Home Книги Научные книги по истории Русь-Росия-Московия: от хакана до государя. Культурогенез средневекового общества Центральной России - Глава 5. Культура Центральной России в эпоху зрелого Средневековья

Книги

Русь-Росия-Московия: от хакана до государя. Культурогенез средневекового общества Центральной России

ББК63.3(2)4+71 А 88

Печатается по решению редакционно-издательского совета Курского государственного университета

Рецензенты: Л.М. Мосолова, доктор искусствоведения, профессор РГПУ им. А.И. Герцена; З.Д. Ильина, доктор исторических наук, профессор КСХА

А 88 Арцыбашева Т.Н. Русь-Росия-Московия: от хакана до го­сударя: Культурогенез средневекового общества Центральной Рос­сии. - Курск: Изд-во Курск, гос. ун-та, 2003. -193 с.

ISBN 5-88313-398-3

Книга представляет собой монографическое исследование этно­культурного и социально-государственного становления Руси-России, происходившего в эпоху средневековья в центре Восточно-Европейской равнины - в пределах нынешней территории Централь­ной России. Автор особое внимание уделяет основным этапам фор­мирования историко-культурного пространства, факторам и циклам культурогенеза, особенностям генезиса этнической структуры и типа ментальности, характеру и вектору развития хозяйственно-экономической и социально-религиозной жизни, процессам духовно-художественного созревания региональной отечественной культуры в самый значимый период ее самоопределения.

Издание предназначено преподавателям, студентам и учащимся профессиональных и общеобразовательных учебных заведений, краеведам, историкам, культурологам и массовому читателю, инте­ресующемуся историей и культурой Отечества. На первой странице обложки - коллаж с использованием прославлен­ных русских святынь: Владимирской, Смоленской, Рязанской, Федоровской и Курской Богородичных икон.

На последней странице обложки - миниа­тюра лицевого летописного свода XVI в. (том Остермановский П., л.58 об.): «Войско князя Дмитрия выезжает тремя восточными воротами Кремля на битву с ордой Мамая».

© Арцыбашева Т.Н., 2003

© Курский государственный университет, 2003

 

Русь-Росия-Московия: от хакана до государя. Культурогенез средневекового общества Центральной России

Журнал «Ориентация»

Полезные ссылки


Северная Корея

Русь-Росия-Московия: от хакана до государя. Культурогенез средневекового общества Центральной России - Глава 5. Культура Центральной России в эпоху зрелого Средневековья PDF Печать E-mail
Автор: Т.Н. Арцыбашева   
28.05.2011 08:42
Индекс материала
Русь-Росия-Московия: от хакана до государя. Культурогенез средневекового общества Центральной России
Глава 1. Историография культурологического изучения Центрального региона России
Глава 2. Природные, социально-хозяйственные и геополитиче­ские факторы культурогенеза средневековой Центральной России
Глава 3. Раннесредневековый и Киевский циклы культурогенеза Центральной России
Глава 4. XII-XV вв. Удельный цикл развития культуры Центральной России
Глава 5. Культура Центральной России в эпоху зрелого Средневековья
Заключение
Все страницы

Глава 5. Культура Центральной России в эпоху зрелого Средневековья


Совершилось чудо: будто взял кто-то разрозненные роды и племена, как рассыпанные по земле зерна, и собрал в одну горсть, и сложил из них одну народ­ность. К народности этой пришло общенациональное самосознание, чувство всенародной ответственно­сти перед лицом того, кто принял ее под свой стяг, под свою защиту... Нашедшие покровительство у России стали ее же защитниками.

Мустай Карим. 1991 г.


Великое княжение и рождение Московии


Форсированное заселение Москвы и территорий вокруг нее на­чалось в начале XII века в княжение Юрия Долгорукого151, о чем В.Н Татищев, имея ввиду массовый приток разноплеменного люда, писал: «...И начал те града населять, созывая людей отовсюду, ко­торым немалую ссуду давал и в строениях, и другими подаяниями помогал, множество болгар, мордвы, венгров, кроме русских селились и яко многими тысячами людей наполняли»152, - и не стихало несколько столетий. Т.е. стремительное возвышение маленького Москова на границе Черниговской и Ростово-Суздальской земель было обеспечено, в первую очередь, активной колонизаторской по­литикой его князей - привлечением ремесленников и крестьян в го­рода и села посредством льгот, послаблений и слободских поселе­ний, во множестве функционирующих в XII-XV вв. Как пишет историк С.Б. Веселовский, «в Московском государстве частновладельческие слободы были очень распространенным явлением: почти на каждом посаде было 1-3, а иногда и больше слобод патриарха, властей, мо­настырей и служилых людей» [9, 23].

Другой стороной деятельности московского княжеского дома было стремление раздвинуть пределы наследственной вотчины. Расширение территории родового удела надолго стало основной за­дачей держателей московского стола, на первых порах не стеснявшихся уводить захватом население чужих волостей для освоения своих и незанятых окрестных земель.

Однако начало долговременных успехов Московского княжест­ва, заложенное Иваном Калитой (1325-1340 гг.), опиралось не на во­енную силу, а на умную и предусмотрительную политику единства с Церковью, разумность справедливой и твердой власти, правовой и административный порядок на всей окормляемой территории, виде­ние экономической и политической перспективы. Обеспечивалась эта своеобразная программа рядом последовательных действий не одного поколения талантливых московских князей.

С получением владимирского стола (1328 г.), ярлыка на великое княжение и «ордынской монополии» (права сбора татарской дани) Москва обрела контроль над финансовыми средствами отдельных русских земель, укрепив тем свою казну и политическое влияние, и рычаги проведения жесткой централизаторской политики. Русь в свою очередь получила четыре десятилетия спокойной жизни: «Пе­рестали поганые воевати Русскую землю и заклати христиан, и отдохнуша и починуша, христиане от великиа истомы многыа тягости, от насилиа татарского, и бысть оттоле тишина велика по всей зем­ли» [38, т XVIII, 90].

Наведение внутреннего порядка и ужесточение правового и ад­министративного режима, опирающегося на низовую крестьянскую общинную традицию, льготные послабления и совершенствование купеческого промысла и таможенной системы дало толчок развитию торговли и промышленности. Расширение приделов княжества про­должалось посредством широкой колонизации свободных заволж­ских территорий, покупки в разных уделах деревень, сел и целых во­лостей или оформлением «дарений», «завещаний» и частных «по­любовных сделок», сопровождавшихся переходом удельных князей на службу Москве на правах получения своих вотчин «обратно в ви­де служебного пожалования» [24, 16-17]. В ход шли и династические браки членов московской княжеской ветви с представителями мест­ных княжеских фамилий, что обеспечивало преемственность удель­ной власти под контролем Москвы. Применялась и военная сила. Так постепенно разными способами в приделы Московии вошли Боровск, Верея, Волоколамск, Серпухов, Кашира, Стародуб, Галич, Дмитров, Калуга, Мещера, Медынь, Муром, Таруса, Ржев, Углич. Во второй половине XV века покорились Ярославское и Ростовское княжества, а по соглашению 1503 после войны с Литвой к Москве перешли Чер­нигов, Новгород-Северский, Путивль, Брянск, Мценск, Дорогобуж, Белая, Торопец- всего 19 городов и 70 волостей [40]. В 1505 г. было присоединено Рыльское княжение, в 1514 - Смоленск, а в 1517 - Ря­зань.

Сверхзадача укрепления великокняжеской власти и объедине­ния земель в единое государство решалась при непосредственном участии Церкви и провозглашении религиозного единства и дейст­венных норм христианской любви. Обоснованием в Москве митропо­лита Петра153 (1326 г.) почти на четыре столетия была заложена ос­нова партнерского союза Церкви и Власти. С этого момента глава Русской церкви - влиятельный союзник светской власти, а возник­шая идея - «татарское иго суть божье наказание за грехи, но Мос­ковский князь вернулся на путь Божей Правды, Москва снискала ми­лость Божию, а ее князь поэтому стал законным преемником пра­ведного князя Владимира и Киева домонгольских времен» [35, 40] -оставалась актуальной еще сто лет.

Да и сами князья «были преисполнены мистической веры в соб­ственную великую миссию» [17, 323]. Иван Калита154 стремился во всем уподобляться мудрому царю Соломону, видя в нем пример устроителя и держателя государства - государя, а защитниками своего княжества почитал Богородицу и Михаила Архангела (вме­стившего черты языческого героя и христианских святых Георгия и Дмитрия Солунского), повсеместно установив их культ и засвиде­тельствовав святость новой столицы Руси храмами в их честь. В церковный ансамбль кремлевской Соборной площади вошел также княжеский патрональный столпообразный храм покровителя мона­шества Иоанна Лествичника и Спасский монастырь (1330 г.). Мона­шеский идеал, провозглашавший уподобление Иисусу Христу, был особо значим для правителя, замыслившего государство «прав­ды»156 (Д.С. Домников). Так сложился отвечающий статусу новой политической и духовной столицы Руси символический образ Москвы -наследницы Киева, веками остававшийся неизменным.

Однако в социально-политическом и государственно-устроительном смысле «Москва не продолжила традиций Киева <...> она уничтожила традиции вечевой вольности и княжеских меж­доусобиц, заменив их другими нормами поведения, во многом заим­ствованными у монголов - системой абсолютной дисциплины, широ­кой этнической терпимости и глубокой религиозности», - как особо отмечает А.Я. Флиер157 [49, 252]. Московская Русь формировалась как надэтничное, национальное государство с сильным князем - патриархальным правителем «вотчины», территория которой в XIV-XV вв. правом «великого княжения» распространилась на всю севе­ро-восточную Русь, превратив ее в один громадный удел. Происхо­дило перенесение авторитарных удельных порядков на государство в целом. Местный князь становился боярином московского князя, «...культивировался синтетичный архаичный принцип нерасторжи­мости власти, собственности и жреческо-идеологических функций» [4, т.1, 112], оказавшийся, по сути, стержнем рождающейся государ­ственности.

Осмысление религиозного содержания власти как служения и ревности о вере, а не только о владении, отмеченное еще в Киев­ской Руси («Слово о вере христианской и латинской» Феодосия Пе-черского, поучения Владимира Мономаха,) и постепенно развивав­шееся все это время в годы монгольского ига получило окончатель­ное толкование [31, 114]. Уже пятое поколение великих киевских князей в лице Ярослава Мудрого к традиционному обозначению «ка­ган» прибавило титул «царь»158. Воспринятый вместе с христианст­вом от Византии и распространившийся с переводной литературой где обозначал и Царя Небесного, и библейских правителей, и рим­ских и византийских императоров, в новокрещенном обществе он стал характеристикой святости, отмечая князей, славных богоугод­ными делами - в первую очередь строительством монастырей и церквей. В удельный период в слове царь зафиксировалось то каче­ство власти, каковым князь отвечал за свои деяния на подвластной ему земле непосредственно перед Богом, наполнившись в монголь­скую эпоху созвучной времени идеей «мирного и тихого», т.е., как понимали тогда, подлинного и праведного правления. Так царство стало синонимом совершенства верховной власти, а титул из риту­ального и знакового - обоснованием ее достоинства и права, в Мос­ковской Руси159 перешло в представление о «власти большого об­щества как царства» (С.Д. Домников) и прибавило к наличным цар­ским качествам «премудрость», «крепость» и харизму.

Колоссальную объединяющую роль сыграл в Московском кня­жестве принцип этнической терпимости. Подбор людей осуществ­лялся исключительно по деловым качествам. «Калита и его наслед­ники принимали на службу и татар, и христиан, и язычников ...и про­сто русских людей, все богатство которых заключалось в коне да сабле. Никаких прав у этих людей не было, и потому они искали службы, то есть обязанностей, за выполнение коих от князя москов­ского следовало вознаграждение в виде «корма» с небольшой дере­веньки. Силой, связующей всех «новонаходников», в Москве стала православная вера. Ведь обязательным условием поступления на московскую службу было добровольное крещение. Креститься необ­ходимо было и для заключения брака» [15, 131].

Прежняя договорная служилая система постепенно вытесня­лась поместной: в условиях натурализации хозяйственных отноше­ний Иван Калита первым стал расплачиваться со своими слугами не деньгами, а землей. Последующее территориальное «расползание» Московии сопровождалось выводом из бывших фамильных уделов служилых и землевладельцев с привлечением их на царскую службу и наделением вотчинами во Владимирской, Ростовской, Муромской и других землях. С увеличением территории росла государственная централизация: для действенного управления обширными землями учреждались Приказы, усиливалась самодержавная власть москов­ского великого князя, формально ограниченная Боярской думой. Вы­страиваясь в иерархическую систему служилого московского дво­ра160, оформлялось сословие аристократов, рождался государствен­ный административный аппарат. Укрепились позиции и торговых людей, о чем свидетельствует летопись XIV века, ставящая при перечислении различных московских сословных групп купцов вслед за представителями знати [13, 36].

Однако моральной опорой объединительной политики оказа­лись не амбициозные верхи, а городские ремесленные низы и рас­тущее сельское население - «...московский человек, каким его выко­вала тяжелая историческая судьба. Два или три века мяли суровые руки славянское тело, били, ломали, обламывали непокорную сти­хию и выковали форму необычайно стойкую <...> все духовенство и купечество, все хозяйственное крестьянство» [48, 76]. Крепнущие тенденции общерусского единства отразили знаменитые слова, с ко­торыми летописец обращается к своим соотечественникам в смут­ные дни нашествия Ахмата (1480 г.): «О храбрии, мужествении сынове Рустии. Потщитеся сохранись свое отечество Русскую землю от поганых, не пощадите своих глав». Так московский автор вносит но­вую идею - идею общерусского патриотизма на смену местному, об­ластному патриотизму москвичей, новгородцев или тверичей, уми­равших за святую Софию, за святого Спаса или еще за какой-либо символ местной самостоятельности» [45, 264].

