Home Книги НА ПЕРЕКРЕСТКАХ ЛЕТ И СОБЫТИЙ. ДЕРЕВНЯ 1917-1930 - VII. КРИЗИС ВОЕННО-КОММУНИСТИЧЕСКОГО РЕЖИМА. КРЕСТЬЯНСКИЕ ВОССТАНИЯ

Книги

Русь-Росия-Московия: от хакана до государя. Культурогенез средневекового общества Центральной России

ББК63.3(2)4+71 А 88

Печатается по решению редакционно-издательского совета Курского государственного университета

Рецензенты: Л.М. Мосолова, доктор искусствоведения, профессор РГПУ им. А.И. Герцена; З.Д. Ильина, доктор исторических наук, профессор КСХА

А 88 Арцыбашева Т.Н. Русь-Росия-Московия: от хакана до го­сударя: Культурогенез средневекового общества Центральной Рос­сии. - Курск: Изд-во Курск, гос. ун-та, 2003. -193 с.

ISBN 5-88313-398-3

Книга представляет собой монографическое исследование этно­культурного и социально-государственного становления Руси-России, происходившего в эпоху средневековья в центре Восточно-Европейской равнины - в пределах нынешней территории Централь­ной России. Автор особое внимание уделяет основным этапам фор­мирования историко-культурного пространства, факторам и циклам культурогенеза, особенностям генезиса этнической структуры и типа ментальности, характеру и вектору развития хозяйственно-экономической и социально-религиозной жизни, процессам духовно-художественного созревания региональной отечественной культуры в самый значимый период ее самоопределения.

Издание предназначено преподавателям, студентам и учащимся профессиональных и общеобразовательных учебных заведений, краеведам, историкам, культурологам и массовому читателю, инте­ресующемуся историей и культурой Отечества. На первой странице обложки - коллаж с использованием прославлен­ных русских святынь: Владимирской, Смоленской, Рязанской, Федоровской и Курской Богородичных икон.

На последней странице обложки - миниа­тюра лицевого летописного свода XVI в. (том Остермановский П., л.58 об.): «Войско князя Дмитрия выезжает тремя восточными воротами Кремля на битву с ордой Мамая».

© Арцыбашева Т.Н., 2003

© Курский государственный университет, 2003

 

Русь-Росия-Московия: от хакана до государя. Культурогенез средневекового общества Центральной России

Журнал «Ориентация»

Полезные ссылки


Северная Корея

НА ПЕРЕКРЕСТКАХ ЛЕТ И СОБЫТИЙ. ДЕРЕВНЯ 1917-1930 - VII. КРИЗИС ВОЕННО-КОММУНИСТИЧЕСКОГО РЕЖИМА. КРЕСТЬЯНСКИЕ ВОССТАНИЯ PDF Печать E-mail
Автор: В.М.Андреев, Т.М. Жиркова   
27.05.2011 08:15
Индекс материала
НА ПЕРЕКРЕСТКАХ ЛЕТ И СОБЫТИЙ. ДЕРЕВНЯ 1917-1930
I. АГРАРНЫЕ АЛЬТЕРНАТИВЫ 1917 ГОДА
II. КРЕСТЬЯНЕ И ПОМЕЩИКИ: ДИНАМИКА КОНФЛИКТА
III. ПОД ГИПНОЗОМ УТОПИЙ
IV. ОТ ПРОДОТРЯДОВ К ВСЕОБЩЕЙ ТРУДОВОЙ ПОВИННОСТИ
V. ДЕРЕВЕНСКОЕ ОБЩЕСТВО И ВЛАСТЬ
VI. «ЧЕРНЫЙ РЫНОК»
VII. КРИЗИС ВОЕННО-КОММУНИСТИЧЕСКОГО РЕЖИМА. КРЕСТЬЯНСКИЕ ВОССТАНИЯ
VIII. ПЕРЕХОД К НЭПУ. ПРОТИВОРЕЧИВОСТЬ ПРОЦЕССА
IX. ПРОРЫВЫ В СЕЛЬСКОХОЗЯЙСТВЕННОМ ПРОИЗВОДСТВЕ И НОВЫЕ ТРУДНОСТИ
X. НЭП И КРЕСТЬЯНСКИЙ МИР
XI. ФОРМИРОВАНИЕ НОВЫХ РЕАЛИЙ В АГРАРНОМ СЕКТОРЕ. НАСТУПЛЕНИЕ НА ДЕРЕВНЮ
XII. ДЕФОРМАЦИИ АГРАРНОЙ СФЕРЫ. КРИЗИС ПОЗЕМЕЛЬНЫХ ОТНОШЕНИЙ
XIII. НАРУШЕНИЕ РЫНОЧНЫХ МЕХАНИЗМОВ ТОРГОВЛИ
Все страницы

 

VII. КРИЗИС ВОЕННО-КОММУНИСТИЧЕСКОГО РЕЖИМА. КРЕСТЬЯНСКИЕ ВОССТАНИЯ

Ликвидация основных фронтов и сужение боевых действий к весне 1920 года рождали у сельского населения надежды на смяг­чение государственных повинностей, ослабление режима разверст­ки. Однако Центр не только не ослабил пресса военно-бюрократических мер, но напротив, уверившись в их эффективно­сти в экстремальной военной обстановке, решил сохранить и даже усилить эту «чрезвычайщину» в переходное к миру время. IX съезд РКП(б), проходивший в апреле 1920 года, по-прежнему нацеливал партийные и советские органы на проведение «массовых мобили­заций по трудовой повинности», обязывал путем «высшего напря­жения сил» обеспечить продовольственный фонд, сырье «по систе­ме государственной разверстки». Как «одну из насущных задач со­ветской власти» съезд считал «суровую борьбу» с трудовым дезер­тирством методом создания штрафных рабочих команд и заключе­ния уклоняющихся от трудовой повинности в концентрационные лагеря.1 Ленин, выступая 12 января 1920 г. на заседании коммуни­стической фракции ВЦСПС говорил: «Мы уложили десятки тысяч лучших коммунистов за десятки тысяч белогвардейских офицеров, и этим спасли страну. Эти методы надо сейчас применить. Вы без этого хлеба не подвезете... надо со всем аппаратом, со всем комму­нистическим авангардом пустить (армию В.А.) на то, чтобы хлеб собрали и подвезли». И закончил речь словами: «Если мы не оста­новились перед тем, чтобы тысячи перестрелять, мы не остановим­ся и перед этим, и спасем этим страну».2

