезии и выглядит как их выселок. Славяне пришли в Лужицы с юго-востока, из силезских земель.

В освоении Силезии приняли участие не только славяне и потомки местных германцев. Описываемый период был довольно бурным для племен, населявших юго-западную Прибалтику. По­сле распада к середине VI в. объединения видивариев часть их разноплеменных дружин закрепилась на западе от низовий Вис­лы, положив начало прусскому племенному союзу.31 В конце 560-х или начале 570-х гг. в земли галиндов в западной части Ма­зурского Поозерья, вторгся отряд гепидов и лангобардов, поки­нувших дунайские земли после аварского нашествия. Результа­том германского завоевания западного Поозерья стало возникно­вение здесь «мазуро-германской» или западномазурской куль­турной группы.32

Видимо, часть балтов ушла, не признав власти захватчиков, за Вислу в Великую Польшу и далее на запад уже вместе со здешними славянами. На пустующих большей частью землях Си­лезии место нашлось всем. Галинды осели в Опавской котловине на самом юге Силезии и быстро смешались с жившими здесь сла­вянами пражской культуры. Память о пришельцах из Прибалтики сохранилась в племенном названии голендичей. известном в IX — XII вв.33

По соседству с галиндами в Верхней Силезии осели и дру­гие пришельцы из Южной Прибалтики — велеты. Кем бы ни были они изначально, к концу VI в. это племя уже являлось славян­ским. Однако материальная культура велетов отличалась от куль­туры соседних славян. С ними связано сложение уже в VI в. но­вой археологической культуры — фельдбергской (от поселения Фельдберг в Германии).34 Фельдбергцы пользовались для изго­товления посуды гончарным кругом, причем формы их керамики восходят к силезским традициям предшествующего периода. Очевидно, в формировании славянского племени или племенного союза велетов приняли участие не только славяне и балты, но и местные германцы. Есть предположение, что у истоков фельдбергской керамики стоит группа бродячих гончаров — ремеслен­ников, сорванных с мест Переселением народов.35

Уже около середины VI в. славяне суковско-дзедзицкой группы перешли Одру на севере, попав в двуречье Шпрее и Хафеля, восточных притоков Эльбы. Массовое расселение их в этом регионе приходится на вторую половину VI в. и было связано, очевидно, с племенными передвижениями после аварского наше­ствия. Картография поселений36 указывает, что на этот раз славя­не шли не с востока из-за реки, а с юга, из Лужиц вниз по Шпрее. Постепенно земли по нижнему Хафелю превратились в самую за­селенную область суковско-дзедзицкой культуры. Многочислен­ные славянские поселения возникали и севернее, в нижней части междуречья Одры и Эльбы. Славяне продвигались на север вдоль рек — вниз по Эльбе и Одеру, вверх по Хафелю.

В области Шпрее — Хафеля в ту пору сохранялось герман­ское население, принадлежавшее к племенам варнов и саксов. Пришельцы, очевидно, численно превосходили местных жите­лей, в то время как уровень общественной организации у них был примерно одинаков. Племенной союз варнов, известный еще Прокопию в середине века как мощное объединение, распростра­нявшее влияние на Саксонию и сообщавшееся с англами в Бри­тании, теперь распался. Возможно, переселение славян-венедов сыграло здесь некоторую роль. Во всяком случае, последним оп­лотом варнов осталась небольшая область в верховьях названной по их имени реки Варны. Там позднее жило одноименное славян­ское племя.

Археология же отмечает мирное сосуществование славян и германцев. Славяне селились на германских селах, без перерыва продолжали использовать германские пашни. На одном из селищ в нынешнем Берлине отмечено непрерывное использование вы­копанного в германское время колодца.37

Можно заключить, что славяне и германцы в области Шпрее — Хафеля сливались в единые общины, причем менее многочис­ленные германцы постепенно славянизировались. Славяне, оче­видно, унаследовали у германцев несколько более передовые хозяйственные навыки. Стоит отметить, что из германских языков пришло и название реки Эльбы (в славянской огласовке — Лаба).

Так было в долинах Шпрее и Хафеля. Но иначе обстояло дело дальше на север. Ниже по Одеру и Эльбе (кроме балтийско­го побережья на северо-западе, еще не достигнутого) перед сла­вянами открывалась лесистая и совершенно безлюдная страна. Пахотные земли давно были заброшены, и славянским поселен­цам нужно было расчищать новые участки. Сами славяне селились в этих условиях не столь плотно и не столь большими коллективами, как дальше на юг.

В области Шпрее — Хафеля началось складывание новых славянских племен, известных позднее по письменным источни­кам. Старейшим из племен полабских славян, очевидно, были ободричи (ободриты западных авторов). Происхождение назва­ния «ободричи» вызывает споры. Наиболее убедительной кажет­ся теория, связывающая его с рекой Одрой (ободричи < *ободряне “живущие по обоим берегам Одры”).39 Древность име­ни ободричей удостоверяется их позднейшим присутствием на Балканах и, следовательно, участием в славянских переселениях конца VI — начала VII в.

Так же можно подтвердить древнее происхождение и неко­торых других племенных названий в полабском ареале. Прежде всего, это относится к крупному племени стодорян. В IX в. имен­но оно занимало долину Хафеля и именовалось у западных хро­нистов и географов хэфельдами.40

Приняли участие в движении на юг и смоляне.41 В полаб­ском ареале они жили примерно у впадения в Эльбу реки Эльде.42 В латинских источниках полабские смоляне фигурируют только как «смельдинги». Едва ли следует сомневаться в германском происхождении такой формы названия.43 Можно даже предполо­жить, что жившее на германо-славянском пограничье небольшое племя само переняло такую форму — но не ранее рубежа VI — VII вв., когда часть его, еще под славянским именем, выселилась на Балканы. Возможно, именно смоляне стали ядром складывания позднейшей племенной группы полабов или полабян.

Все названные племена упоминаются в сочинении Бавар­ского географа.44 В VIII — IX вв. смоляне и другие полабы входи­ли в племенной союз, возглавляемый ободричами. Что касается стодорян, то они тогда были включены в велетский племенной союз, но стояли в нем особняком. Вероятно, ободричи — древ­нейшее и сильнейшее из суковских племен — изначально лидиро­вали среди них. Остальные племена отделялись по мере движе­ния ободричей на север, оседая в освоенных землях. Сами же ободричи в итоге поселились в будущем Мекленбурге, у берегов Балтики. Таким образом, они до конца возглавляли продвижение суковцев вверх по Эльбе. Не вызывает сомнений, что с ободричами связаны своим происхождением не только полабы, но и стодоряне.

С верховий Хафеля славяне продвинулись в западное Помо­рье (будущую немецкую Померанию). Здесь они, возможно, впервые вышли к Балтике. Они расселились также в западной части Польского Поморья. Ныне считается возможным относить к VI в. памятники дзедзицкого типа в Польском Поморье, близ низовий Одры (поселения Дерчево, Дембчино, Дзедзицы).45 По­морские земли славяне застали практически необитаемыми. На них началось складывание племенной общности поморян. Позд­нее где-то в этом поодерском районе, восточнее хэфельдов, жило племя брежан.46

Название «брежане» связано, очевидно, с берегами Одры. Смысл названия «поморяне» прозрачен. Прямое свидетельство о том. что к концу 580-х гг. славяне уже достигли моря, содержится у греческого историка Фсофилакта Симокатты. Он рассказывает об обмене посольствами приморских славян «у оконечности За­падного океана» с аварским каганом примерно в 588 — 590 гг.47

Общим самоназванием поморских и полабских славян ви­димо, еще и в VII в. оставался термин «венеды». Под этим же именем («венды», «винды», «виниды») они получали известность среди соседей. Однако тесное общение со словенами вело к вос­приятию венедами общеславянского языка при сохранении диа­лектных особенностей. Очень быстро венеды переняли и самона­звание корчакских племен — «словене», четко противопоставляв­шее их соседним «немцам». Поморские послы в 590 г. уже назы­вали себя словенами.