В XIV-XV столетиях активным и влиятельным участником поли­тической борьбы стала Церковь, что в немалой мере определялось ее особым правовым иммунитетом, предоставленным ханским ярлы­ком и константинопольскими инструкциями. Будучи крупнейшим зем­левладельцем и опираясь на ордынские связи и силу идеологическо­го воздействия, она упорно внедрялась в государственное управле­ние, что привело в 70-е гг. XIV столетия к открытому обсуждению во­проса о том, какое направление станет определяющим в процессе русского национального возрождения: великокняжеское или церков­ное. Куликовская победа 1380 г. доказала приоритет светской вла­сти, окончательно установленный автокефалией (1448 г.) Русской православной церкви: с ее утверждением по византийскому канону московский великий князь сделался формальным церковным главой. Этот факт оказал несомненное, хотя и подспудное, влияние на исход религиозных споров конца XV века, когда, несмотря на заинтересо­ванность Ивана III в секуляризации монастырских земель, церковный собор 1490 г. осудил ересь «заволжских старцев» и принял теорию теократического абсолютизма Иосифа Волоцкого161, утвердившую авторитет светской власти.

Накануне нового XVI столетия Русь становится Московской именно в том смысле, что ее «центр играет в ней роль даже отда­ленно несопоставимую с ролью каких-либо других городов страны. Все импульсы государственной жизни исходят из Москвы или на­правлены к ней» [41, 523]. Новое «месторазвитие», «адаптированное христианство» и более чем двухсотлетнее ордынское иго образова­ли ее особое политическое и культурное лицо: к славянскому этни­ческому началу примешался активный азиатский и иноэтничный компонент; вечевая психология заместилась осознанием «божест­венности власти»; картина мира приобрела иерархическую окраску и спроецировалась на социум; установленная со времен баскачества податная система, основанная на жестком учете населения, стала фундаментом новой русской государственности. Сформировалась замкнутая деспотическая цивилизация аграрного типа.

Вторая половина XV - начало XVI вв. - время принципиальных, качественных перемен и в политической, и в идеологической, и в культурной жизни. За полвека с небольшим Москва из центра княже­ства превратилась в столицу крупнейшего в Европе государства, что было подчеркнуто возведением нового ансамбля Московского Крем­ля. Выросло и ее культурное значение: распространилась грамот­ность, появились первые, написанные на бумаге русские документы [46, 238-245], был составлен летописный свод, возникли свои школы иконописи и письменности, свой архитектурный стиль. «Окружаю­щему миру и сама Россия представлялась Московией, страной Мо­сквы, потому как по численности населения, экономическому, поли­тическому, культурному значению и духовной роли равных ей горо­дов на Руси в XV-XVIII вв. не было. Более того, другие города разви­вались по образу и подобию Москвы...» [43, 11].

В условиях укрепления государства и усиления самодержавия идея православного царства естественно вырождалась в апологию правящей династии. При Иване III Васильевиче (1462-1505 гг.) во­зобладало представление, что «вся русская земля Божьей волей из старины от наших прародителей - наша вотчина». Необходимость его обоснования заставила отыскивать доказательства «старшинст­ва» московской династии как происходящей от рода Августа Цезаря (через Пруста) и подтверждать преемство власти от Византии (же­нитьба на Софье Палеолог). Немаловажную роль сыграло и провоз­глашение Москвы «третьим Римом» [2, 7], породившее взгляд на Москву как на центр и сосредоточие истинного христианства.

Будучи до середины XV столетия всего лишь одной, пусть ог­ромной, превосходившей размеры Византийской империи и насчи­тывающей более 5-ти млн. христиан митрополией Констинопольского патриархата, Русская церковь с падением Царьграда оказалась вдруг самой крупной и самой экономически и политически сильной из всех православных церквей. К концу века основой «самоидентифи­кации Москвы была не столько принадлежность к определенной го­родской общине ...сколько сопричастность третьему Риму, граду Божьему на земле, столице Богоизбранного царства, Москве-Моско­вии И кто мог судить, где заканчивается Божий град Москва - валом земляного города или рубежами Московии» [43, 32]. Третьим Римом именовалась не Москва, уточняет Н.В. Синицына, а «Великая Рос­сия» в целом - царство; т.е. концепция «Москва - Третий Рим» свя­зана с событиями церковной истории, с идеей неразделимости судеб «священства» и «царства» [42; 9, 12] в чисто религиозном осмысле­нии этой парадигмы, вовлекавшей Московию в европейское и вос­точно-средиземноморское географическое и христианское времен­ное пространство.

Послание Филофея не утверждает религиозного и геополитиче­ского превосходства Руси, а всего лишь убеждает князя как единст­венного православного царя «осознать свою ответственность за все грехи и пороки и взять на себя в полной мере заботу об охране бла­гочестия» [47, 37] и уготовлении Спасения162 всем православным. Эта «ослепительно открывшаяся» на рубеже XV-XVI вв. «нацио­нальная идея» скоро укрепилась и в богословской традиции, и в светской идеологии, став источником теократической и имперской политической энергии, несколько веков питавшей самодержавие. На одном полюсе общегосударственного и национального менталитета она сформировала «устремленность к глобальным, мировым об­стоятельствам и претензиям» [22, 154], на другом - глубокое жерт­венное самосознание русского народа как «богоносца» и «страсто­терпца».

В Церкви растет интерес к духовной жизни населения отдален­ных окраин, труженическим подвижничеством обеспечивающего «собирание» и процветание Руси, пробуждается потребность в сбо­ре и упорядочении сведений о местночтимых праведниках, имеющих общерусскую значимость. Усиливается централизация и унификация церковной деятельности, борьба с местными, выходящими за пределы Московской церковной практики, традициями. Особой активно­стью отличалось духовное окормление митрополита Макария, ини­циативе которого принадлежат канонизационные соборы, создание Четьих-Миней, включивших в свой состав признанные Русской цер­ковью святоотеческие и агиографические сочинения, и начало книго­печатания163, превратившееся в одно из мероприятий по централи­зации государства [45, 304].

Активное монастырское землеустроительство, «воспроизво­дившее одновременно урабанизационный идеал Града Небесного и крестьянский идеал небесной общины» [17 349], подкрепленный со времени Сергия Радонежского социальным идеалом любви и служе­ния ближнему, нашли свое воплощение сначала в культовом образе Святой Троицы и исихастском символе Фаворского света (просвет­ление плоти и одухотворение человеком окружающей природы), а потом и в «иосифлянской» теории построения «Града Божьего на земле»164, явившей первые признаки перехода «от мира горнего к миру дольнему» и окончательно оформившей официальный статус типа русской религиозности. Религиозности, названной Ф.Степуном «лишенным всякой мистики и углубленного догматического созна­ния, полуязыческим обрядоверием: икон, мощей, святой воды, лада­на, просвир, куличей», но все же морально эффективной, дающей опору жертвенному подвигу и конденсации моральных энергий [44, 588].

Собирание земли, как и прежде, оставалось тесно связанным с собиранием населения. Помимо политической воли Москвы единст­во государства закреплялось естественной крестьянской колониза­цией сначала внутренних земель междуречья Оки и Волги, а потом и пустынных «ничейных» пространств за пределами Московии165. По­местное землевладение росло и в старых уездах Московского кня­жества, и на вновь заселяемых территориях юга и юго-востока, где служилым людям раздавались Арзамасские, Алатырские, Курмышские, Орловские земли и где пожалования в вотчину случались в исключительных случаях. Беспрерывные процессы огосударствле­ния земли продолжались практически до самой Смуты [9, 116], при­ведя в конечном итоге к ее обезлюдиванию167 и запустению.

В XVI столетие созданное Москвой монархическое государство Московия вступало сильным, с единой внешней и внутренней поли­тикой и новым названием - Росия. Однако ряд реформ XV-XVI вв., в том числе поместная система168, юридическое оформление сослов­ных обязанностей и привилегий, стремление перевести натуральные повинности подданных в денежные, фактическое закабаление кре­стьян, военные действия на восточных и западных рубежах России и укрепление ее южных границ, «опричный» террор и природные ка­таклизмы вызвали массовое бегство народа на окраины царства, на­чав всестороннее спонтанное расширение ареала российского су­перэтноса.

Миграция населения, увеличивая площадь используемых зе­мель и угодий, замедлила хозяйственное и культурное развитие Мо­сковской Руси. События второй половины XVI века, с одной стороны, подняли к жизни новые земли лесостепной полосы и возвращенных России окраинных территорий, с другой - вызвали очевидное запус­тение давно освоенных центральных земель, составлявших главную материальную «опору» государства, чем ослабили его силы, нало­жив серьезный отпечаток на социально-экономические и политиче­ские процессы.

Теперь централизаторская устремленность Власти находит во­площение в имперских амбициях и абстрактной, безликой силе госу­дарственного аппарата, который «приобретает невероятное могуще­ство и оказывается способным реализовать фантастические, чудо­вищные проекты» [22, 154] под сакральными лозунгами царства, со­борности, земства и православия. Боярская дума, организованная как представительство бывших княжеств и несколько веков осущест­влявшая правление в рамках традиций169, утеряла и изначальный принцип формирования, и какие-либо свои права, «приговаривая» все, что «решил» царь. Эпоха Ивана Грозного (1533-1584 гг.) устами своего самодержца провозгласила: «нарушение воли царя есть на­рушение воли Божией», - проявив этим и теократические поползно­вения светской власти, и ее кризис, порожденный бесплодной по­пыткой соединения возрастающего авторитаризма с косной «испол­нительской системой». Земская реформа Ивана IV привела к разви­тию местничества - смещению «центра власти максимально вниз без соответственной компенсации развитых культурных интеграто­ров» [4, т. 1, 119] - и расколовшему страну двоевластию. Двуполюсность власти, культурная локализация и поляризация общества про­демонстрировали нарастающий хаос «русской души» и изменение средневекового миропредставления, обнаружив первые признаки рационализации культуры. Нарастающее стремление к «умствова­нию» и «самомышлению» проявилось, в первую очередь, в захлест­нувшей национальное сознание фольклоризации170 и формальной схематизации иконописного и архитектурного творчества.

Московская Русь, унаследовавшая от своей предшественницы понимание изначальности крестьянского труда, того, «что пахарь выше князя-воина» [36, 176], в последующем сохраняет его и в но­вом названии земледельческого сословия - «крестьяне»171 - хри­стиане, истинно православный народ, и в «окрестьянивании» всех составляющих ее сословий - горожан, духовенства, воинов-землевладельцев. «К XVI в. в Московской Руси жили одни крестьяне: крестьяне-мужики, крестьяне-посадские люди, крестьяне-воины, кре­стьяне князья и цари. Сквозное окрестьянивание и крестьянскость создавали совершенно неведомую послеантичному западу однород­ность русской культуры, не знавшей ни бюргерской, ни тем более ка­кого-либо подобия рыцарской культур» [41, 512].

Крестьянская (низовая, народная, этнографическая) культура, существуя как христианизированное язычество, не меняет своего патриархального уклада ни в условиях опричного террора или сму­ты, ни в эпоху «романовских» преобразований «вплоть до начала широкого распространения некоторых специализированных форм городской культуры «просвещенческого» типа» (А.Я. Флиер). И в то же время ее отличает вовсе не «общенациональная целостность», а «избыточное многоцветие» - связанная с бытованием множества «локальных миров» (А.С. Ахиезер) перманентная культурная стратификация и удивительный симбиоз региональных субкультур, так или иначе воспроизводящие психолого-ландшафтные особенности и историко-экономические условия формирования русского народа.

Дифференциация крестьянской культуры в Центральной России отразила то броуновское миграционное движение, ту культурную диффузию, которые, затухая и возобновляясь, несколько столетий (XIII-XVII вв.) продолжались в самом центре русской этнической тер­ритории. Впервые локализация культуры обнаруживает себя появ­лением в официальном лексиконе наряду с принятой администра­тивной терминологией территориального деления (волости, станы, уезды) системы понятий регионального характера: «города от Литов­ских укреплений», «рязанские города», «заоцкие города», «северские города», «украинские города», «польские города». Каждая из этих, последовательно присоединяемых в период московской коло­низации XVI-XVII вв. социально-географических областей отлича­лась не только улавливаемой в названии исторической принадлеж­ностью, но и своеобразным соотношением общественных структур и значимых хозяйственных отраслей, этнографическими и менталь­ными признаками населения.

XVI-XVII вв. Возвращение «отчины»: освоение южных и юго-западных территорий Центральной России

С разложением Золотой Орды на владения отдельных мурз (крымская, ногайская орда) окончилось мирное соседство с татара­ми. Беспрерывные татарские набеги вынудили Москву в конце XV столетия, используя силы «служилых» татарских царевичей, взять под охрану ближайшую естественную южную границу государства - берег Оки. Началось возведение Тульской сторожевой линии172, со­стоявшей из ряда преимущественно природных укреплений: на круче высоких приречных обрывов выросли Кашира, Серпухов и Касимов.

Под их защитой Москва инициировала постепенное планомер­ное продвижение на запустелые «ничейные» территории плодород­ного Черноземья Среднерусской возвышенности. В течение XV-XVI столетий южнее и юго-западнее Тульской и Рязанской земель были возведены искусственные многокилометровые оборонительные со­оружения и несколько тысяч новых поселений. «Именно Москве, по­сле ее усиления в процессе двойной обороны от степных хищников принадлежит отныне роль окончательного замирения степи. Сперва - вольное и стихийное, оно привлекает организационные усилия московского государства. В этом проявляется преимущество ее талан­та, связанного, конечно, с особенностями политического строения Московского государства» [29, т.1, 459].