Становилось очевидным: какого-либо смягчения политики «военного коммунизма» не предвиделось. По существу в 1920 году, уже в условиях свертывания боевых действии и затухания граждан­ской войны, масштабы государственных повинностей не только не были сокращены, на что рассчитывала деревня, а наоборот, еще бо­лее разрастались, неумолимо охватывая все сферы хозяйственной деятельности крестьянства. Помимо хлеба, зерно-фуража, мяса и картофеля, режим разверстки распространился фактически на все остальные продукты, производящиеся в деревне. На учет брались сады, огороды, пасеки, мелкий скот, птица. Вводится масляная по­винность. Декрет СНК от 23 марта 1920 г. обязывал каждый кре­стьянский двор сдать государству по четыре фунта топленого масла с коровы и ведро молока. Устанавливается яичная повинность: 12 яиц с десятины посева. Декретом от 20 июня 1920 г. вводится обя­зательная поставка домашней птицы из расчета фунт живого веса с десятины посевной площади. Для не имеющих посева норма — три фунта живого веса с каждого десятка кур. Не забыты были и пчело­воды. Им предписывалось сдавать по три фунта меда с каждого ко­лодочного улья.3 Местные органы власти шли дальше и вводили дополнительные поборы с крестьян. В Московской и Вологодской губерниях вводится разверстка на заготовку листового корма («ве­ников»). В Коломенском уезде уком партии принял решение «всем едущим на проведение крестьянских конференций ставить в пове­стку дня вопрос о заготовке суррогатных кормов и проведении «Недели веника».4 В Архангельской и Ярославской губерниях тре­буют от крестьян поставок сушеных ягод, грибов. В Воронежской — разверстали по деревням наряд на поставку шкур животных. А в Пензенской губернии добрались до рогов и копыт. Губернский продовольственный комитет разверстал по 32 райпродкомам 108 000 пар рогов, 136 тысяч копыт, 68 тысяч конских хвостов и грив.5

В 1920 году ужесточились и методы изъятия сельхозпро­дукции. От карандаша продовольственника трудно стало что-либо укрыть. Нормы потребления крестьянской семьи (12 пудов хлеба и пуд крупы на душу населения в год), определенные в 1919 году, уже не являлись обязательными для продработников и могли слу­жить, как разъяснялось в приказе Наркомпрода от 10 сентября 1920 г., лишь основой для распределения разверстки по уездам и волос­тям «без обязательства со стороны продорганов оставлять продо­вольствие в этих размерах».6 Народный комиссар по продовольст­вию А. Д. Цюрупа в своих телеграммах на места требовал более твердых методов изъятия хлеба, наставлял продработников «твор­чески действовать, отдавать категорические боевые приказы, ука­зывать сроки, сокращать бесполезную переписку»; обязывал «ми­литаризовать всю работу по сбору разверстки».7 Московский губпродком, «творчески» развивая эти идеи, в инструкциях в уезды и волости разъяснял: «Разверстка и ее выполнение приравнены к бое­вым действиям» (курсив наш — В.А.).8

Центр тяжести в заготовительной работе (прием, хранение, от­грузка продовольствия) переносился теперь из уездных продкомов в райпродкомы — ближе к деревне. Повышалась ответственность сельских Советов за выполнение разверстки. Они вместе с продработниками проводили самую тяжелую и очень неприятную опера­цию — подворную раскладку, определяли и доводили до каждогодомохозяина окончательную цифру подлежащего изъятию продо­вольствия, устанавливали сроки, при необходимости проводили обыски в крестьянских дворах и насильственное отчуждение про­дуктов. В Краснокутском районе Саратовской губернии продотрядники при выколачивании хлебной разверстки в сентябре 1920 г. брали заложников из состоятельных крестьян, разбивали деревни на пятидворки, назначали на каждую из них старшин из крестьян под их личную ответственность за выполнение хлебного наряда.9

В 1920 г. сжимались и сроки выполнения разверстки. Если в 1919 г. устанавливалось четыре срока (первую часть разверстки требовалось сдать 15 октября, а четвертую — 15 июня 1920 г.), то урожай 1920-го года решено было изъять у крестьян до середины ноября. Для этого объявлялись ударные «Красные продовольствен­ные месяцы», «полумесяцы», «недели». Все ссыпные пункты, преобразованные в заготовительные конторы, переводились на кругло­суточную работу. Картофель, минуя крестьянские погреба и ямы, прямо с полей в сентябре 1920 г. направлялся на сушильные и крахмальные заводы, в пункты общественного питания, на желез­нодорожные станции для погрузки в вагоны. Каждой волости зара­нее указывались пункты транспортировки овощей.10

Для пресечения спекулятивной торговли и нелегального про­воза продуктов в города устанавливались дополнительные загради­тельные отряды и гужевые посты на железнодорожных станциях. Полностью запрещалась торговля на городских рынках. При изъя­тии продовольствия чаще обычного допускался произвол. Военный комиссар Московского военного округа Е. Ярославский, сообщая о неправомерных реквизициях в деревне, с горечью констатировал: «Такие «реквизиции» создают контрреволюцию, с которой потом приходится бороться крайними мерами».11

Факты беззакония местных властей признавались и офици­альной прессой. Газета Сергиево-Посадского Совета Московской губернии «Трудовая неделя» с возмущением сообщала: «К безо­ружному, голодному крестьянину врываются десятки продовольственников и без права, без чести и справедливости учиняют грабе­жи, деля в худшем случае награбленное между собой, а в лучшем — свозя его к себе для сохранности».12 В Можайском уезде при изъя­тии «излишков» оставили на едока лишь по 9 пудов хлеба (на три пуда меньше нормы Наркомпрода). Но не прошло и месяца, как из центра поступила команда отобрать еще по два пуда с едока. Под­нялась новая волна насилия. В Кукаринской и Бородинской волостях обыски и незаконные реквизиции нередко проводились мест­ными комячейками.

Повторное изъятие продовольствия вызвало крайнее возму­щение жителей. Крестьяне села Богданово Подольского уезда 5 сентября 1920 г. подали прошение лично В.И. Ленину во время его остановки в этом селе по пути на охоту. Они «жаловались на мест­ный сельсовет, который отобрал у бедняков в порядке продразвер­стки весь хлеб и посевной материал». Обращались к вождю и жите­ли деревни Моденово Верейского уезда. Они не только просили со­кратить непосильную разверстку на хлеб и сено, но и прямо заявля­ли: «боимся отрядов». И, видимо, боялись не без оснований. Даже коммунисты Подольска на своем собрании вынуждены были при­знать: «Нравственные устои личного состава заградительных про­довольственных отрядов шатки».14 Крестьяне Кирсановского уезда Тамбовской губернии, особенно испытавшие на себе произвол про-дработников, требовали «наказать продотрядовцев за творимые беззакония и грабеж».15

Между тем численность бойцов продотрядов к концу граж­данской войны выросла по сравнению с 1918 г. вдвое и составила 90 тыс. человек. Совнарком еще в январе 1920 г. принял решение об усилении продармии к очередной продовольственной кампании за счет аппарата действующей Красной Армии. А всего в рядах Продармии и отрядах Военпродбюро в 1917 — 1921 годах побывало, по данным Ю.К. Стрижкова, около четверти миллиона человек.16

Крайне осложняли взимание государственной продразверстки постоянные ее корректировки местными властями. Мосгубпродком, например, произвольно завысил на Бронницкий уезд разверст­ку по картофелю до одного миллиона пудов — фактически поло­винную норму всего Подмосковья. От Волоколамского уезда по­требовал сдать 8 280 пудов льняного семени, что даже превышало задание всей губернии. Коломенскому уезду губсовет приказал до­полнительно заготовить 200 064 «веника» по 10 фунтов весом каж­дый. Уездные продовольственные комитеты, в свою очередь, рас­сылали завышенные разверстки по волостям. В Наро-Фоминске сельсоветам дали задание собрать по наряду шерсть, в Сергиевском райпродкоме — заготовить силос, хотя это государственной развер­сткой не предусматривалось. В Верейском уезде власти требовали от крестьян сдачи сушеной черники, в Звенигородском — сушеной малины...