 

Хорватский племенной союз

Одним из последствий переселения части антов в Центральную Европу стало возникновение здесь нового политического объединения — хорватского. В раннем средневековье хорваты за­нимали территорию северо-восточной Чехии по обе стороны Орлицких гор и прилегающие районы Силезии. Им, таким образом, принадлежало верхнее течение Лабы.48 В областях, соседних с областями расселения хорватов, распространены предания о древнем правителе Кроке или Краке. О Кроке рассказывают пре­дания чехов, о Краке — малопольские, приписывающие ему осно­вание Кракова. Тождество имен «Крок» и «Крак» было ясно уже польским и чешским хронистам XV — XVII вв. Не отрицает его и современное языкознание.49

Название «Краков» (Краков град), вне сомнения, происхо­дит от личного имени. Следовательно, за преданиями о Краке должна стоять некая историческая реальность.50 Представляется, что единственным связующим звеном между вислянами на вос­токе и чехами на западе являлись «западнославянские» хорваты. С ними и следует связывать возникновение преданий о Краке.51

В старейшей версии польского предания о Краке, излагае­мой хронистом XII в. Винцентием Кадлубком, главный герой приходит к будущему Кракову из «Каринтии».52 Для Кадлубка «Каринтия» — синоним дунайской прародины славян. Для нас здесь важен мотив прихода с запада, из придунайских областей. Он указывает на позднейшее (VII в.?53) поселение группы хорва­тов в Верхнем Повисленье. Ядром западного хорватского пле­менного союза являлись области северо-восточной Чехии и юж­ной Силезии.

Чешское предание о Кроке первым сообщает Козьма Праж­ский. Он весьма краток: «...выделился некий человек, по имени Крок, его именем назван град, заросший теперь уже деревьями и расположенный в лесу, что близ деревни Збечно. Соплеменники считали этого человека совершенным. Он располагал большим имуществом, а при рассмотрении тяжб вел себя рассудительно; к нему шел народ не только из его собственного племени, но и со всей страны, подобно тому, как к ульям слетаются пчелы, так к нему стекался народ для разрешения своих тяжб».54 Позднейшие авторы не добавляют к этим скупым сведениям практически ни­чего важного.55

Существование древнего града Крокова близ Збечно непиодтверждено археологией.56 Но название урочища, несомненно, восходит к имени «Крок», и оно необязательно должно было быть именно резиденцией правителя. Заметим, что постоянной «столицы» у такового могло и не иметься.57

Рассмотрим совокупность данных о Кроке. Несомненно, описываемое лицо — племенной вождь. Наименование его в чеш­ских хрониках «судьей» не должно вводить в заблуждение. Этим библейским термином называли славянских князей с их ограни­ченной (в сравнении с развитыми монархиями) властью еще в X в. Крок у Козьмы Пражского передает власть дочерям. Одна из них становится ведуньей, другая — жрицей, третья — судьей.59 Та­ким образом, их отец предстает как носитель высшей сакральной власти — жрец, чародей-прорицатель и судья в одном лице. Кроме того, он передает власть по наследству. Это в целом соответству­ет нашим представлениям о древнем славянском вожде, носящем титул «князь» или «владыка». Традиция передачи власти по на­следству начала уже складываться с середины VI столетия — по крайней мере, у антов, к которым принадлежали хорваты.

В рассказе Козьмы важно отсутствие связи между Кроком и «праотцом Чехом» — четкое указание на то, что Крок не принад­лежал к чехам в узком смысле слова. Важно и то, что Крок воз­главляет не одно племя, а племенной союз («народ не только из его собственного племени, но и со всей страны»).

Имя «Крок (Крак)» не принадлежит к двусоставным «кня­жеским». Уже это, а также географический разброс преданий (Чехия — область вислян в Малой Польше), наводит на мысль о родовом имени, передаваемом по наследству титуле, которым именовали князя его подданные. В польском предании находим прямое подтверждение. Сын и наследник Крака здесь также име­нуется Краком.60 Родовой титул «Крак» («Крок» в чешских пре­даниях) восходил, скорее всего, к звукоподражательному эпитету бога грозы Перуна. Его потомками и считали себя племенные вожди хорватов, закрепившиеся во второй половине VI в. на се­веро-востоке современной Чехии. В польском предании Крак вы­ступает, подобно своему мифологическому двойнику — богу гро­зы — как змееборец.61 Сакральная власть князей, основанная на происхождении от «создателя молний», Перуна — Сварога, была, очевидно, принесена на средний Дунай антами-хорватами.62

В преданиях о Краке (Кроке) есть еще один крайне интерес­ный момент. И в польском, и в чешском сказании говорится о ром что власть вождя, за неимением наследников мужского пола, переходит к дочерям. О разделе власти дочерьми Крока у Козьмы Пражского уже говорилось. По Кадлубку же, после смерти Крака II, за неимением у него детей, власть приняла его сестра, дочь Крака I — Ванда.63 Мотив этот не привлек бы особого внимания, если бы не его абсолютная уникальность в славянских преданиях о первобытном историческом периоде. Ни в преданиях, ни в ино­странных источниках о женщинах-предводительницах у древ­нейших славян более нигде не упоминается. Мотив связан ис­ключительно с дочерьми чешского «судьи» Крока и польского «короля» Крака. Такое удивительное совпадение не может не от­ражать какой-то исторической действительности.

Скорее всего, у хорватов действительно разрешалось насле­дование власти женщиной при отсутствии у правящего князя мужского потомства. Женщина, таким образом, также признава­лась носительницей «божественного» начала, свойственного роду «Крака». При этом, кстати, допускалось дробление функций кня­жеской власти между наследницами (чешское предание о чаро­дейке Кази, жрице Тэтке и судье Либуше). Эти обстоятельства, приведшие со временем, естественно, к прерыванию прямой мужской линии рода, запомнились и в Чехии, и в Малой Польше. Заманчиво было бы связать эту особенность политического уст­ройства хорватов с их происхождением от некогда «женоуправляемых» сарматов.

Недаром Козьма писал о древних чешках: «В то время де­вушки этой страны достигали зрелости быстро: подобно амазон­кам, они жаждали военного оружия и избирали себе предводи­тельниц; они занимались военным делом так же, как и молодые люди, и охотились в лесах, как мужчины; и поэтому не мужчины избирали себе девушек в жены, а сами девушки, когда желали, выбирали себе мужей и, подобно скифскому племени, плавкам [т. е. половцам] или печенегам, они не знали различий между муж­ской и женской одеждой».64

Хорватский племенной союз начал складываться на землях северной Чехии и юго-западной Силезии после 568 г. В него вхо­дили, помимо собственно хорватов, также чехи, населявшие центральные области страны по нижней Влтаве. Возможно, в союз, возглавлявшийся хорватскими «Краками», влились и другие, только возникавшие тогда племена северной Чехии и Силезии. Почти наверняка в хорватский союз вошли на первых порах сер­бы, исторически и этнически тесно связанные с хорватами. Пер­воначальные места обитания «западных» сербов также помеща­ются в Чехии, скорее на севере страны.65 Племенное объединение в Центральной Европе во главе с западными «белыми» хорватами имеется в виду в преданиях, сообщаемых в X в. Константином Багрянородным. Здесь оно выступает как «Великая» или «Белая» Хорватия.66

Причиной сплочения славянских племен северной Чехии под главенством хорватов, вне сомнения, явилась аварская угро­за. Хотя основной натиск аварских орд был направлен против Империи, каган, разумеется, не забывал и о северных границах. Вероятно, уже вскоре после закрепления авар в Паннонии они навязали «мир» на своих условиях славянам Поморавья. Раннее подчинение мораван каганату доказывается и переселением их на Балканы в ходе аварских войн, и тем, что именно Поморавье ста­ло позднее центром так называемой «аваро-славянской» культу­ры Подунавья.

После подчинения мораван каганат стал представлять оче­видную угрозу и для северных племен. Именно непрестанное давление авар стало стимулом к выселению части богемских словен на северо-запад, в междуречье Лабы и Заале. Этот переселен­ческий поток усиливался на протяжении второй половины VI ве­ка. Но чехам и другим племенам под главенством хорватов уда­лось отстоять и свои земли, и свою независимость. Значение хор­ватского племенного союза в западнославянской истории, одна­ко, этим не исчерпывается. Исторические обстоятельства сложи­лись так, что хорватское объединение явилось прямым предшест­венником чешской и одним из предшественников польской средневековой государственности.