Первый оборонительный рубеж, получивший название Большой засечной черты, был построен к середине XVI столетия и состоял из двух самостоятельных укрепленных линий общей протяженностью 1000 км. Одна шла от Козельска до Тулы и на северо-восток до са­мой Рязани, в несколько рядов перекрывая подходы к Москве со стороны Крыма по Муравскому шляху. Другая предназначалась для защиты центральных областей со стороны Ногайского шляха и, на­чинаясь западнее Ряжска от города Алатыря, с большими изломами тянулась почти на 500 км по реке Суре через Темников, Кадом, Шацк, Ряжск, Данков, Ефремов, Новосиль, Орел. Уже в середине XVI века, когда южные границы московских владений практически не вы­ходили за пределы Брянских, Мещерских и Мордовских лесов, а «тульская линия» достигла Путивля (1550-1560 гг.), началось актив­ное заселение свободных лесостепных территорий. К регулируемым военно-колонизационным усилиям государства добавилась стихия народных миграций173, намного ускорившая освоение Крымской сто­роны.

Крепостные укрепления дошли до нынешнего Белгорода и Во­ронежа, охватив большую часть системы Дона [19, 40]. При царе Федоре Иоанновиче (с 1586 г.) активно строились новые города и крепости на среднем Дону, на реке Вороне - Воронеж с крепостью, на татарском шляху на Осколе - Старый Оскол; «на старом городи­ще древнего славянского города Бел» [27, 37], у берегов Северского Донца - Белгород. На ответвлении засечной черты по реке Быстрая Созна возобновился домонгольский город Ливны и был укреплен Елец. С той же целью в 1595-1596 гг. восстановлены Кромы и Курск, усилена Путивльская крепость и поставлена на Свапе крепость Гнань. «Царь Федор Иоаннович виде от крымских людей своему го­сударству войны многие и помысля поставить по сакмам татарским городы и после воевод своих со многими ратными людьми, оне же шедше поставиша на степи городы Белгород, Оскол, Валуйки и иные городы; а до тех городов поставиша на Украине городы: Воронеж, Ливну, Куреск, Кромы и насадиратными людьми казаками и стрель­цами и жилецкими людьми», - записывает автор Никоновской лето­писи [32, ч. 8, 26-27]. Основание новых городов и возрождение старых «привело к резкому изменению демографической ситуации в крае. Вокруг названных городов возникли села и деревни, террито­рия современных областей Центрального Черноземья стала в пол­ном смысле Российской» [19, 40].

Новопостроенные и возрожденные старые города и крепости преимущественно сельского типа, заселялись московским и северо­русским «служилым и работным, ремесленным людом»174, большая часть которого получала зимние усадьбы в крепости и примыкающих к ним слободах и летние станы в необжитых местах - государствен­ных откупных рыболовных, бортных, охотничьих «ухожьях» (свобод­ных землях) «за службу». Военно-служилые люди - «дети боярские» и дворяне (военные слуги бояр) - обретали дворянские привилегии, угодья и пахотные участки на поместном праве. Служилые по прибо­ру - пушкари, стрельцы, воротники, казаки, солдаты конных и пеших полков, засечные сторожа - вознаграждались кормовыми деньгами и общинными земельными наделами группового пользование. Пре­вратившись впоследствии в крестьян-однодворцев, они образовали вокруг крепостей и летних станов пригородные слободы, села и де­ревни175.

В конце XVI века Дикое Поле фактически стало одной из рос­сийских земель, где под защитой восьми новопостроенных городов (Ливны, Воронеж, Елец, Белгород, Оскол, Курск, Царев-Борисов, Валуйки) возникали села, деревни и слободы. Вольные казаки176, как правило, родившиеся и выросшие в этих местах и хорошо их знав­шие, начали оттесняться к югу: правительство приглашало казаков на службу в новые города, раздавая в 90-е гг. XVI века южные земли московским землевладельцам. Сначала в виде промысловых угодий, «юртов» (юрт Романовых, Воротынского, Нащекина, Трухачева), по­том при царе Борисе была заведена «государева десятинная пашня [20, 235].

Всколыхнулись и перемешались огромные массы «сведенцев» -«служилого» населения, посылаемого на защиту южных рубежей с рязанских и исконно московских земель, и «сходцев» или «прочан», бегущих им навстречу от Унии с Правобережья Днепра. По Деулинскому перемирию 1618 г. к Польше от России отошла большая часть Чернигово-Северских земель, и в оставшееся за Москвой Курско-Путивльское воеводство стали стекаться украинские беженцы -«черкасы», нанимаемые на царскую службу за довольно значительные земельные пожалования и угодья. Молодой царь Михаил Рома­нов, выступая на земском соборе в 1621 г., констатировал: «В 70 местечках Путивльщины украинцы основывают слободы. Строят остроги и занимаются разными промыслами...». «Сходцы» из Нежи­на, Прилук, Ромны, Вильны, Смоленска, Глухова, Дашева, Умани, Газячи, Лохны и даже Львова во множестве расселились в Нижнем Посемье - по рекам Выре, Локне, Пслу, Судже, создавая слободские поселения, обладавшие податными и торговыми льготами.

Беспрестанные набеги татар и «литовских людей» вынудили московские власти в 1630-1640-х гг. предпринять грандиозное строительство еще одной мощной оборонительной линии, растя­нувшейся на сотни и сотни верст. Заново была укреплена старая за­сечная черта на Оке, а в степи выдвинулась новая - 800-километровая Белгородская черта, продолжившаяся от верховий Воркслы до Дона и далее на северо-восток, вдоль реки Воронеж до Цны. В ее состав вошло 27 городов-крепостей и ряд мелких опорных пунктов, строительство которых заняло 20 лет (1635-1658 гг.).

О том, сколько времени затрачивалось на постройку каждого из «государевых городов», свидетельствуют следующие факты строи­тельства города-крепости Яблонова, с которого, собственно, и нача­лось возведение Белгородской оборонительной черты. Его строи­тельство началось 16 апреля 1637 г., а уже 30 апреля новый русский острог встал прямо «на ходу крымского царя и больших крымских людей». Две тысячи московских стрельцов и около трех тысяч слу­жилых людей и строителей из Белгорода, Оскола и других городов под руководством воеводы А.В. Бутурлина, «горододельца» Ивана Андреева строят город... за две недели. Ровно столько времени по­надобилось для возведения стоячего дубового острога в 202 сажени и десяти деревянных рубленых башен, вооруженных медными пи­щалями, двух проездных мостов, внутренних колодца и пруда [34, 222].

До возникновения Белгородской черты заселение Черноземья шло медленно. Хозяйственное освоение плодородных земель сдер­живала постоянная угроза набегов крымских и ногайских татар, чьи кочевья располагались в опасной близости от русских сторожевых постов - на Тихой сосне, между Доном и Днепром, Валуйкой и Дон­цом, так что татарам часто удавалось,брать в плен не только посе­ленцев, стрельцов и сторожей, но и станичников. Постоянные столк­новения ратных людей Белгородско-Курского края с татарами напо­минали гражданскую войну. Воеводы жаловались на то, что сюда «своею волею никто не идет», и первые годы города-крепости засе­лялись преимущественно служилыми людьми [34, 47]. После по­стройки укрепленной линии усилилось «многолюдное большинство», население смело продвигалось к югу, осваивая все новые и новые территории177. За служилыми людьми стали появляться крестьяне, которых «сводили» (переселяли) по указанию правительства с дру­гих мест. Просторы Ворсклы, Псела, Северского Донца, где еще сохра­нились остатки северянских домонгольских укреплений, занимались по­селянами с запада, бассейны Сейма, Поосколья и Тихой Сосны с их притоками - выходцами из Московии и Воронежского края. Из север­ных районов сюда устремились вливавшиеся в Донскую вольницу беглецы от крепостников.

Почти 400 км Муравского шляха отвоевали за колонизационный период служилые люди у Дикого поля, заселив все пространство между Большой засечной и Белгородской линиями укреплений рус­скими и украинскими переселенцами, приток которых особенно уси­лился после воссоединения Украины с Россией (1654 г.). В середине XVII столетия московское правительство, воспользовавшись актив­ным переселением на свои территории малороссов, образовало впереди Белгородской черты людную Слободскую Украину, оконча­тельно обезопасившую от степных кочевников южную окраину госу­дарства. За тридцать лет (1650-1680 гг.) пустынные московские по-граничья - юг Курской, почти вся Харьковская и запад Воронежской губернии - превратились в многолюдную, быстроразвивающуюся, геополитически и экономически перспективную часть русской госу­дарственной территории. Белгородскую черту скоро закрыли мало­русские поселения, для защиты которых в 1680 г. по Донцу была по­строена третья, дополнительная линия укреплений - Изюмская, пе­ред которой почти сразу же с юга появились новые поселения кре­стьян, во множестве бегущих от национального, религиозного и кре­постного гнета польских панов правобережной Украины.

Так Московское государство, обороняясь и наступая, выстроив за сто с небольшим лет три мощные оборонительные линии - Боль­шую засечную, Белгородскую, Изюмскую, начало путь возвращения исконнорусских южных и юго-западных земель, обратив в результате вольной, правительственной, монастырской, а позднее помещичьей колонизации пустынные степи в тучные нивы, а Дикое поле - в тесно заселенную «Польскую украину» [39, т.2, 132]. На защищенные зем­ли переводились села знати и монастырей (1647 г.), свободные кре­стьяне (1678 г. - 470 тыс.) и царские служивые (конец XVII в. - в 84 тыс.); пришли вольные поселенцы - беглые крестьяне и холопы, по­строившие сотни городов-крепостей, слобод и хуторов. Они платили налоги и осваивали новые земли, постепенно превращая бывшие военные поселения в торгово-ремесленные и земледельческие цен­тры.

До конца XVII века в колонизируемых областях преобладали небольшие хутора «при речках, мельницах и пасеках», главным за­нятием жителей которых были пашня и бортневое пчеловодство. Кормились «жилецкие люди, и поповы бобыли, и дворники своим ру­коделием - хлеб пекут, а иные ходят на поля, по речкам для рыбных и звериных добыч, а иные небольшие торжишки торгуют» [33; 123, 57]. С ростом населения и появлением многолюдных деревень с не­сколькими десятками дворов («деревни с деревнями») начался про­цесс стирания разницы между деревней и селом, а с увеличением производства зерна открылся хлебный рынок. Хлеб, пенька, лен, ко­нопля оказались важными объектами не только внутренней, но и внешней торговли.

Растущее население способствовало социально-экономическому развитию Центральной России. Основным его заня­тием было земледелие с преобладающим трехпольным севооборо­том, главными орудиями труда - соха, орало (небольшой железный плуг), деревянная борона, коса, серп; основным тяглом в хозяйстве -лошадь. Рожью засевались, как правило, до 40 процентов всех по­севных площадей Центральной России. В основном использовали озимую, дающую надежную урожайность, хорошо хранящуюся и вы­стаивающую в копнах до весны. Под озимую рожь поднимали пар в июне, а в августе-сентябре проводили посев с одновременной за­пашкой и боронованием почвы. При благоприятных погодных усло­виях урожайность была значительной. Хлеб убирали косами и сер­пами, складывали в скирды, сушили в ямных и срубных овинах, мо­лотили на гумнах и открытых токах цепами. Кроме ржи сеяли озимую и яровую пшеницу, овес, ячмень, просо, гречиху, горох. Среди техни­ческих культур преобладали посевы конопли. В зажиточных хозяйст­вах выращивали лен. Мололи преимущественно вручную. Высокока­чественная мука (крупчатка) изготовлялась только из пшеницы, пу­тем неоднократной просушки и толчения. Более трудоемкими были работы по выделыванию круп, получаемых при толчении овса, про­са, гречихи и других культур. Начали появляться водяные мельницы и крупорушки.

Наряду с пашенным земледелием развивалось садоводство, пчеловодство, важное место занимало огородничество. Выращивали капусту, свеклу, морковь, брюкву, репу, редьку, бураки (столовую свеклу), огурцы, тыкву, лук и чеснок. Центрами садоводства178, как и ранее, оставались Москва, Рязань и Дон. Сады имелись во всех се­лениях Черноземья - и у крестьян (небольшие сады при домах для личного потребления плодов), и в помещичьих и монастырских име­ниях. Были царские (дворцовые), монастырские и казенные экономи­ческие сады, отдаваемые «из оброку вольножелающим людям». Они приносили, как правило, устойчивые урожаи фруктов: много ранних и позднеспелых плодов, пользовавшихся спросом на рынках городов Центральной России. Ягоды сажали повсеместно. Слава Курской и Тамбовской земли как садово-яблочного края зародилась во второй половине XVII века. Местные сады обеспечивали сезонный торг яб­локами, сливами, грушами, вишней, черной и красной смородиной. Из лесу на продажу привозились грибы, ягоды и различные изделия из лыка и луба - корзины, короба, лапти и многое другое.

Увеличение посевов гречихи, площадей под бахчевыми культу­рами, садоводство привело к развитию пчеловодства. Во всех селе­ниях имелись пасеки в 70-100 ульев и более, а однодворцы держали до 40 пчелиных семей. Мед и воск в большом количестве поставля­лись на экспорт и пользовались большим спросом на внутреннем рынке. Повсеместно варились медовые вина и «медовуха», а про­дукция пчеловодства применялась в лечебных целях и для изготов­ления восковых свечей.

Значительная часть сельскохозяйственной продукции перера­батывалась и потреблялась на местах. Посконь - ткань из конопля­ной нити и пенька широко применялись в домашнем обиходе и про­давались на рынке. Было налажено веревочно-канатное производст­во; животный жир использовали мыловаренные и сально-свечные заводы. Из зерна курили вино, производство которого было наибо­лее удобным средством укрепления связи крупных хозяйств (поме­щичьих, монастырских) с рынком и увеличения денежных доходов. Винокуренное производство базировалось на монополии владельца на землю и труде крепостных, монастырских или государственных крестьян, хотя в немалой мере использовался и наемный труд.