Следует подчеркнуть, что подмосковная деревня чаще других страдала от чрезмерных поборов. Расположенная поблизости от столицы, она в первую очередь оказывалась в сфере деятельности Наркомпрода, Главкомтруда, Реввоенсовета и других центральных ведомств. В критические для Республики моменты Москва выкачи­вала и материальные, и людские ресурсы, преимущественно из центральных губерний и, прежде всего, из Московской.

Насильственное изъятие продовольствия в 1920 г. становится государственной нормой. Из Задонского уезда Воронежской губер­нии сообщали в ЦК РКП(б): «Крестьяне оказались обобраны под корешок». В ряде губерний в 1920 г. начался голод. В Пестряков-ской волости Калужской губернии уже в начале года крестьянское население питалось, в основном, суррогатом хлеба: овсяными жмыхами, просяной, ржаной и конопляной мякиной. А в мае и это­го не стало, перешли на дубовый лист, липовый цвет, толченый в ступе, и травы. Поля на 50 % оказались незасеянными. Население в отчаянии просило о переселении в другие места. Из Козельского уезда той же губернии докладывали в Центр: в связи с голодом «масса крестьян бросает свои жалкие посевы и бежит в другие гу­бернии».17 По сообщению чрезвычайного уполномоченного Рязан­ского губкома партии в Егорьевском уезде «одна четвертая часть населения из-за голода заколотила свои хибарки и удалилась в хле­бородные губернии».18 Но эти проблемы как будто не волновали власти. На первом плане у них стояли заготовки продовольствия любой ценой, а не производство.

Вконец истощили деревню бессчетные полуфеодальные по­винности: гужевая, дровяная, военно-строительная, снеговая и т.п. Основным рычагом воздействия на сельских жителей все больше становится административное насилие и репрессии. «Авторитет на­гана» становился главным аргументом. Это признавала и офици­альная пресса. «Нередко бывали случаи, — писал председатель Тверского губисполкома А. Горкин, — что агитатор, отправляясь в волость... вооружался до зубов. За поясом торчит револьвер, неред­ко и два, в карманах напиханы бомбы. В таком виде он представля­ется на сход и начинает бичевать все и вся».19

Самодурство местных начальников становилось чуть ли не нормой поведения. Крестьянин Н. Кретов из Пятницкой волости Тамбовской губернии писал Калинину: «отряды, высылаемые для реквизиции, вели себя, как победители в завоеванной стране, зачас­тую требуя жареной ветчины, яйца, молока и тому подобного...

Обыватель деревни находится в ужасном положении и живет под произволом современных «держиморд», прикрывающихся красным флагом и заслоняясь как щитом партийным «ярлыком».20 «Кресть­янин лишен всякой свободы, — докладывал в партком курсов «Вы­стрел» курсант Ф.М. Бобриков, побывавший дома в селе Орляки Орловской губернии. — Что не скажет, считают саботажником, ни за что арестовывают. Применяют плетки, оружие и так далее... Некто, агент по прозвищу «Иван Барин», творил такие темные дела, что невыносимо. Он брал разверстку как захочет. Хорошие вещи тащит к себе домой».21 Из Ильи-Жаденской волости Смоленской губернии сообщали: «При обысках практикуется запугивание кре­стьян оружием и арестом. В общем-, ведут себя как бандиты, и этим наводят страх на местное население». «Начальники и красно­армейцы бьют крестьян плетками и прикладами», — возмущался житель села Ясенского Тульской губернии в письме в ЦК РКП(б). А в селе Песин Екатеринбургской губернии продотряды, прибы­вающие для реквизиций, начинали «с залпа в воздух для морально­го воздействия».22

Власти время от времени приводили в чувство наиболее зар­вавшихся «держиморд», а то и ставили к стенке, но это мало меня­ло сложившуюся практику. Насилие в деревне подходило к крайне опасной черте. «Успешно работает только военная организация, отнимающая хлеб вооруженной силой, — с тревогой доносили в ЦК РКП(б) из Вятской губернии в сентябре 1920 года, — но от этого конфликт с деревней еще больше увеличивается, а производство падает до угрожающих государству размеров. Силой оружия мож­но взять, отнять готовый хлеб, но нельзя крестьян заставить засеять новый».22а Именно в 1920 г. в крестьянском хозяйстве в полной ме­ре проявились крайне тревожные симптомы: сокращение посевных площадей, ухудшение обработки земли, резкое снижение урожай­ности, уменьшение поголовья скота и пр. Складывалась довольно парадоксальная ситуация: заготовки продовольствия, изымаемого по продразверстке, из года в год росли (с 1917 по 1920 г. в 5 раз), а производство продукции земледелия катастрофически падало, кри­зис сельского хозяйства углублялся. Главная причина — свире­пость разверстки и ужесточение реквизиционно-карательных мер по отношению к деревне.

Особенно остро переживали режим разверстки губернии, рас­положенные поблизости от центральных продовольственно-заготовительных органов. Именно здесь в 1920 г. наблюдалось наибольшее сокращение посевов. В.П. Гепферт отмечал, что «особенно сильному сокращению площадей в нечерноземной полосе и в цен­тре РСФСР (28%) способствовало более твердое в этих районах применение разверстки». Поэтому в 1920 г. в связи с резким сокращением посевов, встал вопрос о необходимости государствен­ного регулирования крестьянского хозяйства, и в первую очередь засева всех полей. Этот вопрос широко дискутировался в печати, рассматривался губернскими партийными и советскими органами; в декабре 1920 г. он обсуждался на VIII Всероссийском съезде Со­ветов, где высказывались предложения о необходимости «регули­рование соединить со стимулированием».23

В 1920 г. резко снизилась и урожайность по большинству то­варных хлебов.

Конечно, в  1920 г. сильнее сказались тяготы войны, изно­шенность инвентаря в крестьянских хозяйствах, нехватка рабочих рук, засуха и пр. Все это в какой-то мере объясняет резкое падение урожайности, но главным фактором являлась разверстка, которая, по словам А.И. Свидерского, «обязуя крестьянина к сдаче всех из­лишков его труда, немедленно убивала в нем импульс к поднятию и улучшению своего хозяйства». Так, крестьянин уделял все меньше внимания удобрению полей. На десятину земли по Владимирской губернии, например, полагалось навоза 2 400 пудов, а его вывозили на поля в 1920 г. 500 пудов или того меньше.24 Это происходило потому, что, во-первых, скот постоянно изымался (отсюда нехватка навоза), и, во-вторых, земледелец не был заинтересован в удобре­нии земли и повышении урожайности, зная, что «излишек» хлеба все равно будет изъят, и стремился свести его к минимуму. В отче­те Наркомзема прямо указывалось, что именно разверстка оказала «наиболее губительные последствия на сельское хозяйство».25 Час­тые переделы земли внутри обществ также не способствовали забо­те о ней крестьян.