 

Хозяйство, культура, общество

Вторая половина VI в. более богата объективными сведе­ниями о внутренней жизни славянского мира, чем предшествую­щий период. Из авторов письменных свидетельств, прежде всего, обязаны мы этим императору Маврикию, создавшему в конце ве­ка свой «Стратегикон». В первой половине столетия Прокопий Кесарийский, описывая нравы славян, в немалой степени руково­дствовался общими представлениями о северных «массагетах» и их «гуннском нраве». Маврикий более осведомлен и более прак­тичен. Это чувствуется уже в открывающей его очерк общей ха­рактеристике нравов славян: «Племена склавов и антов одинако­вы и по образу жизни, и по нравам; свободные, они никоим обра­зом не склонны ни стать рабами, ни повиноваться, особенно в своей земле. Они многочисленны и выносливы, легко переносят и зной, и стужу, и дождь, и наготу тела, и нехватку пищи».67

В этой характеристике — ни одного лишнего стола. Маври­кий дает на основе имеющейся, многократно удостоверенной в военных действиях информации памятку для своих полководцев. То, что нам представляется — и в известном смысле справедливо — лестной оценкой славянских нравов, для ромея VI в. было необ­ходимыми данными об опасном враге.

Точно так же, как необходимую информацию, необходимую уже для ромейских дипломатов, передает Маврикий сведения о славянском гостеприимстве: «К прибывающим к ним иноземцам добры и дружелюбны, препровождают их поочередно с места на место, куда бы тем ни было нужно; так что если гостю по бес­печности принявшего причинен вред, против него начинает вра­жду тот, кто привел гостя, почитая отмщение за него священным долгом».68 Редкостное гостеприимство славян подтверждается позднее многократно. Оно оставалось неизменным, несмотря на все военно-политические перипетии. Несомненно, — об этом можно судить и по известию Маврикия, — гостеприимство имело прочные основания и в обычном праве, и в верованиях. Месть за чужеземца являлась «священной» для гостеприимна. Памятуя о цели наставлений Маврикия, можно не сомневаться и в том, что имперская дипломатия и разведка не избегали пользоваться на­ивным первобытным обычаем угождения гостю в корыстных це­лях. Приведенное известие убеждает, кстати, в том, что эпизод с убийством дунайцами Добряты аварских послов был крайне не­типичен для славянского общества.

Характерно, что нигде (в том числе в очерке о быте и хозяй­стве)  Маврикий  не  разделяет и  не  противопоставляет словен («склавов») и антов. На взгляд ромея, славянские племена по-прежнему воспринимались в культурном плане как единое целое. Между тем, насколько можно судить по археологическому мате­риалу, различия между отдельными славянскими культурами (пражской, пеньковской, ипотештинской) в описываемый период становятся четче.

Славяне в изображении Маврикия — скотоводы и земледель­цы. «У них, — пишет он, — множество разнообразного скота и зла­ков, сложенных в скирды».69 Это вполне соответствует археоло­гическим данным.70 О характере словенского хозяйства (правда, в областях, удаленных от границ Империи) во второй половине VI в. можно судить по материалам Бржезно. В здешнем стаде преоб­ладал крупный рогатый скот. По костным остаткам, он составлял более половины (52 %) стада. Разводили (в гораздо меньших ко­личествах) свиней и овец. Была в Бржезно и домашняя птица в первую очередь куры, но также утки.71 Коневодство играло в Бржезно крайне незначительную роль (менее 2%).72 Но в нижне­дунайских областях во второй половине VI в. его значение воз­растало, в частности, благодаря угону коней у ромеев.73 Несо­мненно, что во многих славянских землях (особенно на востоке) разводили и коз, которых не было в Бржезно.

Из злаков Маврикий упоминает «в особенности» просо и пшеницу-полбу.74 Это также абсолютно соответствует археоло­гическим свидетельствам. Два названных злака преобладали на славянских полях. При этом в некоторых областях предпочтение отдавалось пшенице, в других — просу. Преобладание пшеницы отмечено, например, на поселении Бржезно, причем проса в здешнем зерновом материале менее 1% (при 46% пшеницы). На втором месте здесь ячмень, далее с большим отрывом следуют рожь и овес — но и их здесь больше, чем проса. Жители Бржезно разводили также бобовые — горох, чечевицу, вику, а также выра­щивали коноплю. Садоводство представлено сливой.75

В этот период в славянских землях, вероятно, все шире рас­пространяется пахотное земледелие. В отличие от Прокопия, Маврикий ничего не говорит о частых перемещениях славян с места на места, характерных для времен подсеки и примитивного перелога. О постепенном переходе к двуполью свидетельствует сам   факт   длительного   существования   таких   поселений,   как Бржезно, или общинных могильников наподобие Пржитлук в Поморавье и Сэрату-Монтеору в Дакии.76 О том же говорит и по­степенное увеличение размеров словенских поселений.77 Что ка­сается антов, то они, вероятно, переходили к пашенному земле­делию быстрее и почти повсеместно. У словен развитие техники земледелия сопровождалось совершенствованием пахотных ору­дий. Однако рала с железным наральником встречались преиму­щественно в зоне контактов с антами (в Поднестровье и Побужье) или германцами (в Чехии-Богемии).78

Маврикий, в отличие от предшественников, не упоминает охоту как источник существования славян. Ее относительно ма­лое место в хозяйстве доказывается и археологически. Во всяком случае, в Бржезно кости диких животных составляли лишь 2% всего материала.79

Быт славян греческие писатели второй половины VI в. опи­сывают примерно так же, как их предшественники, что неудиви­тельно. «Живут они среди лесов, рек, болот и труднопреодоли­мых озер»,80 — отмечает Маврикий. Ему вторит Иоанн Эфесский: «люди простые, которые не осмеливались [до нашествия 580-х гг.] показаться из лесов и из-под защиты деревьев».81

Более осведомленный Маврикий обрисовал и топографию славянских поселений, в целом соответствующую нашим архео­логическим данным. «Хории склавов и антов, — пишет он, — рас­положены поочередно вдоль рек и соприкасаются друг с другом, так что между ними нет достойных упоминания промежутков, а лес, или болота, или заросли тростника примыкают к ним». Леса служили и естественной защитой, и местом укрытия на случай вражеской атаки.82 В другом месте Маврикий отмечает различ­ный размер «хорий», некоторые из которых могут «оказаться большими».83 Под «хориями» Маврикий, скорее всего, имеет в виду не отдельные поселения, а «гнездовья», соответствовавшие соседской общине, «миру».84

У Маврикия имеется еще несколько странное описание сла­вянского жилища. Славяне, по его мнению, устраивают «много, с разных сторон, выходов из своих жилищ из-за обычно настигаю­щих их опасностей».85 Это совершенно противоречит предостав­ляемой раскопками информации о славянском жилье. В корчакских и пеньковских жилищах всегда единственный вход, закрывавшийся деревянной дверью, от которой вела лестница спуск в полуземлянку.86 Представляется удачным толкование, согласно которому Маврикий имел в виду не собственно жилище, а ком­плекс связанных жилищ.87 Такие близко расположенные жилища принадлежали одной большой патриархальной семье, входившей в патронимию.

В материальной культуре словен и антов этого времени произошел ряд изменений. В корчакской культуре усиливаются локальные особенности. К востоку от Западного Буга почти без­раздельно господствуют полуземлянки, отапливавшиеся печами-каменками. На западе, по соседству с германцами и в контактной зоне с венедами, полуземлянки сочетаются с наземными избами. Здесь встречаются оба типа наземных славянских домов — назем­ные дома с подпольными ямами (переходный тип между полу­землянкой и избой) и чисто наземные срубы. Последние харак­терны для суковско-дзедзицкой культуры. Отапливались дома на западе обычными очагами из камней или глины либо глинобит­ными печами.88

Изменения, происходившие в ареале пеньковской культуры, отражают окончательное слияние составивших ее разноплемен­ных элементов в антскую общность. Характерная черта насту­пившего второго этапа антской культуры — унификация. Исчеза­ют такие приметы разноплеменности, как различия в интерьере и конструктивных особенностях жилищ. В частности, очаги полно­стью вытесняются печами-каменками. Последние складываются теперь почти исключительно из крупных плит. С другой стороны, исчезает закономерность в расположении печи (раньше вход в антское жилище всегда был с южной стороны, а печь — в одном из северных углов).89 Очевидно, эта характерная черта славян­ской культуры была, в свою очередь, утрачена в ходе смешения антских «родов». Но общий облик антской культуры, вне сомне­ния, славянизировался.