В новых районах русские переселенцы179, как правило, численно преобладали. Шли консолидационные процессы, приводившие к формированию региональных черт хозяйственного, культурного и психического склада населения, а при соседстве с другими народами - и физических особенностей его облика. Разнородных обитателей огромной территории связывала христианская вера. Политическая власть выступала рука об руку с Церковью, учреждавшей новые епархии, отстраивавшей церкви и основывающей православные обители. Земледельческие монастыри степного и лесостепного Чер­ноземья цари поддерживали как центры обживания «московских ок­раин», награждая их деньгами, ругою и доходными статьями или же жалованными вотчинами и доходами с угодий. Получая тарханные грамоты, дававшие их владельцам большие льготы по платежу по­датей и суду и вотчинные земли в Диком поле, православные обите­ли собирали вокруг себя и «осаживали» вольных людей - крестьян и бобылей, которые распахивали степи, косили сено, рубили лес на постройки, увеличивая число новых поселений.

Очередной этап христианизации южной России охватывал уже не только русских, но и представителей других этносов. Еще царь Иоанн Грозный «до самой кончины своей... не переставал отпускать крестьянских попов для крещения то татарских мурз, то калмыцких тайшей и кабардинских черкесов; причем немало калмыков, особен­но с 1552 г., сами приезжали в Русь креститься» [10, 10]. Крещение инородцев всячески поощрялось. Документы конца XVI-XVII вв. со­держат сведения о наделении новокрестившихся татар и калмыков царскими подарками: мурзам по 30 р., лисице чернобурой и 5 аршин сукна, детям - 20 р., лисице черной, сукна 4 аршина, людям - 10 ар­шин, сукна по 5 аршин., раздавались подарки и в виде крестиков, са­пог, рубашек, штанов, холстов, поясов [10, 40]. Бывали и трагические ситуации: рязанский архиепископ Мисаил (сторонник патриарха Ни­кона), крестивший цнинскую мордву180 в 1654-1655 гг. в Тамбовском и Шацком уездах, обнаружен убитым у деревни Ямбирино [18, 8].

В 1667 г. была образована Белгородско-Обоянская, а в 1681 г. -Воронежская и Тамбовская епархии, духовные лица в которых поль­зовались более широкими правами, чем в центре. «Личность попа охранялась законом от оскорблений гораздо строже; во всех обще­ственных советах и выборах голос духовных лиц имел одно время почти решающее значение», - констатирует воронежский краевед Л.В. Вейнберг [10, 19]. Однако этот же автор отмечает всеобщее па­дение нравов и нарушение священниками благочестия, присутствие множества духовных лиц «малороссийской породы, отличавшихся в те времена более высоким развитием» и появление на окраинах по­пов-самозванцев из беглых и стрельцов [10, 49].

Сохранилось распоряжение первого Воронежского митрополита святителя Митрофана, предписания которого- «о невенчании... лиц, не предваривших венечной памяти из Духовного приказа; о невыда­чи венечной памяти... без удостоверения воеводы о том, что девица выходит замуж не по принуждению, притом с согласия родителей и при непременном содействии ходатых сватов, добрых людей; о не­разрешении хоронить убитых и скоропостижно умерших без удосто­верения воеводы в том, что меры по розыску убийц или к обнаруже­нию причины смерти приняты; о введении церковного пения при бо­гослужении», а также ряд мер к повышению умственного и нравст­венного развития местного духовенства: запрещение посвящения неподготовленных, запрещение заниматься торговлей и мирскими делами и отлучать от прихода без крайней надобности [10, 40] -красноречиво свидетельствуют о нравах рубежа конца XVII столетия.

Наблюдалась явное «оязычевание» населения. Отвоеванные земли захлестнула народная стихия, смешавшая на огромных про­странствах бытовые обычай и религиозные традиции разных облас­тей служилой России и бегущей от унии Малороссии. Церковь пыта­лась имеющимися у нее способами бороться со всяческими прояв­лениями низовой народной культуры. «Русское духовенство облича­ло «кощуны» с пьянством, «смехотворением и плясанием». В испо­ведных вопросах неизменно упоминаются игрища - «бесовские угодия»: «Или плясал еси на пиру. Или на позоры водил еси?» [16, 224] До 1667 г. через игумена Курского Знаменского монастыря Мои­сея дважды предписывалось черному и белому духовенству «со­блюдать благочиние, наблюдать за невысокой нравственностью на­рода и чистотой православия» [25, 79]. Известен и более поздний текст (1673 г.) грамоты митрополита Белгородского и Обоянского Мисаила архимандриту Курского Знаменского монастыря Никодиму: «В нынешнем во 181 году ведомо нам учинилось, что в Курску, и в иных городах и уездах, всяких чинов многие люди, и жены, и дети <...> в посты не постятся, и отцов духовных у себя многие не имеют, и умножились во многих всяких чинов людях великое пьянство и бе­совское глумление, скоморошество со всякими бесовскими играми. И на такое их бесчинное прельщение сходятся по вечерам, во всенощ­ных позорищах по улицам и на полях слушают богомерзких скверных песней и всяких бесовских игр, и на кулашных боях между собой драки чинят, и на качелях колышутся вкруг на веревках <...> и накла­дывают на себя личины и платья скоморожские, и на свадьбах чинят бесчинное скакание и плескание и поют бесовские песни, и на Свя­той недели женки и девки на досках скачут» [26, 27]. Ему вторит цар­ская грамота воеводе Бутурлину в Белгород из «Государственного архива старых дел», текст которой приводит С.В. Иванов: «...Люди, забывшие Бога, собирались на полях для богомерзких и скверных пений, на кулачные бои; за взрослыми шли дети, явились чародеи, начались волхования. Великие праздники Пасха, Рождество Христо­во, Богоявления проводились в бесовских сонмищах по дьявольской прелести со смехотворением, кощунством: меж себя, нарядя, водили бесовскую кобылу, в таких позорищах многие впадали в блуд, неза­конно умирали и гибли, на свадьбах - одно сквернословие и пьянст­во» [21, 298].

Слабело религиозное рвение и в рядах белого и черного духо­венства. На обживаемых территориях развивалось по преимуществу пустынное земледельческое монашество, отличавшееся достаточно скудной духовной и напряженной хозяйственной жизнью. Заклады­валось обширное по масштабам и разнообразное по характеру дея­тельности монастырское хозяйство со своими перевозами, мельни­цами, винокурнями, известепальнями. Монахи и монастырские крестьяне занимались земледелием, лесоводством, скотоводством, пчеловодством, звероловством, огородничеством, садоводством; сами обрабатывали продукты сельскохозяйственной деятельности - кожи, шерсть, коноплю; многие активно внедряли в свой хозяйствен­ный быт и быт своих вотчин разные ремесла, и в первую очередь кирпичное производство, необходимое для строительства храмов и монастырей.

Православные обители выступали центрами упорядочения и ор­ганизации социальной и культурной жизни осваиваемого края. За 50 лет с начала создания самой большой в Центральной России того времени Белгородской митрополии были построены 1000 церквей и 50 монастырей [5, 162], призванных «бороться с язычеством» и слу­жить делу религиозного и культурного просвещения населения. Они окормляли огромное число разного народу, собрав под своей сенью христианские святыни разного времени и разных территорий.

Духовные и художественные процессы позднего московского средневековья


Конец XV - начало XVI века - время бурного обсуждения путей развития новорожденного русского государства и некоторого религи­озного свободомыслия, отраженных публицистикой той поры. Ее ав­торами были князья и бояре, приказные дьяки и посадские люди, единодушно утверждавшие божественную сущность царской власти, призванной быть оплотом порядка в стране. Тон задавали два наи­более талантливых церковных автора, яркие писатели Иосиф Волоцкий (автор «Просветителя») и Нил Сорский («Устав» и «Послание к некоему брату»), исход богословского спора которых в конечном итоге определил и судьбу «русского протестантизма»181, и направле­ние развития русского общества - Церкви и Царства.

Последовавшее осуждение и безжалостное пресечение ересей отразилось ужесточением церковных канонических тре­бований и расширением просветительской деятельности. Поя­вилась сеть школ по обучению грамоте, богатые землевладельцы и горожане для обучения своих детей стали нанимать домашних учителей. Значительно увеличился спрос на книги. Возникли духов­ные училища и просвещенческие кружки.

Один из таких кружков иногда называют «Академией Максима Грека». Он собрал вокруг прибывшего в Россию по приглашению ца­ря (1518 г.) в качестве переводчика и справщика книг Священного Писания монаха Максима Грека (Михаил Триволис). Русских собе­седников и адресатов ученого фека интересовали в первую очередь богословские вопросы, история западного мира и его религиозных споров. Второй своеобразной академией в Москве стал кружок ми­трополита Макария, подготовивший к изданию монументальное соб­рание «Великие Четьи минеи», предназначенное не для богослуже­ния, а для личного чтения двенадцатитомное (по числу месяцев) со­брание житий святых и других текстов. Исполнение этого поистине фундаментального труда способствовало собиранию в единое це­лое громадного регионального литературного наследия Древней Ру­си182. Однако, став своего рода «житийным каноном», он, к сожале­нию, привел к забвению невошедших в его книги и исключенных из повседневной практики текстов.

Во множестве возникает и новая, более многообразная и жан-рово, и тематически, литература183. О том, что русские люди того времени пытались черпать опыт построения новой государственной жизни в самых разных источниках, свидетельствуют такие литера­турные памятники XVI века, как «Повесть о мутьянском воеводе Дра-куле», «Повесть о царице Динаре» или «Повесть о Магамете-Салтане». Возникший интерес к собственному прошлому способст­вовал рождению обширнейших Никоновского и Лицевого летописных сводов, Воскресенской летописи. Однако вскоре за этой титаниче­ской работой последовал упадок летописания. Ему на смену пришли хронографы и новый вид исторического повествования - завершен­ные повести об отдельных событиях, не включающиеся, как ранее, в состав летописных сводов, а представлявшие собой самостоятель­ные объемные произведения. К таковым относятся не только из­вестные всем «Степенная книга» или «Сказание о Мамаевом по­боище», но и «Повесть, како отомсти Всевидящее око-Христос Бори­су Годунову пролитие неповинной крови царевича Дмитрея Угле-чского», (1606 г.) или «Повесть о видении некоему мужу духовну» (1606 г.), «Новая повесть о преславном Российском царстве» (1610— 1611 гг.), «Плач о пленении Московского царства» (1612), «Писание о преставлении М.В. Скопина-Шуйского» (1612), отразившие накал идейной и политической борьбы периода русской Смуты. Своеоб­разной летописью «бунташного времени» стали «Временник» Ивана Тимофеева (1619 г.), «Сказание» Авраамия Палицына (1620 г.), «По­весть книги сея от прежних лет» Семена Шаховского (1626 г.), «Но­вый летописец» (1630 г.). Завершилась эта тема «Повестью о разо­рении Московского государства» (1654 г.) монаха Троице-Сергиева монастыря Симона Азарьина. «Причины Смуты авторы повестей ви­дели в том, что "все Росийское государьство в безумство дашася", "всяк же от своего чину, в не же зван быстъ, выше начата восходи-ти... царем же играху, яко детищем, и всяк вышши меры своея жало­вания хотяше» [1,191].

Привлекала внимание «книжников» и героическая борьба рус­ских людей с татарами на южных окраинах Московского царства. Один из примеров их мужества, верности и отваги был описан ка­зачьим войсковым дьяком Федором Порошиным в поэтической «По­вести об азовском осадном сидении». «Героическое» время способ­ствовало расцвету былинного творчества и сложению исторических песен. «XVII век был временем необычайного взлета устного творче­ства русских людей. Былины о давнем, исторические песни о новом, пословицы и поговорки представляют неисчерпаемый кладезь на­родной мудрости. К сожалению, до нас дошла малая толика того яр­кого и богатого материала, часть которого попала даже в деловые бумаги» [1,192]

Специалисты отмечают в XVII веке и сложение двух новых ли­тературных направлений - церковно-аристократического с его утон­ченной символикой и витиеватым слогом и посадского - с живым языком и яркими деятельными образами. Среди посадских произве­дений особо популярными стали сатирические истории о продажных судьях, о жадных попах и неверных женах; повести романтического содержания о любви князя и слуги к одной девушке, о женском веро­ломстве, а также повести о предприимчивом герое, путешествующем по России и переходящем из сословия в сословие. Появляются пе­реводы аналогичных западноевропейских произведений или пере­работки созданных в предшествовавшее время произведений древ­нерусской литературы, например, новые редакции «Повести о разо­рении Рязани Батыем».

Всеобщую «жажду сочинительства» и интерес к местной исто­рии отразило появление в XVII столетии в разных областях Цен­тральной России литературных произведений, рассказывающих об обретении и чудесах от явленных икон, создаваемых по имеющимся монастырским летописям и часто называемых повестями. Большин­ство их авторов остались неизвестными, как, в частности, творец «Тамбовского летописца» или «Повести о чудесах Курской коренной иконы»184. Но есть и другие примеры: 1646-1654 гг. в Сергиево-Троицком монастыре над «Повестью о явлении Федоровской иконы Богоматери» трудился Иоанн Милютин. Плодовитый писатель и ис­торик, он пытался также создать более полное житийное собрание, чем составленные при Иоанне Грозном митрополитом Макарием или полстолетия спустя Германом Тулуповым185. В отличие от предше­ственников Милютин снабжал переписываемые им из лаврских руко­писей жития святых многочисленными замечаниями, предисловиями и послесловиями, исправлял неточное и ложное, тем более еретиче­ское, согласовывал противоречия. Одновременно с ним над собст­венными местными сборниками «Четьих Миней» трудились многие книгописцы в разных концах Центральной России.