В 1920 г. совершенно определенно прослеживаются самоснаб­женческие тенденции и в формах развития животноводства; отда­валось предпочтение тому виду скота, который оказывался более рентабельным для крестьянского хозяйства и малодосягаемым для заготовительных органов. Так, при значительном сокращении ло­шадей, свиней, тяглового рогатого скота, число коров осталось почти неизменным. Ю.А. Поляков по отношению и к 1916, и к 1920 г. называет одну и ту же цифру — 24,9 млн. голов. Близки к этой цифре данные С.Г. Гордеева. А в отдельных районах наблюдался даже рост поголовья коров: в Костромской губернии, например, число коров с 1916 по 1920 г. возросло с 141 729 до 142 700 голов; в Рязанской губернии с 1917 по 1920 г. их число увеличилось с 289 631 до 310 780; в Московской губернии с 194 986 голов в 1917 г. до 242 901 в 1920 г., т.е. на 24,7 %.26 Это объясняется тем, что молоко не было монополизировано государством до марта 1920 г., и кре­стьяне сравнительно свободно реализовали молочные продукты на рынке, увеличивая их потребление, или выменивали на них хлеб.27

Довольно интенсивно развивалось молочное животноводство в Московской губернии. Если с началом мировой войны под­московные крестьяне на 1/3 сократили продажу молока на рынках в связи с убылью работников, недородом кормов, то после 1917 г, они смогли сравнительно быстро восполнить поголовье коров. К 1920 г. оно даже несколько увеличилось, при этом реализация мо­лока на московских рынках достигла довоенного уровня, т.е. 10-11 тыс. ведер в день.28

Весьма показательна замена одних видов скота другими в Центральной России. Здесь крестьянин стремился свести со двора скот, в первую очередь подпадавший под реквизиции. Так, в губер­ниях Пензенской, Рязанской, Вятской, Казанской, Пермской, Орен­бургской, славившихся овцеводством, являвшимся там промыш­ленным, число овец к 1920 г. резко сократилось, а в губерниях Яро­славской, Владимирской, Смоленской, Московской, где эта отрасль была второстепенной и обеспечивала главным образом нужды кре­стьянского двора, число овец даже несколько возросло.29

Подобное наблюдалось и в свиноводстве. Охотников до сви­нины было много и в реквизиционных отрядах, и среди армейских заготовителей. В результате в Центрально-Промышленном районе количество свиней к 1920 г. сократилось до 35,5 %; в Пензенской губернии поголовье свиней к 1922 г. (за 5 лет) упало до 8 %. В Ан­дреевской волости, наиболее типичной для Костромской губернии, из 67 голов свиней, имевшихся в крестьянских дворах в 1917 году, к началу 1920 г. не осталось ни одной.30 Сходная картина — в Мос­ковской губернии. Здесь число свиней к 1920 г. сократилось с 105 604 голов до 16 756, т.е. в 6 раз, в то же время число коз возросло в семь. Характерно, что в деревне Курово Дмитровского уезда этой же губернии к концу гражданской войны, при выросшем стаде коз из всего поголовья свиней уцелела лишь одна.31

Продовольственная разверстка, распространенная в 1920 г. почти на все виды продовольствия, лишала крестьян   хозяйственных стимулов. И ограничивая свою хозяйственную дея­тельность, они замыкали ее в узкий круг потребностей само­снабжения.

Не оправдались расчеты властей на эффективную работу кол­лективных хозяйств, которые должны были стать опорными пунк­тами нового режима в деревне. «Аграрный коммунизм», настойчи­во пропагандировавшийся партийными и государственными руко­водителями, попытки «на аркане потащить крестьян в коммуну»,32 не дали желаемых результатов. В 1920 г. 19,5 тысячи коллектив­ных хозяйств, объединивших 131 тысячу крестьянских дворов с общей площадью обрабатываемой земли в 1 млн. 176,6 тысячи де­сятин земли, сдали государству лишь 1 млн. 594 699 пудов хлеба и другого продовольствия, т.е. в среднем с десятины по одному пу­ду.33 Большинство таких коммун и артелей оказались нерентабель­ными, функционировавшими лишь при поддержке государства.

1920 год стал переломным не только в экономическом поло­жении, но и в политическом настроении и поведении крестьянства. Потеряв всякую надежду на изменения к лучшему, деревня стано­вится на путь активного неповиновения. Сопротивление произволу властей, растущим масштабам поборов и повинностей носило раз­личные формы, вплоть до вооруженных выступлений. Но наиболее распространенной к концу гражданской войны становится эконо­мический саботаж.

Стремясь уйти от государственных поставок или уменьшить их бремя, крестьяне в 1920 г. резко сокращают посевы главных хлебов (ржи, пшеницы, ячменя, овса, гречихи). Особенно это пока­зательно для центральных губерний, в близкой досягаемости про­довольственно-заготовительных органов. В центр идут тревожные сигналы: «засев полей в этом году остановлен, и крестьяне наме­ренно их не засевают, говорят, все равно отберут», «крестьянское хозяйство ведется без всякого расчета, прекращается удобрение по­лей, земля засевается не тем, что нужно, а что окажется под рукой». По данным Наркомзема «продразверстка свела посевную площадь в 1921 году до 52,2 млн. десятин, что составляет 61,2 % довоенной посевной площади».34 Не случайно Ленин в августе, а затем и в ок­тябре 1920 г. телеграммой всем губпродкомиссарам приказал «объ­явить обязательный засев полностью всей площади озимых полей боевой государственной задачей».35

Крестьяне и на этом этапе были неистощимы в ухищрениях по утаиванию своих ресурсов. При подворных переписях и анкетировании они занижали сведения о засеянной пашне, скрывали сеноко­сы, давали преуменьшенные данные об урожае, количестве скота, домашней птицы, не упоминали арендную землю, неверно ука­зывали состав семьи; в число едоков включали занятых на отхожих промыслах и даже находившихся в плену, уклонялись от уплаты чрезвычайных налогов.

Работники Наркомфина, побывавшие в деревне во время уборки, наблюдали поразившую их картину, когда сельские жители с необычной спешкой и запалом убирали хлеб с корня и с поля. Ко­сили и возили его не только днем, но и ночью, не задерживая в копнах, чтобы уберечь от карандаша продовольственника.36 В ряде мест крестьяне стали даже убирать — незрелый картофель, жать еще зеленый хлеб, лишь бы успеть свезти его с поля до прибытия убо­рочных отрядов; умело прятали продовольствие от многочислен­ных ^учетчиков и сборщиков, причем весьма изобретательно (на­пример, над ямами с зерном высевали какие-либо культуры); скармливали зерно животным, лишь бы уберечь его от «заготови­телей»; шли на разные уловки, чтобы обойти запрет начальства на убой зарегистрированного скота и сбывали мясо нелегально, часто односельчанам, по сходной цене. Нередко перегоняли мелкий скот в чужие дворы, к знакомым и родственникам.

Бойкотируя продовольственные требования властей, грозили сжечь весь урожай, меняли структуру полей: снижали посевы то­варных хлебов, выводили из севооборота технические культуры — лен, коноплю, табак — и всячески старались сохранить посевы кар­тофеля, капусты, моркови, свеклы, редьки для внут­рихозяйственного потребления.