Среди новых культурных явлений в славянском мире нельзя не отметить распространение по антским землям во второй поло­вине VI в. особого типа украшений, название которым дал Мар­тыновский клад рубежа VI — VII веков. Мода на пояса с богатыми украшениями «мартыновского» типа зародилась среди готов и кочевников в Нижнем Подунавье под влиянием как степного, так и римского искусства. Мартыновские украшения были распро­странены позже у авар, антов, в Крыму. Их основными «разнос­чиками», вероятно, являлись кутригуры, смешивавшиеся и с ан­тами, и с аварами, и с приазовскими болгарами. Но немалую роль в распространении украшений сыграли и сами анты. У них боль­шая часть находок сосредотачивается в Поднепровье.90

Среди находок в Мартыновском и подобных кладах — ме­таллические элементы поясного набора, височные кольца, фибу­лы, ожерелья. Изготавливались все эти украшения из бронзы и серебра. Некоторые из них (пальчатые фибулы, проволочные ви­сочные кольца со спиральным завитком) можно считать харак­терными именно для антской культуры. В целом же мартынов­ские древности не являлись творением одного народа. Ремеслен­ники разных племен, перенимая друг у друга навыки, работали в русле единой «моды», распространившейся на значительных пространствах Евразии.91 Несомненно, из антских земель и с антскими переселенцами «мартыновские» предметы стали прони­кать на север, в земли днепровских балтов.92

Яркими памятниками антского искусства являются миниа­тюрные литые изображения людей и животных, найденные в Мартыновском кладе и на ряде поселений. Четыре одинаковых фигурки подбоченившихся («пляшущих») мужчин из Мартынов­ского клада выполнены с уникальной для тех времен детально­стью и позволяют судить об одежде и внешнем облике своих соз­дателей. На поселении Требужаны найдена еще одна похожая (но не идентичная) фигурка. Пять фигурок из Мартыновского клада изображают животных. Видимо, это сильно стилизованный образ коня, причем в двух вариантах. Звери (в обоих вариантах) изо­бражены на бегу, с разверстыми пастями, с высунутыми языками. В одном, более детальном варианте в оскаленной пасти отчетли­во выполнены конские зубы, узнаваема и грива — но «копыта» оканчиваются копями. Другой вариант более схематичен, и «конские» черты едва опознаются. Более традиционны (притом тоже стилизованны) конские изображения с поселений Самчинцы и Семенки. Наконец, на поселении Скибинцы найдено довольно точное бронзовое изображение льва. Некоторым мартыновским украшениям приданы черты изображений животных и людей.93

Не вызывает сомнений, что фигурки из Мартыновского клада были композиционно и сюжетно связаны между собой, апел­лируя к каким-то мифологемам. Возможно, перед нами изобра­жение божества (Перуна?) с его конем — частый мотив славянско­го народного искусства. То, что конь бога-громовержца предста­ет как грозное мифологическое чудовище, едва ли должно удив­лять. Подбоченившаяся поза нередка для миниатюрных идольчиков позднейшей эпохи, которые также могли использоваться в качестве оберега.

Мартыновские украшения в целом в известном смысле по­вторили путь, уже ранее проделанный одним из элементов этой группы древностей — фибулами с пальчатыми отростками. Пер­воначально являясь продукцией имперских мастерских, плащи с пальчатыми фибулами вошли в моду у германских наемников Подунавья в первой половине VI в. Вслед за готами и гепидами их восприняли анты, и во второй половине VI в. фибулы этих ти­пов стали одним из определяющих элементов аптекой культуры, характерным для пеньковцев украшением. Антские женщины, в отличие от германок, застегивавших плащ двумя фибулами, но­сили по одной застежке. Фибулы этого периода несколько проще в исполнении, чем в более раннее время. Изготавливались они уже не только в ромейских мастерских, но и в землях самих антов.94 Так, изготовлением пальчатых фибул занималась мастер­ская на поселении Бернашевка в Поднестровье.95

Являясь характерной чертой антской культуры, пальчатые фибулы (вернее, плащи с ними) в то же время оставались предме­том вывоза — прежде всего, торгового. Именно так попадали они из Империи к антам; так же — от антов к соседним племенам. Пальчатые фибулы «днепровских» типов известны у балтских и финно-угорских племен севера Восточной Европы, позднее — и в Крыму.96

Вторая половина VI в. отмечена рядом изменений в погре­бальной обрядности славян. Для этого периода характерно уве­личение различий в погребальном обряде между отдельными группами славянского населения. Вместе с тем, сохраняется и много общих черт.

Наиболее значительным погребальным памятником придунайской ипотешти-кындештской культуры является могильник Сэрата-Монтеору.97 Первые погребения в нем относятся еще к началу VI в., но основной период функционирования могильника датируется позднейшим временем — до начала VII столетия включительно. На могильнике более 1500 грунтовых захороне­ний, принадлежащих членам ряда больших семей. Захоронения отдельных большесемейных коллективов образовывали группы. Все захоронения в могильнике — трупосожжения. Но при этом конкретные детали обряда могли варьироваться. Отмечены как безурновые. так и урновые захоронения. Иногда лишь часть пе­режженных костей помещалась в урну, тогда как остаток просто ссыпался в могильную яму; иногда ссыпанный прах накрывали сверху горшком.

Инвентарь в Сэрата-Монтеору довольно разнообразен. Здесь отмечены пальчатые фибулы из бронзы и серебра, ножи, бусы, поясные пряжки и т. д. Кремация явно производилась в одежде. Среди погребенных были и весьма богато одетые люди. Одно, явно женское погребение, сопровождалось особенно щедрыми подношениями. Помимо украшений, при нем найден ромейский сосуд для хранения благовоний. Также намеренно положенным в погребение инвентарем являлись, очевидно, найденные в другом месте наконечники стрел. Видимо, среди дунайских славян быто­вало поверье о полезности инвентаря в загробном мире — но пользоваться им давалось право немногим и в исключительных случаях

В ареале пеньковской и ипотештинской культур безусловно господствует в этот период обряд захоронений в грунтовых мо­гильниках с кремацией умерших. Отмечены урновые и безурно­вые захоронения; у антов в урновых иногда встречается крайне бедный инвентарь. Немногочисленные погребения с трупоположением в иеньковском ареале отражают изначальную разноплеменность культуры. Некоторые из них убедительно датируются ранним периодом ее существования и едва ли принадлежат славянам.98 Другие отражают процесс взаимного проникновения болгар и славян, особенно в дунайских землях. С другой стороны, на востоке пеньковского региона, в Поднепровье, потомки аланских кочевников сохраняли ритуал трупоположения долгое время, уже вполне ославянившись.

Ритуал ингумации умерших, как уже говорилось, с самого начала преобладал у славян, осевших в приальпийских областях, будущей Словении. Здесь его утверждение объяснялось тесными контактами и смешением с германцами и романцами, а также, возможно, ранним проникновением христианства. Славяне здесь хоронили своих покойников в грунтовых могилах со сравнитель­но скромным инвентарем (ножи, глиняные сосуды), ориентируя тело головой на запад или на восток.100 Широтная ориентировка позднее характерна для славян и, вероятно, являлась традицион­ной уже при трупосожжении. Это связано с древнеславянской мифологической картиной мира.