Однако самые значительные и, несомненно, самые талантли­вые авторы XVII века - новгородский протопоп Аввакум, чье творче­ство носило откровенно проповеднический и исповедальный харак­тер, и стихотворец, зачинатель русской поэзии и драматургии, все­сторонне образованный выходец с Украины Симеон Полоцкий, про­славившийся, прежде всего, как автор сборников проповедей и по­этических сочинений. Именно эти двое предопределили будущее русской литературы, пророческое служение и трагедию ее гениев: ученик и последователь Симеона Полоцкого, урожденный курянин Сильвестр Медведев стал первым, павшим от Власти профессио­нальным русским поэтом.

Москва с удельных времен умела привлекать к себе лучшее; начавшееся в XV веке присоединение к Московскому княжеству раз­личных русских земель сопровождалось «собиранием» и «первей­ших людей», и региональных реликвий. В «великокняжеский град» вывозились и особо чтимые местные святыни, ставшие через годы символами единства Русской земли186, и способности и умения «ок­раинных удельных мастеров».

Смешение ремесленных приемов, творческого опыта и локаль­ных традиций обогатило мир русской культуры художественными идеями, стилями и образами. Особенно это касалось изобразитель­ного искусства. Уже к середине XVI столетия церковное строительство «вступило в новую фазу, нашедшую свое выражение в соору­жении многопредельных храмов на основе свободной композиции -с папертями, ризничьими палатками, приделами разнообразных ти­пов, колокольнями и часобитнями возле одного из храмовых углов» [23, 68]. Чуть раньше появился и копьеобразный храм-памятник ори­гинального шатрового типа, активно «завоевывающий» (преимуще­ственно в деревянном виде) новозаселяемые южные территории. Вкупе они представляли самобытный архитектурный стиль XVI сто­летия со зримо явленными в церковном зодчестве глубоко нацио­нальными чертами.

Долгое время столичный символ соборной Руси не выходил своим содержанием из границ расширявшегося Русского государст­ва, хотя осмысление роли Москвы во всемирном масштабе началось сразу после таких внешних событий, как захват турками-мусульманами православных Сербии (1389 г.), Болгарии (1396 г.), Византийской империи (1453 г.) и освобождение Руси от Золотой Орды (1480 г.). Москва была провозглашена Третьим Римом, и ее история накрепко связалась с древней историей Европы, что сразу же получило знаковое отражение. «Византийский герб - двуглавый орел - стал русским государственным гербом. Брак Иоанна III с ви­зантийской принцессой Софией Палеолог подчеркивал осознанную Москвой всемирно-историческую миссию России» [11, 88-89]. В структуре Москвы, осознавшей себя новым мировым христианский центром и последним оплотом православия, появились политико-религиозные символы прежних «мировых» христианских столиц (Ри­ма и Константинополя) и священного города Христа Иерусалима. Однако ее церковная застройка конца XV-XVI вв. являет и несо­мненное желание представить ее символом Иерусалима Небесного, каким он показан церковным преданием, запечатлен в обликах древ­них Киева и Владимира или предстает в прозрачной символике бывшего удельного града Кашина187, о котором искусствовед Г.Я. Мокеев, в частности, пишет: «Город, находящийся как бы в ча­ше, был окружен ожерельем из 24 нагорных (возвышающихся) хра­мов. В середине ожерелья оставался главный городской собор -Воскресения Христова, как Божественный Престол в его центре. На окраине, при подходе к Кашину с севера, откуда город был прекрас­но виден, был поставлен храм во имя Иоанна Богослова, а с юго-запада по Московской дороге путника встречал другой храм - «Вхо­да в Иерусалим» [30, 111].

Так и столица Руси «безусловно мыслилась строящейся во об­раз Небесного града не столько волею земного царя, сколько про­мыслом Царя Небесного и Земного - Христа» [30, 113]. В середине XVI века в Кремле возле церкви Иоанна Лествичника сооружается двухпрестольный Спасский собор (1532 г. - придел Воскресения Христова, в 1555 г. - придел Рождества Христова), ставший основой кремлевского символа Небесного града . На единое пространство соборной и Ивановской площадей выводятся 12 входов-въездов (по 3 с разных сторон света). Снаружи Кремля перед Спасскими (Фро-ловскими) воротами появляется Лобное место - «Голгофа» (впервые упоминается под 1549 г.); в память о взятии Казани и Астрахани с ним рядом встает 25-крестный собор Троицы на Рву (1555-1561 гг.), первоначально известный как «Иерусалим» (позднее стал называть­ся храмом Покрова на Рву или Василия Блаженного). Его «градопо-добные формы символизировали Небесный Град» [30, 112], а цвети­стое, изощренное узорочье создавало образ «дарохранительницы» или богато изукрашенной «напрестольной сени». Создание Символа Небесного града продолжил царь Федор Иоаннович, окруживший в 1591 г. всю Москву Скородомом - деревянным городом с 12-ю трех-шатровыми вратами189.

При «благочестивом царе» Федоре Иоанновиче, начавшем ук­репление и расширение южных и юго-западных границ Московского государства, в Москве собралось огромное количество нового наро­ду. «Сведенцы» создали в Москве слободы, сотни (Дмитровскую, Ростовскую, Устюжскую, Хлыновскую, Ржевскую, Новгородскую, Тверскую) и общины из Переславля-Залесского, Старицы, Ярослав­ля, Смоленска. Появились и подворья - представительства городов и крупнейших монастырей Руси, нередко располагавшиеся на терри­ториях общин земляков-сведенцев. Каждое подворье имело свой, в большинстве своем деревянный, храм. К XVII веку в структуре сто­лицы таковых насчитывалось уже более сотни. Вместе с приходскими церквами они наполнили панораму Москвы множеством глав, яр­кой многостильностью и сказочной декоративностью.

Издревле усадебная Москва190 застраивалась «кучно». Церков­ные ансамбли становились центрами строительного притяжения, об­растая подмонастырскими и посадскими поселениями ремесленни­ков и мелких торговцев, живущих почти общинной жизнью и совме­стно справлявшихся с многочисленными заботами. В красоте и де­коративном уборе приходские храмы не только в столице, но и по всей Московии не уступали монастырским, отличаясь оригинально­стью размеров и расположением на лучшем, обозримом со всех сто­рон месте. Слободские и «кончаковские» (Г. Вагнер) городские церк­ви миряне строили быстро и на совесть и, стараясь не отстать от со­седей, украшали узорочьем наличников и подзоров, крылец, дверей, глав и крестов. Появились и церковные микроансамбли. В Суздале, например, в виде парных церквей, где центральное место занимал значительный по размерам летний храм с богатым декором, рядом с которым выстраивалась компактная зимняя отапливаемая церковь.

Однако символическое значение градостроительства и архитек­туры, как, впрочем, и всего искусства, постепенно отходило на вто­рой план. Возобладало стремление к нарядности и многоцветию, оригинальности, разнообразию и индивидуальности. В художествен­ную жизнь вливался новый дух - дух креативности. Все явственнее проступало «дольнее», все ощутимее дул ветер перемен, подняв­ший «бурю раскола», где деятельная жажда нивелировки накопив­шихся различий и введения одобренных и утвержденных церковных образцов столкнулась с угрюмой привязанностью к устоявшейся «старине».

Две мятежные и трагические фигуры XVII столетия патриарх Никон и протопоп Аввакум191 стали действенным символом и живым олицетворением необратимых исторических и культурных процес­сов, странным образом борьбой за сохранение и чистоту традиций ознаменовав рождение нового времени свободного творчества и свободного человека.

Идейной опорой Никона в его теократической, а точнее, иеро-кратической попытке преобразования Церкви и государства явилось опять же послание старца Филофея. Учение, возникшее как проти­водействие идейной и военной агрессии католицизма, послужившее политическому единству государства, в конечном итоге оказалось орудием самых реакционных охранительных церковно-государственных институтов и уже спустя столетие привело к изоля­ционизму, чванливому неприятию всего чужеземного, затормозив развитие просвещения и культуры.

Коренившаяся в нем идея вселенской власти во второй полови­не XVII столетия парадоксальным образом подвигла Никона на ре­форму, сутью которой было сближение обрядов всех православных церквей, очищение христианского учения и эстетизация богослуже­ния. Патриарх, мечтавший стать во главе вселенского Православия и завоевать «второй Рим» - Царьград, ратуя за единение родствен­ных великорусского, малорусского и белорусского народов и желая избежать культовой розни, начал преобразования с активного при­влечения организаторского, проповеднического и художественного опыта греческой, белорусской и украинской церквей. Его основной заботой стало укрепление религиозности, усиление воздействия церкви на массы, вовлечение их в культ. Всей своей деятельностью Никон демонстрировал приоритет церковной власти, провозгласив священство выше царства во времена объективно нарастающей се­куляризации культуры и государства. Церковный раскол и как след­ствие «ересь» и множество религиозных течений - неизбежная ре­акция на волевое вмешательство в объективные культурно-исторические процессы, вызванная глубоким противоречием между страстным желанием реформаторов к невозможному: одновременно сохранить и изменить старое, ускорить и затормозить новое.

Идеи Никона отразили реальное материальное и политическое положение современной ему Русской православной церкви, к сере­дине XVII столетия по своему влиянию и богатству оказавшейся своеобразной «внутренней империей», государством в государстве. Три построенных Никоном монастыря, предназначенные для роли личных династических владений церковного монарха - Иверский, Воскресенский, названный «Новым Иерусалимом», и Крестный -стали и вехами укрепления и падения самовластного патриарха, и своеобразным символом церковных притязаний, и отражением но­вых культурных ориентиров.

Первый из патриарших монастырей - Иверский192 - крепость на западных границах Руси с гарнизоном в 200 стрельцов, с пушками на крепких стенах и с типографией за ними. Иверский монастырь Нико­на - тот же греческий Афон193, магически осмысленный восточным христианством как «земной удел Богоматери»; декларация религи­озной преемственности и владения истиной. Создание Нового Иеру­салима - моделирование уже целой страны, ее земли и ее исто­рии. Т.е. одновременное констатирование богоизбранничества, вы­ражение претензии на власть, простирающуюся на весь православ­ный мир, и воплощение культурного космополитизма. Новый Иеру­салим Никона - не только и не столько символ, сколько конкретное, материальное перенесение святынь города Христа на благословен­ную землю новых хранителей православия. Характерно, что мона­стырский Воскресенский собор, замышлявшийся как копия Иеруса­лимского храма Гроба Господнего, повторяя его структуру и разме­ры, являет собою оригинальное творение в духе декоративно-пышных ансамблей русского XVII века, хотя и необычен для своего времени195, отвергнувшего традиционно-русскую церковную практику как измену византийской старине.

Исследователь религиозного искусства Н.К. Гаврюшин самым значительным событием в истории русской религиозно-эстетической мысли XVII века называет Определение Большого московского со­бора 1667 г. [12, 15], во многом обусловившее пути развития русской художественной культуры и в первую очередь церковной архитекту­ры и иконописи.

Нельзя сказать, что Центральная Россия стремилась беспреко­словно выполнять столичные указы или противодействовала им: в ту пору провинция строила преимущественно из дерева, что еще на ка­кое-то время задержало шатровый стиль XVI столетия. Но и в каменном зодчестве наложенные Церковью ограничения приняли не все и не сразу. Классика позднего русского средневековья создана не по столичным чертежам, а по собственному прикиду и раскладу. Мастера Верхнего Поволжья, например, возводя в конце века заказ­ные приходские церкви, во многом использовали национальные ар­хитектурные традиции и, выбирая за основу предписанный собор­ным установлением пятиглавый храм, окружали его центральный куб роскошными переходами и порталами, шатровыми колокольнями, декорируя фасады кирпичными и фаянсовыми узорами, а интерьеры - богатой внутренней росписью.

Разбогатевшие купцы торговых Ярославля, Борисоглебска, Рос­това, Углича увековечивали свои имена построением обширных храмов соборного типа. Ярославцам не нравились маленькие изу­крашенные церкви московского узорочья: они ценили величествен­ность и крупный масштаб. Особую привлекательность и неповтори­мость придают древним храмам Ярославля, Углича и Ростова мно­гоцветные, рельефные керамические узоры изразцовых фризов, клейм и розеток. Церкви Ростова Великого строже, чем московские, но наряднее, чем ярославские. По их стенам кружевной строчкой проходят колончатые пояски, а вместо полукруглых кокошников они, бывает, завершаются треугольными фронтончиками (например, сте­ны церкви Иоанна Богослова).

Мастеровой люд196 Суздаля, всегда имевший отменный вкус, щедро украшал свои храмы росписями, лепниной, резьбой, позоло­той и ковкой. Суздальские церкви XVII века, имеющие обязательную колокольню с шатром «вогнутая дудка», изобретенным местными зодчими, создавали изумительный городской силуэт (пятиглавая Ла­заревская церковь (1667 г.), в декоративном убранстве которой - ко­кошники, изразцы, окна, украшенные наличниками). Уникальная ме­стная архитектурная школа устояла под мощным столичным влияни­ем: «московское» барокко XVII века с его обязательной композицией восьмерик на четверике не прижилось на местной художественной почве. Суздальцы сохранили любовь к двух- и трехшатровым архи­тектурным композициям и к достаточно скромному по декору пяти­главому храму посадского типа с почти обязательной шатровой ко­локольней, разработав при этом «свою собственную суздальскую форму вогнутого шатра, несомненно, более изящную и потому хо­рошо запоминающуюся» [7, 30-31]. Основа уникальной суздальской архитектуры - мера, вкус, дух, определявшиеся выверенной веками простотой и стабильностью основных объемов и форм храма, набором и сочетанием его элементов и практической целесообразно­стью.