Лишившись в результате реквизиций значительной части ло­шадей, свиней, овец, тяглового скота, деревня особенно дорожила молочным скотом (коровы, козы). Во-первых, потому что до марта 1920 г. молочные продукты не были монополизированы, и крестья­нин имел возможность реализовать их на рынке, увеличить потреб­ление или выменять на хлеб. Да и власти остерегались реквизиро­вать последнюю корову — главную опору крестьянской семьи.37

Уклоняясь от государственной разверстки и трудовых по­винностей, крестьяне порой настолько сокращали посевы и хозяй­ство, что и сами могли лишь в обрез обеспечить нужды семьи. Продавали лошадей, чтобы избавиться от гужевой повинности, сбывали горожанам сенокосы, с целью уйти от поставок сена, де­зертировали с трудового фронта, симулировали болезни и т.п. Одновременно поддерживали и даже увеличивали производство неко­торых огородных культур — лука, чеснока, петрушки, укропа, — до которых еще не дотянулся карандаш продовольственника, и их можно было легко сбыть. «Правда» 5 ноября 1920 г. писала: «Появ­ляются чисто спекулятивные хозяйства, которые производят про­дукты, не настигаемые разверсткой, и уклоняются даже от произ­водства хлеба». «Крестьянское земледелие постепенно превращает­ся в самоедское хозяйство, — констатировала газета «Беднота» от 3 декабря этого же года. — Крестьяне-производители исчезают, вме­сто них появляются просто едоки. Едок производит ровно столько, сколько нужно ему самому».

Хозяйственный саботаж крестьян был стихийным протестом против произвольных поборов государства. Обманутая деревня лишенная каких-либо надежд и стимулов для поддержания рента­бельного производства, становилась на путь самоснабжения. Зем­леделие деградировало. Недовольство деревни нарастало.

Социально-экономические   и   политические   катаклизмы   в стране  приобретали угрожающие  масштабы.  Атмосфера подав­ленности и безысходности захватывала все слои населения и осо­бенно многомиллионную деревню. Не разрядил обстановки и VIII Всероссийский съезд Советов рабочих, крестьянских, красноармей­ских и казачьих депутатов, проходивший 22-29 декабря 1920 г. в обстановке формального окончания гражданской войны. Еще нака­нуне съезда, 15 декабря 1920 г. газета «Правда» сообщала: «Вслед­ствие прекращения боевых действий на фронтах Полевой штаб Реввоенсовета приостанавливает выпуск ежедневных оперативных сводок». Казалось, наступило время для смены жесткого курса и перехода к более взвешенной политике.

Однако этого не произошло. Ленин в докладе съезду, сообщив о повороте от полосы войны к хозяйственному строительству, под­черкнул: «В стране мелкого крестьянства наша главная и основная задача — суметь перейти к государственному принуждению, чтобы крестьянское хозяйство поднять».38 Он по-прежнему настаивал на сохранении государственных повинностей.39 Эта линия была под­держана и другими руководителями страны; они требовали усиле­ния государственного регулирования деятельности крестьянских хозяйств, создания посевкомов, контроля за сельхозпроизводством. Ни о каких послаблениях крестьянству в продразверстке, много­численных повинностях, свободной торговле не было и намека. Больше того, незадолго до Съезда в очередной раз был прикрыт в столице Сухаревский рынок, который Ленин считал «основой капитализма».40

Диссонансом на Съезде прозвучало выступление одного из лидеров меньшевиков Ф.И. Дана: «Продовольственная политика, основанная на насилии, обанкротилась, — сказал он, — ибо, хотя она выкачала триста миллионов пудов, но это куплено повсеместным сокращением посевной площади, достигшим почти одной четверти прежних засевов, сокращением скотоводства, прекращением посе­вов технических культур, глубоким упадком сельского хозяйства и выкачиванием из деревни хлеба».41 Ф.И. Дан возражал против уси­ления вмешательства государства в сельскохозяйственное кресть­янское производство (посевкомы, планы засевов и пр.), считая это пагубным для общества в целом. Но устроители Всероссийского съезда Советов, даже в условиях перехода к миру, никак не хотели отказываться от жестких военно-коммунистических мер управле­ния страной.

Ленин не раз подчеркивал в выступлениях, что в мелкокресть­янской стране «переход к коммунизму нам неизмеримо труднее, чем при всяких других условиях». И чтобы «этот переход совер­шился, нужно участие самих крестьян в десять раз больше, чем в войне». А методы предлагал все те — же, прежние: не только поощ­рение, но и принуждение, государственная повинность и пр. «В стране мелкого крестьянства, — разъяснял вождь, — наша главная и основная задача — суметь перейти к государственному принужде­нию, чтобы крестьянское хозяйство поднять».42

Деревня все больше убеждалась в несправедливости и лице­мерии правящего режима и его многочисленных эмиссаров. В ее требованиях уже безбоязненно звучат политические акценты. На Щелотской волостной беспартийной конференции Вологодской гу­бернии крестьяне отвергли резолюцию, предложенную коммуни­стами и потребовали: 1) скорейшего окончания войны; 2) проведе­ния внутренней политики без участия партии коммунистов; 3) пар­тию коммунистов считать частной; 4) с учетом разрухи временно признать повинности, но под контролем самих крестьян. Делегаты конференции провозгласили лозунг «Да здравствует мир и свобо­да!»43 Подобные настроения охватывали и часть городского насе­ления. В Московской губернии в уездных городах Орехово-Зуеве, Клину, Наро-Фоминске, Серпухове имели место уличные выступ­ления «с белыми флагами и лозунгами «хлеба и долой войну».44 Обещанный земной рай оказался очередной утопией. Крестьяне не только не обрели «свободы, равенства и братства», но и перестали быть хозяевами своего собственного двора. Власти пока не реша­лись национализировать все 18 млн. крестьянских хозяйств, но уже присвоили все, что там производилось. Об этом резко и с горечью говорил один крестьянин Новгородской губернии: «Это правда, что земля наша, но урожай принадлежит им (правительству). Леса при­надлежат нам, скот принадлежит нам, но деревья, молоко, масло и мясо — принадлежит им. Вот что сделало для нас правительство. Пусть они заберут землю назад и обожрутся».45

Крестьяне все отчетливее понимали, что большевики, дав бар­скую землю, одновременно сделали их самих заложниками этой земли. Леворадикальный эксперимент исчерпал себя.

На исходе гражданской войны деревня властно требовала перемен. В конце 1920-го — начале 1921 года, когда на территории Центральной России, Поволжья, Урала, Сибири уже фактически не осталось интервентов и белых армий, а надежды населения на ослабление военно-коммунистического режима не оправдались, крестьянство решительно отторгло насильственно навязанную ему модель экономического и общественного развития и взялось за оружие.