У словен (корчакской культуры) в описываемый период возникает новое явление в погребальной обрядности — над захо­ронениями в некоторых местах начинают насыпать курганы (пра-слав. *mogyla). «Могилы» появляются в двух довольно удален­ных друг от друга регионах — на Волыни и в Припятском Полесье с одной стороны, и в подкарпатских областях Словакии, Поморавья и юго-западной Польши с другой. Курганы явно наследуют многие черты обрядности ранних грунтовых погребений. Высота их не превышала метра, чаще полуметра, они насыпались над мо­гильными ямами (в других случаях захоронение в основании кур­гана) и окружались ровиком. Диаметр кургана мог достигать 10 метров. Кремация умерших совершалась на стороне; погребения как урновые, так и безурновые, с характерным для пражско-корчакской культуры крайне скудным инвентарем или без тако­вого. Перед захоронением в основании кургана разжигался кос­тер. Позднее в кургане могли делать впускные безурновые захо­ронения. Курганы использовались большими семьями на протя­жении нескольких поколений, иногда дольше столетия.101 По всей вероятности, могильные насыпи естественным образом раз­вились в двух славянских регионах из обычая как-то отмечать место захоронения.

Преобладающим типом захоронений при этом оставались грунтовые, почти всегда безынвентарные (кроме чехо-моравских земель, где нередко встречается скудный инвентарь). Они харак­терны для большей части западного региона пражской культуры. Трупосожжение могло совершаться не только на стороне, но и на месте (ряд могильников Польши102).

Согласно известию греческого историка Феофилакта Симокатты, погребение по «обычаю» сопровождалось поминальным пиром с обильными возлияниями 103 (в V в. он носил название «отрава»). Судя по известию Феофилакта, если человек умирал в пути, например, в походе, но среди соплеменников, погребение и поминки совершались на месте кончины. Видимо, в этом случае дух покойника, даже сгинувшего на чужбине, считался удовле­творенным. Опасными же считались лишь те мертвецы, которые не были должным образом погребены сородичами.

Маврикий Стратег — первый автор, сообщающий о приня­том у славян (словен и антов) обычае самоубийства вдовы после смерти мужа. По его словам, славянские женщины «целомудрен­ны сверх всякой человеческой природы, так что многие из них кончину своих мужей почитают собственной смертью и добро­вольно удушают себя, не считая жизнью существование во вдов­стве».104 С одной стороны, это чрезвычайно древний обычай. С другой — у славян, в отличие от гуннов, например, он до того не засвидетельствован. В известии Маврикия обращает на себя вни­мание подчеркивание сугубой добровольности происходящего, а также то, что этот мрачный ритуал не был в его время обязателен («многие из них» — не все). В то же время он к 580-м гг. распро­странился среди словен и антов достаточно широко, чтобы по­пасть на страницы «Стратегикона» как важная бытовая деталь.

Распространение самоубийств жен после смерти мужей от­ражало укрепление патриархальных устоев в славянском общест­ве. Мужчина начинал восприниматься как единственная и неза­менимая опора семейного уклада. Но стоит отметить, что при всем том высокий общественный статус вдов, переживавших му­жей, остался общеславянской традицией.

Описываемый период ознаменовался немаловажными пере­менами в общественно-политическом устройстве славянских племен. В целом они были направлены на усиление расслоения в обществе и укрепление оснований протогосударственности. В обществе, описываемом Маврикием Стратегом, явно немалую роль играет частная (точнее, семейная) собственность. По его словам, словене и анты на случай опасности «все ценное из своих вещей зарывают в тайнике, не держа открыто ничего лишне­го».105 Известие «Стратегикона» находит прямое подтверждение в антских кладах наподобие Мартыновского. Одновременно кла­ды эти свидетельствуют и о высокой степени имущественного расслоения. Семьи племенной элиты, которыми и были зарыты клады с мартыновскими драгоценностями, по уровню достатка значительно превосходили сородичей.

Наиболее стремительными темпами шли обогащение и об­щественное расслоение в придунайских (прежде всего, нижнеду­найских) и антских областях. Этому способствовали и набеги на Империю, и активная меновая торговля с различными соседями. Свидетельство возросшего достатка — богатый сравнительно с Волынью, Полесьем и Польшей инвентарь ипотештинских, от­части пеньковских и чехо-моравских захоронений. В могильнике Сэрата-Монтеору отмечены, как говорилось, несколько богатых погребений. Находка в женском захоронении сосуда для благо­воний в этой связи весьма показательна. Задунайская роскошь служила примером для подражания славянской знати. Богатые женщины следили за собой, перенимая бытовые привычки ромеев. Во время набегов на Империю славяне захватывали не только рабов, скот, оружие — но также золото и серебро, прекрасно осоз­навая их ценность.106

В то же время с правовой точки зрения общество, очевидно, расслаивалось гораздо в меньшей степени. Во времена Маврикия Стратега у антов и словен каждый мужчина был равноправным воином107 и, соответственно, имел возможность обогатиться во время войны. Исключительно богатые люди, имевшие возмож­ность следовать ромейской моде, являлись редкостью.108 Что ка­сается северо-восточных земель пражско-корчакской культуры, то здесь, как уже упоминалось, не отмечены сколько-нибудь бо­гатые и вообще инвентарные захоронения; нет здесь и кладов, подобных «мартыновским». Эти края были отрезаны от торговых связей с цивилизованным югом и западом, редко доходила сюда и задунайская добыча.

Именно в южных областях резко возросло число рабов-пленников. О захвате и содержании дунайскими словенами ог­ромного количества рабов не раз сообщают греческие авторы.109 Мы не встречаем более упоминаний о ритуальных убийствах пленников — пленник превратился в высокоценную добычу, и убивали его только в случае опасности. Рабы, несомненно, наря­ду со скотом и драгоценностями являлись важнейшим признаком достатка в славянском обществе. Однако Подунавье было прифронтовой полосой, и рабы  нередко бежали от своих хозяев;110 могли они стать и подмогой для вражеской армии.

Славянское общество того времени явно не могло поставить под действенный контроль огромные массы рабов. Возможно, именно этим вызвано некоторое изменение в их статусе. Судя по известию довольно подробно рассматривавшего этот вопрос Прокопия, в его время рабство у словен и антов было пожизнен­ным, хотя и не слишком тягостным. Единственными возможно­стями освободиться тогда были выкуп и случайное возвращение на «свою» территорию. Во второй половине VI в. положение из­менилось. Маврикий пишет: «Пребывающих у них в плену они не держат в рабстве неопределенное время, как остальные племе­на, но, определив для них точный срок, предоставляют на их ус­мотрение: либо они пожелают вернуться домой за некий выкуп, либо останутся там как свободные люди и друзья».111

Выбор при этом бывал отнюдь не столь однозначен, как может подуматься. В руки славян, конечно, попадали люди само­го разного достатка, нрава, религиозных убеждений. В славян­ском обществе, где положение рабов мало отличалось от статуса младших членов семьи, многие могли завести дружеские и даже родственные связи. Число оставшихся, вне сомнения, было дос­таточно велико. Новые «друзья» становились полноправными членамм общины, к тому же под защитой славянских законов гостеприимства. Община получала рабочие руки и воинов-защитников, подчас весьма преданных. Во всяком случае, пре­достерегая от доверия к «так называемым перебежчикам», Мав­рикий с прискорбием отмечает: «Ведь есть и ромеи, переменив­шиеся со временем и забывшие своих; они предпочитают благо­склонность к врагам».»112

На правах «друзей» в славянских общинах жили люди само­го разного происхождения. Среди них могли быть как бывшие рабы, так и беглецы либо торговцы из сопредельных стран. Феофилакт Симокапа упоминает в дружине «Мусокия» гепида хри­стианского вероисповедания.113 Несколько иными, очевидно, бы­ли основания для совместного проживания со славянами в рамках единых общин целых иноэтничных групп (германцев, романцев и др.).

Политическое устройство славянских племен Маврикий сначала характеризует почти так же, как Прокопий. По его сло­вам, склавы и анты при всей своей многочисленности «не знают порядка и власти», что существенно ослабляет их перед лицом внезапного нападения.114 Ниже он еще раз подчеркивает: славяне пребывают в «анархии и взаимной вражде».115 Говоря о «взаим­ной вражде», Маврикий без сомнения имел в виду — в том числе — межплеменные распри и непрочность племенных союзов. Далее он упоминает о несогласиях славянских вождей друг с другом.116 Но подразумевает он также и внутриплеменные разногласия, с легкостью обнаруживающиеся на вече и могущие проявиться да­же в бою.