Сохранившийся пример брянского зодчества этого времени -пятиярусная надвратная Преображенская церковь Сретенского мо­настыря г. Брянска (1670-е гг.), украшенная характерными для мос­ковского барокко наличниками окон и угловыми трехчетвертными ко­лонками, вместе с декором второго яруса и росписями стен внешне­го фасада (росписи утрачены) передает нарядный, легкий, жизнера­достный строй местной архитектуры с ее обязательной многоярус­ной композицией, внешней галереей-гульбищем и боковыми всхода­ми-лестницами. Более строг, хотя и повторяет многоярусный прин­цип центричного построения, образ сохранившейся монастырской архитектуры Рыльска и Путивля, совместивший московское и «сло­бодское» - украинское влияние.

Знаток и ценитель русских церковных древностей Н.В. Покровский писал в конце XIX века: «XVI-XVI! столетия были самым благоприятным временем для развития нашей храмовой ар­хитектуры на началах национальности, а также и для развития на­шей церковной живописи, XVII в. заканчивается наша национальная художественная деятельность» [37, 390]. Несколько иную оценку пе­реломной для русской культуры эпохи дает современный исследова­тель Т.Ф. Владышевская: «Особенность развития русского искусства XVII века заключается в диалогичности культуры, старое, не умирая, сосуществует с новым. Со стабилизацией художественно-исторических процессов искусство в дальнейшем идет по двум пу­тям: один - путь широких контактов с западноевропейской культурой, синхронный развитию стиля европейского искусства; другой - путь консервации древней традиции в общинах старообрядцев, ограж­дающих свою культуру от внешних воздействий на протяжении трех столетий» [8, 216].

По мнению П.Н. Милюкова, «русская архитектура уже не много сохраняла своего собственного содержания, когда началось усилен­ное влияние на нее Запада. <...> Так как стояло дело, заимствова­ние привело к забвению национальных задатков и к копированию го­товых иностранных образцов» [29, т.2, 20]. Уже в конце XVII века шатровый верх возводится только над колокольней, а любимые рус­ским зодчеством кокошники теряют свое функциональное назначе­ние и превращаются в элемент декора. В это же время повсеместно, там, где появляются выходцы с Украины - переселяемые монахи, ставленые епископы, мастера-умельцы, в строящихся храмах зримо проступают черты польско-украинского барокко. Некоторое время строители еще воздерживаются от базилики и повторяет предписан­ную форму пятиглавого храма на крестовом плане, сохраняя «под­клети», террасы кругом церкви и т.п., но луковичная форма главы уступает место западной фигурной - с перехватами; боковые главы по сравнению с центральной уменьшаются в размерах и ставятся над особыми башенками. Появляются даже одноглавые и трехглавые типично украинские храмы. Шатровые колокольни заменяются мно­гоярусной башней, вытягивающейся кверху посредством умень­шающихся двух, трех, четырех и даже пяти восьмигранных бараба­нов.

Не менее сложный путь прошло и церковное изобразительное искусство. После взлета в XV столетии московской художественной школы с ее полными света, евангельской любви и божественной му­зыки образами Богородицы и Божественной Троицы, величествен­ными церковными иконостасами, теплотой и декоративностью мо­лельных домашних образков пришло время торжества «видимого». «Художники словно развивались в стремлении как можно шире охва­тить мир реальный и мир мысленный» [8, 161], все больше забывая созданный несколькими поколениями иконописцев и изографов сим­волический язык русской религиозной живописи. «Фрязь» или «фряжское» письмо, с XVI века знаменующее западное влияние, ко второй половине XVII столетия во многом изменило иконописный ка­нон. К этому времени реалистические веяния шли в Москву не толь­ко из Византии и из итальяно-греческих школ, а в гораздо более пол­ном виде переносились непосредственно с Запада приглашенными для работы в Оружейной палате иноземными мастерами. Даже оценка их труда, оплачиваемого на несколько порядков выше, чем творения самых искусных русских иконописцев того времени - Си­мона Ушакова, Прокопия Чирина, Иосифа Владимирова, говорит о резкой смене эстетических предпочтений и необратимости происхо­дящих перемен.

Способствовали изменениям и необычайно расширившиеся связи с Западной Европой, и воссоединение с Левобережной Украи­ной и частью Белоруссии. Большая работа по обновлению и росписи новопостроенных «после Смуты» церквей центральной России, где бок о бок трудились царские изографы, отправлявшиеся «на заказ» в дальние от Москвы монастыри, и «городовые» мастера, насильно собираемые в центральные и пограничные епархии, привела к слия­нию и обезличиванию провинциальной иконописи и рождению в се­редине XVII столетия широко распространившегося однообразного эклектического стиля. По отношению к старому Москва сыграла роль централизатора, объединением самых именитых иконописных школ в одну «школу московских государевых изографов» нивелировав стилевсэе многообразие в двух художественных стилях: «годунов-ском»197 и «строгановском»195, элементы которых - «живописный реализм», декоративность и утонченный эстетизм - получили разви­тие в творчестве лучших мастеров Оружейной палаты.

В 1667 г. в трактате «Слово к люботщателям иконного писания» «царский изограф» Симон Ушаков изложил такие взгляды на задачи иконописи, которые по существу вели к разрыву с иконописной тра­дицией. Его собственная попытка написать «как в жизни» (икона «Троица», любимые им «личные» Образы) обернулась безжизнен­ностью, академической холодностью, омертвелостью изображения. Художник заблуждался, полагая, что сумел органически связать реалистическую трактовку формы со старинными заветами иконо­писцев.

Явления, о которых говорил на церковном соборе времен Ивана Грозного (1555 г.) думный дьяк Висковатый, в XVII столетии настоль­ко усилились, что уже вызывали активный интерес не у только мас­теров, но и у прихожан. Не переломила общую ситуацию и страстная проповедь патриарха Никона, его прилюдные грозные проклятия ма­неры «франков и поляков» и почитателей икон «такого пошиба», вы­калывание «неканоническим образам» глаз и их публичное сожже­ние. Протекающая перед глазами жизнь, а не горнее, вечное, мыс­ленное, ставится во главу угла, вследствие чего и иконы всех жанров наполняются историко-бытовыми качествами и постепенно утрачи­вают свой сакральный характер. «Вширь, но не вглубь» - неписан-ная программа эстетики второй половины XVII века, прочно «зазем­лившая» ее и давшая «почву не только портретному, но и пейзажно­му, бытовому жанру, даже жанру натюрморта», - пишет в конце XX столетия Г.В. Вагнер [8, 165].

Родовой признак культуры этой эпохи - освобождение от кано­нов, стимулировавшее оригинальное, пронизанное фольклорным началом творчество. Расширение тематики изображений, увеличе­ние удельного веса светских (исторических сюжетов), использование в качестве «образцов» западноевропейских гравюр позволили ху­дожникам творить с меньшей оглядкой на традиции, искать новые пути в искусстве.

Особо значимой в утверждении западного влияния оказалась «Библия Пискатора», чьи темы и сюжеты охотно заимствует стено­пись храмсв Ярославля, Костромы, Ростова, других городов Верхне­волжья. Упоминается она и в монастырских описях южных приделов Московии, храмы которых отличает внешняя настенная роспись на сюжеты чудес чтимых чудотворных икон и традиционно право­славный канонический порядок росписи внутреннего церковного про­странства. Однако серьезность и обилие живописной работы200 и от­сутствие указаний на обмен мастерами с центральными и северны­ми городами Руси того времени дает основание полагать, что в юж­ной России XVII столетия были свои иконописные центры со своими «малярами». Так, например, известно, что рядовая стенопись и ико­нопись курских храмов и монастырей, выполнялась местными умельцами, а ответственные заказы размещались в Киеве и Черни­гове. Главная особенность культурной жизни этого времени погра­ничного Униатской церкви Курского порубежья - бытование и гармо­ничное сосуществование форм и православной, и католической ре­лигиозной культуры. Единичные сохранившиеся свидетельства и анализ иконографии некоторых явленных икон южного края, позво­ляет увидеть, как под воздействием изображений «мадонн» меняет­ся самобытная киево-черниговская манера, складываются новые иконописные приемы, рождающие Образы «необыкновенно художе­ственные, с поразительно написанными глазами - глубокими и вдумчивыми» [28, 159-160].

Значительно масштабнее представлено северо-восточное цер­ковное художественное творчество. Фрески Спасо-Преображенского собора Спасо-Евфимьевского суздальского монастыря - превосход­ный памятник монументальной живописи (1689 г.) «дружины кост­ромских иконописцев» (В. Брюсова), возглавляемой знаменитым мастером стенописи Гурием Никитиным. Тщательный анализ докто­ра искусствоведения Веры Брюсовой показал, что эта и другие про­граммы выполненной мастерами стенописи, согласовывались ко­миссией, состоящей из заказчика, духовенства, главы артели и представителей власти. Однако при всей регламентированности старший дружины был свободен в своем творчестве и, разрабатывая предпочтительную систему росписей, решал не только художествен­ные задачи, но создавал свою мировоззренческую систему, отражая личное прочтение библейского текста. Даже обращение к евангель­ским сюжетам не ограничивало творчество этого времени твердо ус­тановленной иконографией, давая возможность насыщать компози­цию деталями, образно показывающими отношение всех ее участни­ков к происходящему. «Благодатное чувство от фресок Гурия Ники­тина по своему существу близко тому, что мы испытываем от произ­ведений Андрея Рублева. Созданные им образы необыкновенной человечностью и духовностью сродни образам, созданным великим гением русского искусства <...> творчество Рублева, Гурия Никитина и Дионисия, как и Алипия Печерского взросли на одной почве - пра­вославия, обновленного на почве доброй и простосердечной Руси», - в этой частной характеристике искусствоведа В. Брюсовой [6, 77-78] отражена противоречивость и мировоззренческая глубина пере­ходного времени.

Есть примеры разрушения древних канонов деятелями и самой Церкви, в частности, суздальским митрополитом Илларионом. Двою­родный брат Симона Ушакова, основатель и строитель Флорищев-ской пустыни, он изменил программу расписанных царскими изогра­фами пятиярусных иконостасов сразу нескольких храмов Суздаля. Как считает современный исследователь Магдалина Гладкая, это вторая (после Никона, обновившего иконостас Успенского кремлев­ского собора) зафиксированная попытка неканонического обращения с традиционно выдержанным и иерархически выстроенным составом иконостасных образов. Создание иконостасов издавна рассматрива­лось как крупное деяние государственного масштаба. В рассматри­ваемом случае в нем принимали участие митрополит, царь и извест­ный мастер Симон Ушаков (с учениками Георгием Зиновьевым и Ар­темием Петровым), возглавивший большую иконописную артель, расписавшую сразу нескольких монастырских храмов города. Как идейный руководитель работ митрополит Илларион внес в устояв­шуюся каноническую концепцию высокого иконостаса существенные изменения, поместив «никогда не помещаемый в иконостасы муче­нический чин» и заменив праотеческий.ярус святительским (Покров­ский и Успенский собор) [14, 157-159]. Настойчивое включение му­ченического чина и есть стержень программы Иллариона, пресле­дующий целью поддержание в монастырских храмах монашеского подвига. Это стремление церковного иерарха не может не наводить одновременно на мысль и о ширящейся творческой свободе, и об ослаблении религиозного чувства в монашеской среде.

Препятствуя «самомышлениям», признанные иконописцы и ма­ляры, как тогда называли мастеров стенописи, попытались создать новый канон, объединив лучшие из старых образцов и современные им оригинальные композиции в Сийский лицевой подлинник, замыш­лявшийся как новый канонический Образец для иконописцев. Но уже никакой, даже самый образцовый, иконописный подлинник не мог положить предела творческой свободе: «Варианты, все более и бо­лее многочисленные, указывались и в самом подлиннике, и чем бо­лее он существовал, тем более становился пестрым и сборным» [29, 42], вызывая еще большую свободу творчества.

Икона, как когда-то на Западе, становилась своего рода «Биб­лией бедных», Библией в картинках. «Обновленческая тенденция неизбежно отдавала церковное каноническое искусство в вавилон­ское пленение секуляризма. Хранителями собственно русской пра­вославной иконы становились старообрядцы» [12, 17]. XVII столетие, по сути, завершает более чем семивековую историю древнерусской иконописи, которая к его окончанию прекратила существование как господствующая художественная система. Наш современник архи­мандрит Псково-Печерского монастыря и иконописец Зинон уверен в следующем: «...Учение Церкви может быть искажено кистью так же, как и словом. <...> Распространившееся со временем влияние за­падного богословия, нарушения в евхаристической жизни привели к тому, что икона часто превращалась в картину на религиозный сю­жет. Следовательно, почитание ее перестало быть в полном смысле православным» [3, 58].

Это стремление к красивости и увлечение земным отразилось и в расцвете прикладного искусства, сделавшего многие вещи кресть­янского, дворянского или боярского быта XVI—XVII вв. высокохудоже­ственными произведениями. Резьбой и яркой росписью покрывались мебель, прялки, посуда, наличники окон, двери, фронтоны зданий. Здания пестрели цветными изразцами и художественным прорезным железом. Получило распространение «низание» из речного жемчуга, драгоценных камней и металлических пластинок, украшавшее опле­чья (воротники), подолы и рукава богатой одежды. Древнерусское скоморошество - часть народной культуры, выражавшая миро­ощущение, психологию и вкусы простых людей, именно в это время породило столь любимых на ярмарках «Петрушку», «балаган» и кукольный театр.

Параллельно им (70-80 гг. XVII в.) начинает формироваться светский театр. Сначала школьный - при Московской духовной академии201, затем придворный (1672 г.) - в палатах царя Алексея Михайловича. Основу его актерской труппы составили живущие в Москве иностранцы и русские юноши из мещан, получившие специ­альную подготовку «комедийному делу» в драматической школе, устроенной в Немецкой слободе . Драматургия первых русских театров сохраняла связь с библейскими сюжетами и аллегориче­ски отражала современные политические события. Разыгрывались также комические и сатирические интермедии.