По всей стране с новой силой заполыхали крестьянские вос­стания, направленные против единовластия коммунистов. Осо­бенно массовым было выступление в Тамбовской губернии. Вос­ставшие крестьяне изгоняли из своих деревень продотряды, чрез­вычайных комиссаров, ревкомовцев, на сельских сходах формиро­вали новые органы власти — Союзы трудового крестьянства. Соз­данный Тамбовский губернский Союз трудового крестьянства раз­работал программу действия повстанцев. В ней подчеркивалось, что «Союз трудового’крестьянства» своей первой задачей ставит «свержение власти коммунистов — большевиков, доведших страну до нищеты, гибели и позора. Для уничтожения этой ненавистной власти и ее порядка Союз, организуя добровольческие партизан­ские отряды, ведет вооруженную борьбу».

В программе излагались следующие требования: политичес­кое равенство для всех граждан, не разделяя их на классы; созыв Учредительного собрания по принципу равного, всеобщего, прямо­го и тайного голосования; установление впредь, до созыва Учреди­тельного собрания, временной власти на местах и в центре на вы­борных началах союзами и партиями, участвовавшими в борьбе с коммунистами. Восставшие требовали свободы слова, печати, совести, союзов и собраний; рабочий контроль и государственный надзор над производством; частичной денационализации фабрик и заводов; допущение русского и иностранного капитала для восста­новления хозяйственной и экономической жизни страны; немед­ленного восстановления политических и торгово-экономических сношений с иностранными державами; свободное самоопределение народностей, населяющих бывшую Российскую империю; откры­тие широкого государственного кредита для восстановления мел­ких сельских хозяйств, свободное производство кустарной про­мышленности и др.46

Восстание на Тамбовщине охватило многие уезды соседних губерний Центра России. В нем участвовало до 50 тыс. крестьян. Руководил ими А. Антонов. Для подавления восстания пра­вительство направило 100-тысячное войско.

Сходные требования к властям выдвинули восставшие крес­тьяне Среднего Поволжья, Воронежской губернии, Урала, Кубани, Дона и других регионов. Крестьяне Нижнесанчелеевской волости Симбирской губернии заявили, что они «выступили не против со­ветской власти, но против коммунистических банд с грязным про­шлым и настоящим, которые грабили и разоряли крестьянское на­селение и не входили в положение трудового крестьянства».47 В Саратовской и Самарской губерниях к восставшим крестьянам не­редко примыкали красноармейцы и отдельные армейские части. Одним из руководителей повстанческого движения в Бузулукском уезде Заволжья стал бывший комдив Красной Армии, орденоносец, выходец из местных крестьян А. Сапожков. Он, как сообщалось из Самарской губчека в июле 1920 г. «возмутил 7-й и 8-й кавалерий­ские полки и конную батарею всего в составе около 600 сабель и 600 штыков при четырех орудиях и повел агитацию среди красно­армейцев и населения со следующими лозунгами: «Долой комис­саров, долой старых спецов, да здравствует свободная торговля!». Ему удалось захватить г. Бузулук, железнодорожную станцию По­громная. Восставшие разобрали железнодорожный путь, останови­ли и обезоружили два эшелона красноармейцев, направляющихся на Польский фронт. И хотя части Сапожкова вскоре были выбиты из Бузулука, они двинулись в сторону Оренбурга, Бугуруслана, бу­доража местное население лозунгами «свободной торговли».48

Под влиянием выступления Сапожкова, который, как сооб­щалось в информации Саратовской губчека, «пользовался большой популярностью», вспыхнуло восстание в селе Переконном Ново-узенского уезда Саратовской губернии в августе 1920 года. Там инициаторами и участниками его стали преимущественно женщи­ны. Отказавшись отдать продовольствие, они выдвинули антивоен­ный лозунг: «Не будет на фронте хлеба, не будет войны! Дайте нам мужей!»49

Заметным выступлением крестьян стало восстание, охватив­шее юго-западную часть Воронежской губернии. Началось оно в селе Старая Калитва Россошанского уезда в ноябре 1920 г. Пово­дом, как обычно, послужило насильственное изъятие хлеба под ко­мандой продагента Михаила Колесникова. В то время как продотрядники (60 человек) начали подворные обыски и конфискацию продовольствия, на них внезапно напал «бандитский» (по офици­альной терминологии) отряд, руководимый братом продагента — Григорием Колесниковым (нередкий парадокс гражданской вой­ны). Продотряд был разгромлен, 18 бойцов, в том числе и продагент Михаил Колесников, убиты; остальные разбежались. 7 ноября 1920 г. победители ударили в набат, собрали народ, призвали не да­вать хлеба продорганам и «объявили восстание Советской власти». Вскоре оно перекинулось в Новую Калитву, Ольховатку, в сосед­ние волости и уезды, соединилось с одним из отрядов Антонова. Число восставших выросло до 30 тыс. человек. Это восстание не прекращалось до начала апреля 1921 года.50 Открытый политиче­ский характер против «комиссародержавия» носила борьба украин­ских крестьян под руководством Н. Махно.

Крупнейшее крестьянское восстание вспыхнуло в январе 1921 г. в Западной Сибири. Центром восстания стал Ишимский уезд Тюменской губернии. Поводом послужила исключительная и бес­смысленная жестокость при изъятии у крестьян продовольствия. Применялись коллективные экзекуции, конфискация всего имуще­ства, взятие заложников, аресты, отправка в концлагеря. Порой до­ходило до абсурда. При невыполнении, например, разверстки по шерсти, состригали шерсть с крестьянских полушубков и тулупов, в сорокаградусный мороз стригли овец, забивали стельных коров.

Восстание возглавил «Крестьянский Союз». Повстанческий штаб издавал газету «Голос Народной Армии». Мятежные кре­стьяне потребовали отмены «военного коммунизма», передачи зем­ли «в руки народа», восстановления частной собственности, введе­ния «истинного народовластия» путем выборов на основе всеобще­го, прямого, равного и тайного голосования; созыва Учредительно­го собрания.51 Исследователь В.В. Московкин считает, что повстанцы не смогли выработать единой политической платформы (выдвигались требования от демократических до монархических), но общая направленность движения была антибольшевистской, и в политической, и в экономической областях. Коммунистов от власти отстраняли, часто зверски с ними расправлялись, но Советы, как органы власти сохраняли. Основными лозунгами восставших были: «Да здравствует Советская власть и Сибирское крестьянство!», «Долой коммунистов!», «Долой продразверстку!», «С нами Бог и царь Михаил II!»52

Повстанческий штаб распространял среди населения десятки тысяч агитационных листовок и других материалов. В одном из воззваний говорилось: «Граждане и гражданки сел и деревень Ве­ликой Сибири! Настал великий и тяжелый момент испытаний для нашей необъятной Сибири. Измученный страшными насилиями и грабежами людей-зверей, именующих себя коммунистами, отри­цающих Бога и не признающих ничего, кроме насилия и убийства ближнего своего, народ Сибири встал грудью на защиту деревень своих, имущества, жен и детей от дикого разгула варваров-коммунистов... Братья крестьяне и крестьянки! Помните же, что идет борьба не на жизнь, а на смерть».53