Славянский политический строй ромеи по-прежнему вос­принимали как анархию. Теперь уже удавалось время от времени вступать в «соглашения» с отдельными приграничными племе­нами, и это свидетельствовало о значительном развитии самого славянского общества. Но, — предупреждает Маврикий, — «они вообще вероломны и ненадежны в соглашениях, уступая скорее страху, нежели дарам». Виной тому, впрочем, не какая-то злокоз­ненность славян, а та самая «анархия»: «Так как господствуют у них различные мнения, — поясняет император-стратег, — они либо не приходят к согласию, либо, даже если и соглашаются, то ре­шенное тут же нарушают другие, поскольку все думают противо­положное друг другу и ни один не желает уступить другому».117 Здесь перед нами — описание решения политической проблемы на славянском вече. Коллективная власть племени заключает, на­пример, союз с Империей. Для принятия решения требуется «со­гласие» подавляющего большинства, если не всех участников ве­ча. Но при этом другое племя — даже того же союза — соглашени­ем ни к чему не обязывается, и с легкостью может открыть воен­ные действия сразу после его заключения.

С другой стороны, Империя могла использовать и использо­вала межплеменные раздоры и в собственных интересах. Маври­кий рекомендует «некоторых из них прибрать к рукам с помо­щью речей или даров, в особенности тех. кто ближе к границам, а на других нападать, дабы враждебность ко всем не привела бы к объединению или монархии».118

Итак, с одной стороны, у славян, по мнению Маврикия, ца­рит безвластие. С другой, многочисленных вождей, которые «не согласны друг с другом», он определяет термином «рикс». Слово это со второй половины VI столетия на время закрепилось в каче­стве одного из ромейских обозначений предводителей славян. феофилакт, тем не менее, определяет этот термин как слово из «языка варваров».119 Поскольку в данном случае историк излага­ет сведения о словенском вожде, полученные ромеями от пере-бежчика-гепида, можно заключить, что «риксами» славянских вождей стали называть германцы. У самих славян этот термин совершенно не засвидетельствован.

В политическом лексиконе и Империи, и германских племен «рикс» (rhz > rik, латинское rex) — король, наследственный и по­жизненный правитель. Очевидно, во второй половине VI в. власть антских и словенских вождей, по крайней мере, на сто­ронний взгляд, соответствовала этому понятию. Тем не менее, «риксов» еще очень много, отдельные племена не сплочены в «монархию». Как «рикс» может определяться один из значитель­ного числа мелких правителей, племенной вождь. В то же время, термин приложим и к вождю крупного племенного объединения, каким, несомненно, выступает Мусокий у Феофилакта. Едва ли стоит сомневаться, что «рикс» передает славянское понятие «князь». В первом случае речь идет о каждом из множества «ма­лых» князей (или владык), во втором — о великом князе.

Власть князей (владык) у славян в описываемое время укре­пилась. Вероятно, на всех уровнях она уже стала передаваться по наследству в пределах одной семьи. Одни и те же вожди предво­дительствовали дунайскими словенами на протяжении десятиле­тий — надо думать, пожизненно. Скорее всего, обычай ритуально­го убийства откровенно «несправившегося» князя у славян при­менялся все реже. По крайней мере, никаких свидетельств о нем нет. Маврикий, живописуя славянскую «анархию», ни словом не обмолвился о столь характерной детали. Славянские вожди (в том числе и с титулом князя-«рикса») выступают как представи­тели племени во внешних сношениях и, надо полагать, носители сакральной и судебной власти. Они — и военные предводители, как Мусокий у Феофилакта.

Еще одна любопытная деталь — Феофилакт впервые приме­нительно к славянам упоминает «страну, подвластную» конкретному вождю.120 Он же впервые говорит о «Склавинии» как осо­бой территории за Дунаем.121 Это свидетельствует, что славян­ские племена уже имели довольно четкие границы. Общая их территория признавалась у соседей особой, им принадлежащей страной.

«Рикс» — не единственное обозначение вождя славянского племени в это время. Судя по труду Феофилакта, некоторые вож­ди, в том числе самостоятельные, весьма высокого ранга, «риксами» не числились. Один из таких предводителей у греческого историка назван «филархом», а ниже — «таксиархом».122 Первый термин обозначает предводителя «филы», родоплеменной группы и одновременно военной единицы. «Таксиарх» — воинское звание и может служить довольно точным соответствием для славянско­го слова «воевода». Надо думать, в это время у славян, как у позднейших влахов или черногорцев, племенной вождь мог зваться и князем, и воеводой. При этом титул воеводы подразу­мевал изначально некоторое ограничение полномочий военной сферой.

Отсутствие упоминаний об убийствах правителей, о риту­альных зверствах на захваченной территории знаменует, видимо, некое умаление изначально большой (особенно у словен) роли воинских братств. То, что традиции, связанные с древними сою­зами «людей-волков», продолжали существовать долго, особых сомнений не вызывает. Однако конкретное значение союзов бойников-«волкодлаков» неизбежно падало. Они должны были отка­зываться от любых форм конфронтации с общиной и племенем (в том числе от свирепых воинских обрядов) — либо превращаться в безродных изгоев, «разбойников» в современном смысле слова. Первый путь с очевидностью вел к трансформации военного «тайного» союза во вполне открытую обществу княжескую дру­жину.

Но в описываемое время процесс этот оставался еще в на­чальной стадии и был довольно далек от завершения. Во всяком случае, насколько можно судить по скупым сведениям греческих источников, отборные отряды словен («из отборных и опытных воинов», «избранный цвет всего народа»123) не были связаны с каким-то конкретным предводителем. Их следует считать скорее племенной, чем княжеской «отборной» дружиной — то есть членами воинского союза. «Отборные и опытные» воины опознаются ромеями по внешности и боевому кличу.124 Следует помнить,что во времена Прокопия часть воинов у славян сражалась полуобнаженными — очевидно, именно «волкодлаки», считавшие себя неуязвимыми в битве, подобно скандинавским берсеркам. Псевдо-Кесарий  же упоминал,  что словене  используют в качестве клича волчий вой.

Вероятно, членов воинских братств имел в виду и Маври­кий когда говорил об «отчаянных юношах, имеющихся среди них [склавов и антов]» и атакующих ромеев из засад.125 Нельзя не заметить, что праславянское слово *junakb («юнак») со значени­ем «юноша, герой-воин»126 вполне могло обозначать членов воин­ских союзов. Большую часть бойников, вне сомнения, всегда со­ставляли молодые люди.

Итак, воинские союзы продолжали существовать и сохраня­ли известную автономию от княжеской власти. По крайней мере, так обстояло дело у словен. F-сть, однако, основания считать, что у антов, где их роль всегда была меньше, произошли уже важные перемены. Распространение «мартыновских» древностей свиде­тельствует о зарождении в антских землях культуры нового типа — дружинной, интернациональной по происхождению, характер­ной для большинства народов на сходной стадии развития. Во властную элиту антского общества вливались воины, чей профес­сионализм сформировался не в воинских братствах, а на службе Империи. Там же были заложены основы их материального дос­татка, а также сложилось своеобразное «культурное лицо». Этот новый общественный слой, очевидно, включал выходцев из раз­ных этносов (как антов, так и словен, болгар, аланов). Для них ес­тественно было группироваться вокруг военных предводителей — воевод или князей. Таким образом, упрочивая власть вождей, антские племена совершали важный шаг вперед, к ранней госу­дарственности.

Описание Маврикия дает нам сведения о славянских племе­нах юга — антах и словенах (в первую очередь, дунайских). Куль­тура и общество северных славян, носителей суковско-дзедзицкой культуры, имели некоторые выразительные отличия. Судить о них мы можем почти исключительно по археологиче­скому материалу. Единственный современный событиям автор, упоминающий о северных славянах и сообщающий кое-какие данные об их образе жизни — Феофилакт Симокатта. Его сообще­ние основано при этом на информации, полученной от захвачен­ных императором Маврикием славянских послов к аварскому ка­гану. Едва ли эта информация соответствует действительности во всех своих деталях.127

Особенности суковско-дзедзицкой культуры в немалой сте­пени предопределились особенностями ее предыстории. Венеды представляли собой совокупность разрозненных общин или крайне небольших племен, довольно пестрого в этническом пла­не происхождения. Разбросанные по почти безлюдной стране, они были вынуждены вести суровую борьбу не столько с враж­дебными соседями,сколько с природой.