Растет интерес к ремеслу, в том числе и инженерному. Получа­ют развитие научные знания и техника, носившие в основном прак­тический характер и отвечавшие потребностям развивавшейся российской экономики. Большое значение приобретают практиче­ские руководства по арифметике, геометрии, строительству и техни­ческим наукам; по измерению и описанию земельных площадей; пасхальные таблицы. Пишутся астрономические трактаты: «О широ­те и долготе земной», «О стадиях и поприщах», «О расстоянии меж­ду небом, и землей» и т.д. Наблюдается широкое увлечение описа­ниями путешествий и географических исследований; составляются первые русские географические карты («чертежи»)203. Развитие бо­таники, биологи, медицинского знания отразили многочисленные «травники» и «лечебники».

Продолжается знакомство русских книжников с античными писа­телями и философами. В XV-XVII вв. широкое хождение получили «Христианская топография» и светская научная литература204: пере­водная арабо-еврейская - «Шестокрыл», «Космография». Возникает огромный интерес к историческому наследию Древней Руси, стиму­лирующий создание новых культурных памятников - не случайно этот период русской культуры специалисты иногда называют «рус­ским Возрождением». Усложнение городской жизни, рост государст­венного аппарата, развитие международных связей предъявили но­вые требования к образованию. В городах утверждался интерес к знаниям, многие стремились учить детей205. В XVII веке начала фор­мироваться сеть школ по обучению грамоте. В Москве появились средние, в том числе частные, школы, где кроме чтения, письма и арифметики преподавались иностранные языки и некоторые специ­альные предметы: всесословная лютеранская школа в Немецкой слободе (1621 г.), обучавшая и русских мальчиков; частная школа боярина Ф. Ртищева для молодых дворян (1640-е гг.), дававшая зна­ние греческого и латыни, риторики и философии; государственная школа для обучения подьячих Приказа тайных дел при Заиконоспасском монастыре (1664 г.); школа при Печатном дворе, основной дис­циплиной которой был греческий язык (1680 г.) Учителями станови­лись «церковники» или «приказные» (служившие в приказах). Основ­ными учебными пособиями оставались книги религиозного содержа­ния, но появилось несколько светских изданий: буквари Бурцева (1633), Полоцкого (1679) и Истомина (1694), которые своим содержа­нием выходили за рамки названия и включали статьи по вероучению и педагогике. Широко расходились азбуковники206 и естественнона­учные энциклопедии для любознательного читателя «Луцидарус». Уровень грамотности значительно вырос и даже на южной, более от­сталой окраине государства в различных слоях составлял: среди помещиков - 65%; купечества - 96; посадских людей - около 40; кре­стьян - 15; стрельцов, пушкарей, казаков - 1% [34, 112].

В 1649 г. в специально учрежденный в Москве Андреевский мо­настырь были приглашены воспитанники Киево-Могилянской акаде­мии, а в 1687 г. на его основе для подготовки высшего духовенства и чиновников государственной службы была создана Славяно-греко-латинская академия, ставшая первым в России высшим учебным за­ведением и крупнейшим центром просвещения. Ее первыми учите­лями были братья Иоаникий и Софроний Лихуды - греки, окончив­шие Падуанский университет в Италии и читавшие курсы «естест­венной философии» и логики в духе аристотелизма. В академии древним языкам (греческому и латыни), богословию, арифметике, геометрии, астрономии, грамматике учились представители разных сословий (от сыновей конюха и кабального человека до родственни­ков патриарха и князей древнейших российских родов) и националь­ностей (русские, украинцы, белорусы, крещеные татары, молдаване, грузины, греки). Академия сыграла большую роль в развитии про­свещения и в конце XVII века, и в последующие эпохи.

До середины XVII столетия преобладало церковное образова­ние - готовили священников, ученых-монахов, сочинителей пропо­ведей и духовных книг1. В конце века проявилось обмирщение рус­ской философской мысли (С. Полоцкий, А. Белобоцкий, Ю. Крижанич), стали актуальными практические научные знания, от­вечающие потребностям российской экономики. Для подготовки но­вых кадров потребовалось светское образование.


Примечания

 

151 Большинство современных московских городов - Москва, Дмитров, Волоколамск, Серпухов, Коломна, Звенигород, Руза, Вышгород, Зарайск - основаны в гус­тозаселенных сельскохозяйственных районах Верхней Волги именно в период кня­жения Юрия Долгорукого (1155-1157).
152 Венграми историк называет угров, чьи племена соседствовали с Владимирскими и Суздальскими землями; болгары пришли с Волги; «голядь» была послана Новгород-Северским князем Святославом. Этот народ поселили в Трехозерье (территория сегодняшней Москвы), с той поры речушка, вытекавшая из местных болот, получила название Голедянка.
153 На динамичных правителей небольшого княжества со столицей в Москве обратили внимание в Константинополе, поддержкой в организации епископии и концентрации митрополичьего правления «отдав им решительное предпочтение в их борьбе за создание централизованного русского государства». См.: Игумен Иоанн Экономцев. Православие. Византия. Россия. -М.: Христианская литерату­ра, 1992. -С.53.
154 Иван Калита выкупает русских пленников из Золотой Орды и заселяет ими московские слободы.
155 Самыми древними храмами Москвы были деревянные церкви Иоанна Крестителя, Михаила Архангела, Св. Дмитрия Солунского и Благовещения. Новый каменный Успенский собор был освещен 14 августа 1327 г., т.е. в тот же день, что и Успенский собор во Владимире, построенный Всеволодом Большое гнездо - основателем   рода   северо-восточных   князей,   и   Успенский   собор   Киево-Печерского монастыря. Так была засвидетельствована преемственность власти московских князей.
156 Иисус Христос как «праведное солнце», чей небесный путь совершался на земле и повторяется лишь в иноческом подвижническом труде по превращению земного естества в небесное. Так мыслили московские князья, не представляв­шие земного царства без монашеского духовного подвига. См.: Домников С.Д. Мать Земля и Царь-город. Россия как традиционное общество. -М.: Алетейя, 2002.
157 Значение общения с деспотической культурой монголов отмечают и другие исследователи. А.А. Горский, в частности, подчеркивает: «Само возник­новение Московского княжества, его территориальный рост и усиление, выдви­жение на ведущие позиции в Северо-Восточной Руси, объединение под властью московских великих князей значительной части северных русских земель проис­ходили на фоне отношений с Ордой и тесной связи с ними. <...> непосредствен­ные рычаги сдвигов отношений с Ордой кроются <...> не в изменениях соотношения сил, а в переменах в восприятии иноземной власти общественным созна­нием (другое дело, что эти перемены происходили <...> под влиянием событий в политическом развитии Орды, Руси и Восточной Европы в целом». См.: Гор­ский А.А.Москва и Орда // Вестник Российского гуманитарного научного фонда. - 1999.-№4.-С. 29-31.
158 Здесь и ниже по книге С.Д. Домникова «Мать Земля и Царь-город. Россия как традиционное общество. -М.: Алетейя, 2002. Гл,7. § Священство и царство.
159 Начиная с Ивана Калиты титул «царя русского» прочно закрепляется за московскими великими князьями, срастаясь к концу XV в. с великокняжеским и цер­ковным.
160 Ее основанием стали 915 дворянских родов «московского родословца», составившие столбовое дворянство, много позже поименованное в «Бархатной кни­ге», написанной по указанию царевны Софьи.
161 Работая над укреплением самодержавия и одержав победу над «нестяжателями» - Нилом Сорским и Вассианом Патрикеевым, «иосифляне» - сторонники Иосифа Волоцкого - добровольно отдают под его попечительство и всю русскую церковь, и свои монастыри, превращая их со временем, по выражению Г. Федотова, в «простую культовохозяйственную организацию». См.: Федотов Г.П. Святые древней Руси. -М.: Рабочий, 1990. -С. 90.
162 Н.А. Нарочницкая в своей книге «Россия и русские в мировой истории» осо­бо отмечает: «В старину идея и весь комплекс понятий «о всемирной империи» принадлежали не светскому, политическому, но религиозному мировоззрению и отражали искание Спасения. <...> первые зачатки учения о Риме как царстве Христовой Истины пронизаны не идеей мирового господства, а спасения и отно­сятся к разряду эсхатологической литературы. <...> Добавим, что наряду с чисто эсхатологическим значением имя Рим, а также императорский или царский град в смысле центра, где свершается всемирно-историческое, вошло в символику христианства... <...> Рим стал аллегорией мистического центра, оплота всемир­но-исторической борьбы добра и зла, от выстаивания которого зависит конец света». См : Нарочницкая Н.А. Россия и русские в мировой истории. -М.: Между­народные отношения, 2003. -С. 119-120.
163 Первые безвыходные (1550-е гг.) печатные книги - «Триодь Постная», «Триодь цветная», «Евангелие», «Псалтырь», «Часословец», «Апостол» - направлялись в места постройки новых городков вновь осваиваемых территорий. См.: Тихомиров М.Н. Начало книгопечатания в России // Русская культура X-XVIII вв. -м.: Наука, 1968. -С. 304.
164 Эстетика быта и обряда, приверженность строгому монастырскому Уставу прекрасно уживались в Иосифе Волоцком с практическим умом, зоркостью к окружающему, талантом хозяина и строителя, которые А.В.Карташов назвал «бес­хитростным (без богословских обобщений) древнерусским строительством «Гра­да Божия на земле» в нашей национальной истории». См.: Карташов А.В. Очерки по истории русской церкви: В 2 т. Т.1. -М.: Терра, 1992. -С. 403.
165 В первой четверти XVI в. слободки возникают кое-где в центральных уездах, но большей частью на окраинах великого княжения, на пустых землях с редким населением. Как запоздалый пережиток слободки появляются на окраинах Московского царства в середине и даже во второй половине XVI в.
166 Весь юг России, начиная с Орловщины, представлял в XIV-XV вв. пустыню-Дикое поле.
167 Со второй половины XV в. начинается активное распространение и юридическое оформление поместной системы, способствующей расширению социаль­ного слоя помещиков и закрепощению крестьян. Своим «Судебником» (1497) Иван III согласовал древние законы с новым порядком вещей, стремясь к унич­тожению наследных уделов и законодательному выравниванию различных про­винций.
168 Разделение сельского населения на крестьян-общинников и крестьян-однодворцев, правящего класса на феодальную аристократию (бояр с вотчинным землевладением) и служилое сословие (дворян с поместным землевладением).
169 Все важнейшие правовые кодексы принимались в XVI—XVII вв. на соборах с участием земских представителей. См.: Домников С.Д. Мать Земля и Царь-город. Россия как традиционное общество. -М.: Алетейя, 2002. -С. 363.
170 «В поучении московского митрополита Даниила (XVI в.) сказано: «Ныне же суть нецыи от священных, яже суть сии пресвитеры и диакони, иподиакони, и чтеци, и певци, глумяся, играют в гусли, в домры, в смыки». См.: Даркевич В.И. Народная культура средневековья. Светская праздничная жизнь в искусстве IX-XVI вв. -М.: Наука, 1988 - С. 81.
171 Распространяется, по крайней мере, с XV в.
172 Небольшие крепости тульской линии, за исключением каменных Тулы и Путивля, были земляными и деревянными (со стенами, башнями, валами, рвами, надолбами, плетнями, частоколом) и соединялись между собой засеками в лесах и валами на открытой местности.
173 Большое участие в вольном «народном» освоении края в первой половине XVI в. приняли казаки, занятые не только разбойной, но и определенной хозяйст­венной деятельностью, проявляющейся в форме охоты, рыболовства, бортниче­ства. См.: Загоровский В.П. История вхождения Центрального Черноземья в со­став Российского государства в XVI веке. -Воронеж: Изд-во Воронежского ун-та, 1991.-С. 90.
174 Наблюдается «сползание» служивого населения из административных при-окских городов на юг.
175 Так, в конце XVI в. в Воронежском уезде насчитывалось 16 сел, 1 сельцо, 27 деревень, 4 слободы и 5 починков.
176 Национальная принадлежность казака для того времени не имела принци­пиального значения, казаками могли стать и русские люди, и татары.
177 В 1615 г. в Воронежском уезде насчитывалось 53 поселения, в 1629 - 62 с селами от нескольких десятков до сотни дворов.
178 В XIII—XV вв. появились сады князей, бояр, монастырей, митрополитов.
179 В 1647 г. состоялся перевод целого ряда сел знати и монастырей, в 1678 г. - переселение 470 тыс. крестьян, в конце XVII в - 84 тыс служивых и украинцев
180 Мордва, заселявшая берега реки Цны.
181 Растущая с XIV века образованность не замедлила сказаться появлением (70-е гг. XIV и конец XV в.) церковных ересей в среде горожан и низшего духовен­ства, критиковавших церковь по догматическим и организационным вопро­сам. Умеренная часть движения (московские еретики) ограничивала эту борьбу идей правом на известное свободомыслие в литературе и науке, тогда как более радикальная доходила до отрицания церковной иерархии (обоснова­ние «дешевой» церкви) и основных богословских догматов (о троичности Бога).
182 Митрополит Макарий и Максим Грек в 1988 г. причислены клику святых.
183 Филолог Александр Демин указывает, что «произведения XV-XVI вв. предвосхитили читателя, который называется массовым, но формируется лишь в XVII в ». См.: Демин А. Что это такое - древнерусская литература // Древнерусская литература. -М.: Олимп; ООО «Издательство АСТ-ЛТД», 1997. -С. 13.
184 Не могу не поделиться с читателем не оставляющей меня мыслью о причастности к авторству Сильвестра Медведева, жившего приблизительно в то время и в тех монастырях, где родился и этот, и местные летописные тексты.
185 В 30-е гг. этого столетия в Троице-Сергиевой Лавре было множество книжников-монахов - «мужей добродетельных и рачителей Божественных писаний» - таких, в частности, как книгописец Герман Тулупов и игумен Дионисий.
186 Так в иконостасе Успенского собора Кремля появились святые иконы Спаса из Новгорода, Покрова из Пскова, Благовещения из Устюга, Одигитрии из Смо­ленска, Богоматери из Владимира. В Ивановской колокольне со звоном кремлев­ских колоколов слились голоса вывезенных соборных колоколов Твери, Смолен­ска, «вечников» Новгорода, Пскова. Но святыни свозились не только в Кремль.
187 Кашин, расположенный в 12 км от Волги близ Углича, был в XIV в. стольным городом Кашинского княжества, а во второй половине XVI в. одним из крупных городов Московской Руси. Тогда в городе имелось около 70 соборов и церквей, 13 монастырей. Возрастанию Кашина при Иоанне Грозном способствовало его расположение на пути открывшейся северной морской торговли: Москва - Архан­гельский порт. См.: Мокеев Г.Я. Якоже горний Иерусалим // Памятники Отечества: Альманах Всероссийского общества охраны памятников истории и культуры. -1991. -№2.-С. 111.
188 Об искусственном построении символа свидетельствовали три северных въезда, устроенных рядом друг с другом.
189 К XVII столетию в градостроительстве Москвы идея Третьего Рима выразилась весьма многогранно. Одним из принципов ее воплощения было внесение в образ города черт подобия «второму Риму» - Константинополю. Орел увенчал высокие шатры башен Кремля, ворота Китай-города, Белого города и Скородома, многие другие постройки; рельеф местности был осмыслен как «семь холмов»; на многих культовых сооружениях появился «византиизированный» равноконеч­ный крест. В 1650-х гг. вместо сожженного при польской интервенции Скородома всей Москвой строили Земляной (бастионный) город - опять же о 12-ти вратах. Были среди них и Сухорева башня и Красные ворота, перестроенные впоследствии в камне.
190 Реформы XVII в., проводимые царем Алексеем Михайловичем, благоприятно сказывались на строительстве храмов на посадах, а торговля превратила не­давно глухие дома с закрытыми заборами в череду лавок, занимавших нижние этажи строений.
191 «Аввакум - символ не только религиозного, но и общественного движения. Аввакум Петров выражал народные чаяния о свободе от кабалы духовной и светской, о свободе от крепостничества и о духовной свободе - спасении души. Многое в его писаниях и посланиях, автобиографическом «Житии» звучало уто­пично... ошибочно и неправильно было противостоять эпохе, когда Россия уже вступала на порог Нового времени, противостоять становлению новой культуры. Но страстное и жестокое «перепластать никониан» - это, прежде всего, перепла­стать тех, кто кабалил народ, тех, кто сверху, с высоты трона и патриаршего престола, приказывал ему, как верить. В миросозерцании его сплелись религиозные представления масс, страсть публициста-проповедника, защитника угнетенных, его непреклонность и трагиче­ская судьба. Здесь было и литературное, и стилистическое новаторство гениального писателя, произведения которого органично и неотъемлемо вошли в нашу современную культуру». См.: Прошин Г. Черное воинство. -М.: Изд-во Политиче­ской литературы, 1988. - С.169.
192 Никон переводит в Иверский монастырь большое и влиятельное белорусское Кутеинское братство.
193 Важнейшая святыня всего православного мира, своеобразная теократическая республика.
194 Претензиционное название Новый Иерусалим воплощало целый комплекс великодержавных мечтаний Никона. Кроме копирования Иерусалимского храма Гроба Господнего, алтарь в этом храме имел пять отделений с пятью престолами для всех пяти патриархов. Средний престол Никон предназначал для себя, не только как хозяина, но и как первого воистину вселенского из патриархов.
195 Патриарх Никон усмотрел в узорочности современной ему архитектуры отступление от изначальных образцов и запретил строительство шатровых храмов, вернув на Русь пятиглавый храм с кубическим основанием. Постройки, выпол­ненные по заказу патриарха, отличает суровость и доходящая до аскетизма стро­гость. Однако Новоиерусалимский монастырь замышлялся как воплощение «Града Божьего на земле» и должен был поражать красотой и великолепием.
196 Народное зодчество было чаще всего безымянно: память здравствующих воплощалась в делах. Так, сказочные двухшатровые ворота Риэоположенного монастыря (1688 г.) в Суздале - памятник их авторам - Мамину, Шмакову и Гряз-нову.
197 Иконописцы «годуновской» школы преимущественно выполняли заказы царя Бориса Годунова и его родственников. Отличаясь сдержанной цветовой палитрой, ориентацией на традиции и рублевско-дионисиевские образы, «годунов-ские» иконы тяготеют при этом к повествовательности, телесности и материаль­ности форм, перегруженной деталями и архитектурными формами композиции.
198 Строгановская школа - это искусство иконной миниатюры, в котором эстетическое начало заслоняет культовое назначение образа. Тщательное, мелкое письмо, мастерство отделки деталей и изощренный рисунок, многоцветный коло­рит, богатство и изысканность орнаментации, применение золота и серебра - со­ставные части художественного языка мастеров Строгановской школы.
199 Эту традицию стенописи как одну из главных черт фресковой живописи в храмах юго-западной России отметил на XI археологическом съезде в 1899 г. ис­следователь древнерусской живописи И.П.Истомин, заметив, что излюбленной темой изображений является подробная иллюстрация чудес, происшедших от чтимой в данном храме иконы или святыни. «Компоновка этих сюжетов, если от­бросить нередкое однообразие, может дать довольно богатый материал в смыс­ле бытовом и умонастроения общества в период XVII-XVIII века», - утверждает он. См.: Истомин И.П. Город Путивль // Труды 12 археологического съезда Т.З. -М., 1905.-С. 67.
200 Необходимость в живописных работах в XVII столетье косвенно подтверждает и оживленное культовое строительство. В активно заселявшемся Порубежье повсеместно вырастали деревянные храмы, обустраивались монастыри, появились первые каменные церкви. На рубеже XVII-XVIII вв. возводятся многие приходские, соборные, монастырские храмы городов Курска, Белгорода, Рыль-ска, Воронежа, Тамбова, Орла, требовавшие стенописи и иконописи, которые к тому же периодически поновлялись. В дворянских поместьях строят деревянные и кирпичные усадебные церкви.
201 У его истоков стоял известный политический деятель драматург Симеон Полоцкий (1629-1680).
202 В «комедийной» школе, открытой в 1673 г. А.С. Матвеевым, обучалось 26 мальчиков из мещанских семей.
203 В 50-х годах XVI века началась работа по подготовке генерального чертежа всей страны, описанного в «Книге Большому чертежу».
204 Оснозная масса печатной продукции выпускалась московским Печатным двором, до 1700 г. издавшим около 500 книг.
205 Но обучение было доступно не всем. Женщины и в богатых семьях оставались обычно неграмотными.
206 Буквально - словари иностранных слов. По сути - справочники-пособия, со­державшие географические материалы, краткие сведения по отечественной исто­рии, об античных философах и писателях, знакомившие с основными философ­скими понятиями.