Специальные воззвания адресовались красноармейцам с при­зывом не поднимать оружия против своих братьев и сестер. «Мы говорим открыто и честно, — обращался повстанческий штаб к сол­датам, — что жить так, как заставляют нас коммунисты, дальше нельзя. Ведь вы сами знаете, что у нас отобрали весь хлеб в первую разверстку, но этого показалось мало, они отобрали и весь семен­ной хлеб и ссыпали по амбарам, где и гноят его. Они остригли шу­бы у нас и овец в зимнее время, которые теперь замерзают. Народ, измученный, обобранный, угнетенный, не вынес коммунистическо­го ярма и восстал... Что нам дали коммунисты? Они обещали нам чуть — ли не райскую жизнь, обещали свободу во всех отношениях, но, взяв в руки власть, они дали нам тюрьмы и казни, они издева­лись над нами, а мы молча гнули спины... Мы, крестьяне, хотим, чтобы человек стал человеком, чтобы всем жилось свободно. Мы хотим восстановить Рабоче-крестьянскую власть из честных, лю­бящих свою опозоренную, оплеванную, многострадальную Родину. Да здравствует Народная советская власть! Долой коммунистов!»54

Восстание стало быстро распространяться и вскоре охватило обширные районы Тюменской губернии, перекинулось в Омскую, Екатеринбургскую губернии. Восставшие взяли города Тобольск, Кокчетав, Сургут. Осадили Тюмень, Курган, Ишим. Забурлила поч­ти вся Западная Сибирь. «Мужицкая Армия», вооруженная охот­ничьими ружьями, револьверами, а порой лишь косами, топорами, пиками, теснила Красные части; оружие добывала в боях. Известны факты, когда на сторону повстанцев переходили целые воинские подразделения; например, батальон 225 красноармейского полка с 12-ю пулеметами и батареей, две роты Казанского полка с полным вооружением, другие проявляли колебания. Однако временами сра­жения с регулярными войсками носили ожесточенный характер. Об этом, в частности, свидетельствуют бои за город Петропавловск, который в течение суток трижды переходил из рук в руки.55

К середине февраля в руках восставших оказалась значи­тельная часть Зауралья. На освобожденной территории отменялись декреты Советской власти, восстанавливались гражданские свобо­ды, упразднялось деление населения по категориям, всем выдавал­ся равный паек, разрешалась свободная торговля; в школах позво­лялось вывешивание икон и преподавание Закона Божия; предпри­нимались попытки наладить централизованное управление в повстанческих районах.56

Несомненным успехом восставших явился захват, на отдель­ных участках под Челябинском и Екатеринбургом, транссибирской железнодорожной магистрали, остановка движения поездов, разрыв телеграфной связи между Омском и Москвой. Восстание угро­жающе разрасталось. Армия повстанцев выросла до 100 тысяч че­ловек. Положение настолько осложнилось, что в феврале 1921 года ЦК РКП (б) принял постановление о приостановке общей демоби­лизации коммунистов из Красной Армии. На подавление «мятеж­ников» были брошены стрелковые дивизии, артиллерийские части, бронепоезда, сводные отряды и курсанты пехотных училищ. Со­противление крестьян квалифицировалось Советской властью как «бандитизм» и «уголовщина». Органам ВЧК в связи с этим было предоставлено право расстрела «бандитов» и их пособников.57 Крайняя жестокость проявлялась и с той, и с другой стороны.

Все более взрывоопасной становилась ситуация в городах. Не хватало продовольствия, топлива. К 1921 г. оказались практически исчерпанными запасы металла, мануфактуры, топлива, промыш­ленного сырья, оставшиеся с 1917 года. Объем промышленной продукции составил в 1920 г. 14,8 % от довоенного уровня. Особен­но тяжелое положение сложилось в крупных промышленных цен­трах, и прежде всего в Москве и Петрограде. Были сокращены выдачи хлеба, в феврале 1921 г. объявлено о закрытии многих круп­ных заводов, в том числе Путиловского, Сестрорецкого, «Тре­угольника». Тысячи рабочих оказались выброшенными на улицу. Социальная атмосфера накалялась. На Петроградском трубочном заводе рабочие на собрании приняли резолюцию с требованием пе­рехода к народовластию. Начались забастовки. Заволновалась ар­мия. В ответ в городе было введено военное положение.

Настоящим обвалом для властей стало восстание матросов в военно-морской базе — Кронштадте в марте 1921 года. Кронш­тадтские моряки, являвшиеся опорой большевиков в октябре 1917 года, со временем поняли, что советская власть оказалась лишь ширмой, декорацией и по существу была подменена властью пар­тийной, а идеалы, за которые они боролись, преданы забвению. «Источником напряженного состояния, — писал неизвестный автор из Кронштадта в Совнарком еще в сентябре 1920 года, — являются письма со всех концов России, из которых (моряки В.А.) видят, как несправедливо в деревнях грабят их семьи... И уже, как из­вестно, их лозунг таков: «Мы умеем поддерживать власть и суме­ем ее стереть!»58

Выступление кронштадтцев было отчаянной попыткой ос­тановить коммунистический беспредел. Их требования, изло­женные в резолюции общего собрания матросов линейных ко­раблей 1 марта 1921 г. на Якорной площади Кронштадта, перекли­кались с требованиями восставших крестьян и сводились к сле­дующим пунктам: если нынешние Советы не выражают волю рабо­чих и крестьян, немедленно провести перевыборы Советов тайным голосованием; дать свободу слова и печати для рабочих и крестьян; освободить всех политических заключенных социалистических партий, а также всех рабочих и крестьян, красноармейцев и матро­сов, заключенных в связи с рабочими и крестьянскими движения­ми; упразднить всякие политотделы, так как ни одна партия не мо­жет пользоваться привилегиями для пропаганды своих идей и по­лучать от государства средства для этой цели; немедленно снять все заградительные отряды; упразднить коммунистические боевые отряды во всех воинских частях; отменить все преимущества ком­мунистов; дать полное право действия крестьянам над своей зем­лей, разрешить свободные кустарные промыслы. «Решительный момент настал, — призывал революционный комитет линейного ко­рабля «Севастополь» 4 марта, — сама судьба поставила нас против той власти, которая, пользуясь Вашим именем, в продолжении трехлет брала Ваши жизни, лишала Вас благосостояния, грабила Ваши деревни, бросала в тюрьмы и казнила десятки тысяч русских людей и отнимала то, ради чего свершилась Февральская революция, от­нимала все свободы. В этот момент нет колебаний, нет сомнений... Знайте, граждане матросы, что вся многострадальная, измученная и истерзанная Россия с вами».59

Моряки Кронштадта поднялись не против Советов, а против монополии большевиков на политическую власть, за вос­становление попранных прав и свобод, провозглашенных рево­люцией. Правительство объявило выступление кронштадтцев бело­гвардейским мятежом и бросило на его подавление огромные силы.