Расселялись  «суковцы»  немногочисленными   группами,  и наиболее распространенный тип их поселения — небольшая весь. Ее население,  вероятно,  представляло собой  патронимический коллектив, объединение нескольких близкородственных больших семей. У венедов преобладало подсечно-огневое земледелие. На давно освоенных землях, в Великой Польше или Силезии, оно могло  сменяться   перелогом.  Там,   где  расселявшиеся  славяне встречали  германцев,  продолжалось использование старых па­шен.128  При этом земледелие, скорее всего, являлось основным источником существования.129 Но можно не сомневаться, что в этих лесистых краях намного большую роль, чем на юге, играли охота и рыбная ловля. О скотоводстве данных мало, но ранние находки шпор свидетельствуют о наличии (едва ли широком рас­пространении) коневодства.130

Преобладает (если не безраздельно господствует) кучевая застройка поселений.131 Это также свидетельствует о большесемейно-патронимическом характере общественной структуры. Характерной особенностью суковско-дзедзицкой культуры, свя­занной с климатическими условиями, является строительство ее создателями исключительно наземных домов — изб. Сам термин «изба», впрочем, своим происхождением связан с югом и прине­сен на север словенскими переселенцами. Немногочисленные по­луземлянки на землях Польши, очевидно, оставлены ими же. В суковско-дзедзицком ареале отмечены два типа наземных жилищ наземные срубы и жилища с подпольными ямами. Последние, естественно, лучше прослеживаются археологически. Они отме­чены также у словен и возможно, появились отчасти под их влия­нием. Подпол устраивался посредине жилья, имел различные формы и площадь от 3 до 5,9 м2, глубина его до 0,4 м. Очаг рас­полагался рядом с подполом, на полу самой избы. Это одно-двухъярусная каменная кладка или углубление размером при­мерно 2,5 м2. Печи-каменки, иногда встречающиеся в суковско-дзедзицких избах, очевидно, — следствие миграции с юга. Наряду со срубами отмечены дома столбовой конструкции — свидетель­ство участия ославянившихся германцев в сложении культуры.132

Послы приморских славян утверждали перед Маврикием, что «их страна не знает железа».133 Это представляется неким лу­кавством или преувеличением. Во всяком случае, металлические предметы на суковско-дзедзицких поселениях, в том числе самых ранних, отмечены. Другое дело, что среди них практически нет орудий земледельческого труда, оружие же встречается крайне редко. В основном это детали одежды и украшения, чаще всего привозные.134 Можно думать, что металлообработка была развита крайне слабо.

Лепная керамика довольно близка пражско-корчакской.135 Суковские и пражские горшки сближаются наибольшим расши­рением в верхней части — что резко отличает их от пеньковских. Но горло суковских горшков шире, днище невелико. На суков-ской посуде чуть чаще, и все же очень редко встречаются про­стейшие узоры — ногтевые или волнистые. Наряду с близкими к пражским отмечены также горшки биконической формы. Биконическую форму имеют и суковские миски.136

Значительно отличались суковские племена от южных соро­дичей своей духовной культурой. Это проявляется, прежде всего, в особенностях погребального обряда. Могильники суковцев нам почти совсем неизвестны. Сохранились.следы разбрасывания ос­татков кремации умерших на поверхности, в определенных мес­тах.137  Единичные грунтовые могильники Повисленья — еще один след переселения словен с юга.

Именно в суковском ареале отмечено длительное сохране­ние жестоких обычаев, регулирующих численность населения. Потомки венедов в Восточной Германии и Поморье еще в сред­ние века убивали новорожденных девочек и расправлялись с немощными стариками.I3S Сохранение или возрождение этих явле­ний надо связывать с крайне тяжелыми условиями жизни суков-ских общин. Следует отметить, что для суковцев было характер­но особое поклонение богу загробного мира Велесу и, должно быть, иное отношение к смерти, чем у большинства славян. Это каким-то образом находит отражение и в их погребальном обря­де. Изменения в религиозной сфере, связанные с воздействием других славянских племен, происходили медленно и не у всех венедов.

Любопытная деталь, связанная с культурой славян Севера, — именно у них, а не у более знакомых антов или словен, греческий автор впервые упоминает музыкальный инструмент. Захваченные Маврикием послы не имели при себе никакого оружия, зато несли «кифары»139 — вероятно, широко известные у славян гусли. Если верить их словам, то музыка («безыскусные мусические уп­ражнения», в трактовке ромейского автора) была весьма развита у славян Поморья.

Очевидно, что венеды дольше сохраняли архаику и в своем общественном строе (например, значительное влияние автоном­ных от общин воинских союзов). Княжеская власть, основанная на представлении о происхождении вождей от Сварога-Перуна через ритуальный союз кузнецов, характеризующаяся сакраль­ными двусоставными именами, была, вероятно, принесена в великопольские земли с юга и сначала воспринималась как «рабст­во». У ободричей, в отличие от соседних велетов, двусоставные имена, кажется, не были в ходу еще и в конце VIII века.

О том, каков был политический строй венедов в Поморье, позволяет отчасти судить Феофилакт. Правителей их он опреде­ляет как «этнархов».140 Слово «этнарх» может обозначать «ста­рейшину», мелкого варварского вождя. «Этнархи» племени при­нимают совместные решения, в частности, по внешнеполитиче­ским вопросам, отправляют от имени племени послов — но от «монархии» эта ситуация отстоит весьма далеко. Вероятно, «эт­нархи» соответствуют зажиточным «господам», панам — старши­нам отдельных патронимии, объединенных в соседские общины-миры и далее в племя. Едва ли можно предполагать в это время наличие у венедов Полабья и Поморья крупных племенных сою­зов. О крайней дробности их политического деления свидетельствует большое число равных по значению городищ, возникающих здесь в конце VI века.141

«Этнархи» обладали частной собственностью. Известно, что лично они принимали дары от аварского кагана, а клады (резуль­тат тех самых даров) найдены в Поморье археологами.142 Нет, од­нако, никаких оснований полагать, что до начала прямых контак­тов с каганатом имущественное расслоение у венедов Поморья или полабского региона зашло сколько-нибудь далеко. Не было им, очевидно, известно и денежное обращение — но драгоценный металл использовался в качестве эквивалента. Развитие общест­венных и экономических отношений в северном славянском ре­гионе происходило по мере расширения контактов с Аварским каганатом и, особенно, с Франкским государством. Но определя­лось это развитие, конечно, внутренней потребностью славянско­го общества.

 

Военное дело

Длительные войны славян против Империи дали в рассмат­риваемый здесь период богатый материал ромейским авторам, описывавшим вооружение и тактику противника. Специальное внимание боевым характеристикам «варваров» уделяют, разуме­ется, Маврикий и Военный Аноним. Но и другие писатели сооб­щают ценные сведения о военном деле у словен. Антам, не яв­лявшимся постоянными противниками Империи, естественно, уделяется меньше внимания.

По Маврикию, каждый славянский воин (и «склав», и ант) «вооружен двумя небольшими копьями».143 По словам Иоанна Эфесского, это было основное, чаще всего единственное оружие словен, предназначенное для метания.144 Нередко встречались у славян сделанные из дерева луки с небольшими отравленными стрелами. Наконец, некоторые воины прикрывались щитами — как говорит Маврикий, «крепкими, но труднопереносимыми».l45

Эти сведения о славянском оружии полностью соответст­вуют археологическому материалу, в котором отмечены метал­лические наконечники стрел и копий. Ножи и топоры, также за­свидетельствованные археологами, для боя, очевидно, не предна­значались. Однако этим арсенал славянского воина не исчерпы­вался. Во время войн и набегов в виде трофеев славянам доставалось самое разное оружие. 146 В частности, высоко ценились мечи, наличие которых у славян косвенно засвидетельствовал Ме­нандр.147 Примерно в описываемое время из древневерхненемец­кого языка было заимствовано слово «броня».148

Насколько можно судить по свидетельствам современников, славяне сражались преимущественно пешими. Однако при набе­гах на Империю в руки им попадало достаточное количество ко­ней, чтобы создать конницу.149 К концу VI в. она у дунайских словен уже имелась.150 У антов же, судя по устойчивым мотивам их искусства, коневодство всегда играло немалую роль. Следует отметить, что верховая езда отмечена археологами и для чрезвы­чайно удаленных от имперских границ племен — у венедов на землях нынешней Польши.