Библиографический список


1. Амелькин А.О. Книга на Руси // Славянский мир. -Воронеж: Центр духовного возрождения Черноземья, 2001.
2. Арсений, иеромонах. Эволюционная теория и библейское учение о происхождение мира и человека. -М., 1907.
3. Архимандрит Зинон. Икона в литургическом возрождении // Памят­ники Отечества -1992. -№2-3.
4. Ахиезер АС. Россия: критика исторического опыта. Социальная ди­намика России. Т.1. От прошлого к будущему. 2-е изд. -Новоси­бирск: Сибирский хронограф, 1997.
5. Багалей Д.И. Очерки по истории колонизации и быта степной окраи­ны Московского государства // ЧОИДР. Кн.2. -М., 1886-1887.
6. Брюсова Вера. Возвращение Гурия Никитина. История открытия фресок выдающегося мастера Древней Руси // Памятники Отечест­ва. Вся Россия. -1999. -№1-2.
7. Вагнер Г.В. Перекличка веков // Памятники Отечества. Вся Россия. - 1999. -№1-2.
8. Вагнер Г.В., Владышевская Т.Ф. Искусство Древней Руси. -М.: Ис­кусство, 1993.
9. Веселовский СБ. Труды по источниковедению и истории России пе­риода феодализма. -М.: Наука, 1978.
10. Вейнберг Л.В. Распространение христианства на Украине: (Краткий исторический очерк, составленный по неизданным документам. -Воронеж, 1889.
11. Воронин Н.Н. Древнерусские города. -М.-Л., 1945.
12. Гаврюшин Н.К. Вехи русской религиозной эстетики // Философия русского религиозного искусства. -М.: Прогресс; Культура, 1993.
13. Георгиева Т. С. Христианство и русская культура. -М.: Владос, 2001.
14. Гладкая Магдалина. Эпоха митрополита Иллариона // Памятники Отечества. Вся Россия. -1999. -№1-2.
15. Гумилев Л.Н. От Руси до России. -СПб.: ЮНА, 1992.
16. Даркевич В.И. Народная культура средневековья. Светская празд­ничная жизнь в искусстве IX—XVI вв. -М.: Наука, 1988.
17. Домников С.Д. Мать Земля и Царь-город. Россия как традиционное общество. -М.: Алетейя, 2002.
18. Дубасов ИИ. Очерки истории Тамбовского края. -Тамбов, 1993
19. 3агоровский В.П. Историко-географические и историко-демографические последствия ливонской войны для территории со­временного центрального Черноземья // Проблемы исторической демографии и исторической географии Центрального Черноземья. -Курск, 1994.
20. 3агоровский В.П. История вхождения Центрального Черноземья в состав Российского государства в XVI веке. -Воронеж: Изд-во Воро­нежского ун-та, 1991.
21. Иванов С.В. Описание государственного архива старых дел. -М., 1894.
22. Игумен  Иоанн  Экономцев.  Православие.  Византия.   Россия.  -М.: Христианская литература, 1992.
23. Кавельмахер В.В. Способы колокольного звона и древнерусские ко­локольни // Колокола. История и современность / Под ред. Б.В. Раушенбах. -М.: Наука, 1985.
24. Ключевский ВО. Курс русской истории // Сочинения: В 9 т. Т. 2. -М.: Мысль, 1988.
25. Лебедев АС. Белгородские архиереи и среда их архипастырской деятельности. -Харьков, 1902.
26. Лебедев А.С. Вотчинный быт монастырей // Сборник Харьковского Историко-философского общества. -Харьков, 1902. -С. 113-138.
27. Леверов Николай. Дорогами курских казаков. Историко-литературные изыскания. -Курск: Крона, 1996.
28. Левицкий Иаков. Город Путивль // Труды XII археологического съез­да. Т. 3. -М., 1905. -С. 198-125.
29. Милюков ПН. Очерки по истории русской культуры: В 3 т. -М.: Про­гресс-Культура, 1993.
30. Мокеев Г.Я. Якоже горний Иерусалим // Памятники Отечества. Аль­манах Всероссийского общества охраны памятников истории и куль­туры. -1991. -№2.
31. Нарочницкая Н.А. Россия и русские в мировой истории. -М.: Между­народные отношения, 2003.
32. Никоновская летопись, ч. 8 // ПСРЛ. -М., 1988.
ЗЗ. Оглоблин Н.Н. Обозрение историческо-географических материалов XVII и начала XVIII веков, заключенное в книгах Разрядного приказа. -М., 1884.
34. Пархоменко И.Г Белгородская губерния. -Белгород, 2001.
З5. Петров-Стромский К. Тысяча лет русского искусства: история, эсте­тика, культурология -М.: Терра, 1999.
З6. Петрухин В.Я., Раевский Д.С. Очерки истории народов России в древности и раннем средневековье. -М.: Школа «Языки русской культуры», 1998. -С. 176.
37. Покровский Н.В. Очерки памятников христианского искусства. -СПб.: Лига Плюс, 1999.
38. ПСРЛ. Т. XVIII. Симоновская летоп., -СПб., 1913.
39. Россия. Полное географическое описание нашего отечества: В 7 т. Т.2. Среднерусская Черноземная область / Под. Ред. В.П. Семенова. -СПб.: Изд. Деврина, 1902. -С. 132.
40. Самосознание России. Вып.1, Древняя Русь и Московское государ­ство: Антология. -М., 1999.
41. Сапронов П.А.  Культурология.  Курс лекций по теории и истории культуры. -СПб.: Союз, 1998. -С.207-213.
42. Синицына Н.В. Третий Рим. Истоки и эволюция русской средневеко­вой концепции. -М., 1998.
43. Смирнов С.Б. Петербург-Москва: сумма истории. -СПб.: Изд-во РГПУ им. А.И. Герцена, 2000.
44. Степун Ф. Москва - Третий Рим // Москва-Петербург: pro et contra. Диалог культур в истории национального самосознания -СПб., 1999.
45.Тихомиров М.Н. Русская культура X-XVHI вв. -М.: Наука, 1968.
46.Тихомиров М.Н. Средневековая Москва в XIV-XV вв -М., 1957 47. Ульянов Н. Комплекс Филофея // Образ. -1996 - №2 (6). 48.Федотов ГЛ. Письма о русской культуре. -М., 1998. 49Флиер А.Я. Культурология для культурологов. -М.: Академический проект, 2000.


Обновлено 28.05.2011 11:02
 
 

Исторический журнал Наследие предков

Фоторепортажи

Фоторепортаж с концерта в католическом костеле на Малой Грузинской улице

cost

 
Фоторепортаж с фестиваля «НОВЫЙ ЗВУК-2»

otkr

 
Фоторепортаж с фестиваля НОВЫЙ ЗВУК. ШАГ ПЕРВЫЙ

otkr

 
Яндекс.Метрика

Rambler's Top100