Маврикий оставил красочное, но несколько противоречивое описание боевой тактики славян. Сперва151 он повествует, что «они ни боевого порядка не знают, ни сражаться в правильном бою не стремятся, ни показываться в местах открытых и ровных не желают». Последнее совпадает со свидетельствами более ран­них и современных авторов, которые единогласно свидетельст­вуют, что славяне предпочитали для войны места лесистые и го­ристые. «Если же и придется им отважиться на сражение, — про­должает Маврикий, — они с криком все вместе понемногу про­двигаются вперед. И если неприятели поддаются их крику, стре­мительно нападают; если же нет, прекращают крик и, не стремясь испытать в рукопашной силу своих врагов, убегают в леса». Там славяне имеют «большое преимущество, поскольку умеют сра­жаться подобающим образом в теснинах» — еще один отмечен­ный уже Прокопием факт. Более того, по описанию Маврикия, славяне нередко бежали в леса, будучи застигнуты с добычей. Но как только противник скапливался у брошенного обоза, славяне внезапно обрушивались на него. Судя по «Стратегикону», подоб­ную хитрость они применяли не раз.

В другом месте, — и здесь-то можно увидеть некое противо­речие — Маврикий описывает достаточно правильное сражение со славянской ратью. Славяне здесь, кажется, уже имеют некий строй. Во всяком случае, «занимая более укрепленное место и будучи защищенными с тыла, они не допускают возможности, чтобы подвергнуться окружению или нападению с флангов либо тыла». Император предлагает в таком случае завлекать славян в засаду притворным бегством.152

Скорее всего, противоречие кажущееся. В первом случае описывается славянская атака, видимо, действительно выглядев­шая на взгляд ромея беспорядочной (хотя можно предположить, что в первых рядах сражались члены воинских братств — их бое­вой клич и внешний вид должны были повергнуть противника в страх). Далее говорится о славянах, застигнутых на марше — при­чем стоит обратить внимание, что добычу они держали в одном месте строя, так что она могла служить зримой приманкой для противника. Во втором же описании характеризуется славянская оборона, удерживание занятой позиции (например, в тех же «тес­нинах»). Разбить ее можно было, по мнению Маврикия, спрово­цировав славян на анархическую, по их обыкновению, атаку.

И Маврикий в данном фрагменте, и Военный Аноним153 говорят об эффективности применения засад в войне со славянами. Но если автор трактата «О засадах» относится к славянам довольно пренебрежительно и не говорит об опасности засад с их стороны (в отличие от болгар), то Маврикий более осведомлен. Он не раз подтверждает известный уже Прокопию факт — славяне и сами чрезвычайно искусны в военных хитростях, внезапных нападениях, засадах.154

Маврикий приводит любопытный пример военных хитро­стей славян. По его словам, они «мужественно выдерживают в воде, так что часто некоторые из них. оставшиеся дома и внезап­но застигнутые опасностью, погружаются глубоко в воду, держа во рту изготовленные для этого длинные тростинки, целиком вы­долбленные и достигающие поверхности воды; лежа навзничь на глубине, они дышат через них и выдерживают много часов, так что не возникает на их счет никакого подозрения. Но даже если тростинки окажутся заметными снаружи, неопытные посчитают их растущими из-под воды».155

Уже во времена Прокопия, при нашествии 550 — 551 гг., славяне впервые стали захватывать укрепленные города. Тогда еще неизвестно о применении ими каких-либо сложных техниче­ских средств. Но славяне учились — и у самих ромеев, на службе им, и у имеющих немалый опыт кочевников. Во всяком случае, при осаде Фессалоники в 586 г. славяне уже имели немало разнообразных осадных приспособлений.156 Греческие авторы отмеча­ют особые способности славян в наведении переправ через вод­ные преграды. Тк, Маврикий пишет: «они опытнее всех людей и в переправе через реки».157 Фефилакт Симокатта отмечает, что авары пользовались руками славян для переправы через Дунай. Для переправы, как и для движения по рекам, славяне использо­вали плоты и челны-однодеревки. На славянском челне умеща­лось два десятка воинов.159

Во второй половине VI века славяне впервые спускают свои суда на море. Первым подобным примером, как уже говорилось, была попытка проникнуть морем за стену Хереонеса Фракийско­го в 559 г. Тогда «гунны» (а вернее, надо думать, словене из гунн­ского войска) построили примитивные транспортные плоты. При этом они не слишком умело подражали ромейскому кораб­лестроению.

О том, что представляли собой эти первые морские суда славян, можно судить по сообщению Агафия Миринейского: «Они собрали огромное количество тростника, самого длинного, крепкого и широкого и, окропив стебли и увязав их веревками и шерстью, изготовили множество плотов. Сверху поперек они на­ложили прямые деревянные бревна, как скамьи для гребцов, но не везде, а только по краям и посередине. Скрепив их самыми крепкими узами, они соединили и связали между собой как мож­но прочнее так, чтобы три или четыре образовали один плот, имеющий достаточное пространство для помещения четырех гребцов, и чтобы они способны были выдержать тяжесть поме­щенного там груза и не затонули вследствие недостаточной вели­чины... Чтобы увеличить их плавучесть, передние их части не­много округлили и загнули назад наподобие носа и, подражая бортам корабля и парапетам, они приладили с каждой стороны колки для весел и устроили нечто вроде передней и задней частей корабля, где не было весел и скамей для гребцов».l60

Мы помним, что первая попытка морского боя кончилась для славян неудачно. В 586 г. под Фессалоникой они строили «широкий деревянный плот» - вновь не добившись в морском штурме успеха.161 Впрочем, уже спустя год после осады Фессалоники славяне успешно вторглись на остров Эвбею. Негативный опыт учитывался, и в VII в. греческий автор уже признавал, что (славяне приобрели большой навык в отважном плавании по мо­рю с тех пор. как они начали принимать участие в нападениях на Ромейскую державу».162 Навык этот обретался не только на юж­ных морях. В последних десятилетиях VI в. славяне на севере постигли Балтики. Уже в следующем веке они оказались в со­стоянии совершить переселение через ее воды на остров Рюген.

Военное дело славян развивалось и совершенствовалось в борьбе с ромеями и кочевниками. Слабые стороны славян — пер­вобытный характер общества, отсутствие централизации, извест­ная стихийность войн и набегов — были в то же время и сторона­ми сильными. Они делали невозможным, прежде всего, насиль­ственное подчинение славянских земель, организацию на насе­ленной славянами территории постоянного чужеземного управ­ления. Силы славян и Империи были несопоставимы — но славяне начали с ромеями войну на измор в условиях, когда Константи­нополю противостояли и более сильные враги.



Обновлено 27.05.2011 08:10
 

Комментарии  

 
0 #3 Ментор 23.09.2012 20:42
Очевидно про спалов все не верно и фантазии.
Археологически доказано что готы никогда не пересекали Днепр как народ, они пересекали Вислу и Днестр. Тут у археологов уже нет сомнений. Соответственно локализация их на дону возможна только для 1вого века. Поэтому, исполин и авары никак не ассоциировались друг с другом.
 
 
0 #2 Ментор 23.09.2012 20:23
Очевидно про "полян" все не верно и фантазии.
У Баварского Географа есть ополяне. Поэтому в этом месте весь тезис про полян не соответствует действительност и.
 
 
0 #1 Andrey11 16.10.2011 14:38
Предлагаю вам ознокомиться с работой Чавдара Бонева "Праславянские племена". Он показывает, что славяне потомки фракийцев, другим словом фракийцы это праславяне.
http://chavdarbonev.zvezdi.org/bg/home.html
 
 

Исторический журнал Наследие предков

Фоторепортажи

Фоторепортаж с концерта в католическом костеле на Малой Грузинской улице

cost

 
Фоторепортаж с фестиваля «НОВЫЙ ЗВУК-2»

otkr

 
Фоторепортаж с фестиваля НОВЫЙ ЗВУК. ШАГ ПЕРВЫЙ

otkr

 
Яндекс.Метрика

Rambler's Top100