Почти вся Россия вздыбилась против утвердившегося режи­ма. Причины этого массового движения коренились в разру­шительных свойствах свирепой продовольственной разверстки, непомерных многочисленных трудовых повинностей крестьян и неограниченным ничем и никем насилием властей. Главный боль­шевистский историк М.Н. Покровский, по горячим следам собы­тий, писал в 1922 г.: «Центр РСФСР был охвачен сплошным коль­цом крестьянских восстаний от приднепровского Махно до при­волжского Антонова».60

На подавление этих и других повстанческих очагов были брошены уже не карательные отряды, как это было при Временном правительстве, а целые армии. На восставших обрушились самые жестокие кары вплоть до применения артиллерии, бронепоездов и аэропланов. Реализовывались указания Председателя правительст­ва Владимира Ленина о подавлении «кулаков-кровопийц» «образ­цово беспощадно» и приказы Председателя Реввоенсовета Льва Троцкого пройтись «по спине украинского кулачества горячим утюгом», подавить кронштадтский мятеж «железной рукой».61 М. Тухачевский, руководивший расправой над тамбовскими крестья­нами, не остановился даже перед использованием газов. Но и эти акции оказались недостаточными. Комиссар главного управления водного транспорта Гразкин, побывавший в декабре 1920 г. в Ки­рилловском уезде Вологодской губернии, с большой тревогой пре­дупреждал Центр: «Если до весны никаких решительных шагов... не предпримем, то можем оказаться перед попыткой крестьянского реванша».62

Перед большевиками встала жесткая дилемма: либо вызвать на себя обвал общероссийской крестьянской войны, либо временно отказаться от своих узкопартийных иллюзий. В страхе перед всероссийской «Вандеей» ленинское руководство выбрало второй путь — перешло к Новой экономической политике, отменившей продраз­верстку, разрешившей частную торговлю и предпринимательство. Новая экономическая политика была фактически вырвана у власти восставшим народом. Ленин был вынужден признать, что кресть­янские восстания, продолжение мер «военного коммунизма» «оз­начали бы, наверняка, крах Советской власти и диктатуры пролета­риата».63

 

ПРИМЕЧАНИЯ

1. КПСС в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК. Ч. 1. Издание седьмое. М., 1953. С. 479, 487, 488.

2. Ленин В.И. Неизвестные документы.  1891 — 1922. М., 2000. С. 320-321.

3. Известия наркомпрода 1920 г. № 1 — 2. С. 50.

4. ЦАОДМ. Ф. 1588. Оп. 1. Д. 37. Л. 8.

5. Государственный архив Пензенской области. Ф. Р-9. Оп.  1. Д. 340, Л.125.

6. Систематический сборник декретов и распоряжений правительства по продовольственному делу. Книга 5. М., 1921. С. 534.

7. Андреев В.М. Под знаменем пролетариата. Трудовое крестьянство в годы гражданской войны. М., 1981. С. 78.

8. Центральный государственный архив Московской области (далее ЦГАМО). Ф. 7135. Оп. 1. Д. 2. Л. 70.

9. Стрижков Ю.К. Продовольственные отряды в годы гражданской войны и иностранной интервенции. 1917 — 1921. М, 1973 С. 266.

10. Государственный архив Тамбовской области. Ф. 1236. Оп. 1. Д. 781. Л. 1; Д. 765. Л. 34, 35; ГАПО Ф. Р-9. Оп. 1. Д. 274. Л. 22.

11. РГВА. Ф. 25883. Оп. 4. Д. 57. Л. 143.

12. Трудовая неделя. Сергиев Посад. 1919. 9 июня.

1З. Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 51. С. 451-452; Т. 52. С. 45, 357.

14. ЦАОДМ. Ф. 1654. Оп. 1. Д. 5. Л. 3.

15. История СССР. № 6. 1990. С. 102.

16. Стрижков Ю.К. Указ. соч. С. 212, 298.

17. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 65. Д. 298. Л. 20; Д. 489. ЛЛ. 254-256.

18. Государственный архив Рязанской области. Отдел документов пар­тийных и молодежных организаций (далее ГАРООДПМО). Ф.1. Оп.ГД. 264.Л.ЗЗ.г

19. Известия Тверского губернского исполнительного комитета Совета рабочих, крестьянских и красноармейских депутатов. 15 января 1919г.

20. Письма во власть. 1917 — 1927. Заявления, жалобы, доносы, письма в го­сударственные структуры и большевистским вождям. М, 1998. С. 173.

21. Там же. С. 247-248.

22. Там же. С. 246, 188,242.

22.а РГАСПИ. Ф. 17. Оп.65. д.489. Л.318.

23. Гепферт В.П. Указ. соч., С. 37; РГАЭ.Ф. 478. Оп. 9. Д. 28. Л. 108; Восьмой Всероссийский съезд Советов рабочих, крестьянских, красноармейских, казачьих депутатов. 22-29 декабря 1920 г. М., 1920. С. 146.

24. Третье Всероссийское продовольственное совещание. М, 1921. С.31; Шелест П. Судьба ходока. Изд. 2. М, 1973. С. 10.

25. РГАЭ. Ф. 478. Оп. 9. Д. 28. Л. 108.

26. Поляков Ю.А. Указ, соч., С. 71; Гордеев Г.С. Указ, соч., С. 129; Ан­дреев В.А.  Основные элементы крестьянского хозяйства в  1916, 1920 и 1924 гг. Костром. 1924, С. 9; РГАЭ. Ф. 478. Оп. 29. Д. 14а. Л. 3, 4; Сельское хозяйство (М)., 1922, № 9-10, С. 5. 31.

27. Кириллов И.А. Указ, соч.. С. 163; РГАЭ Ф. 478. Оп. 17. Л. 142. Л.З.

28. Продовольствие и революция. М., 1923. № 5 — 6. С. 54.

29. Теодорович И. О государственном регулировании крестьянского хо­зяйства. Речь на заседании фракции РКП (б) VIII съезда Советов. М. 1921. С. 7.

30. Обзор сельского хозяйства Пензенской губернии. Ч. 1. Пенза. 1922. С. XII; Деревня на новых путях. Андреевская волость Костромской губернии и уезда. (Материалы обследования). Кострома. 1925. С. 42.

31. Сельское хозяйство. М., 1922. № 9-10. С. 5; Опыт монографического описания дер. Курово Дмитровского уезда. М., 1923. С, 10.

32. Вестник Московского областного союза кооперативных объедине­ний. 1919. №3-4. С. 7.

33. Статистический ежегодник 1918-1920 гг. Т. VHI. Вып. 2. М., 1922. С. 113; История социалистической экономики СССР. Т. 1. М., 1976. С. 305.

34. ГАРООДПМО. Ф. 1. Оп. 1. Д. 97. Л. 35, 36; РГАЭ. Ф. 478. Оп 9. Д. 28. Л. 108.

35. См. Ленинский сборник. Т. 34. С. 376-377; Т. 35. С. 145-146.

36. Труды сельскохозяйственной секции института экономических ис­следований Народного Комиссариата финансов. Т.1. Петроград. 1921. С. 6.

37. Гордеев Г.С. Сельское хозяйство в войне и революции. М.-Л. 1925. С. 121; РГАЭ. Ф. 478. Оп. 29. Д. 14а. Л. 5-7; РГАСПИ. Ф. 17. Oп. 65. Д. 489. Л. 18.

38. Ленин В.И. Полн. Собр. соч. Т. 42. С. 147. 39.Там же. С. 145.

40. Там же. С. 158.

41. Восьмой Всероссийский   съезд Советов рабочих, крестьянских, красноармейских и казачьих депутатов. Стенографич. отчет. М.,1921. С. 42.

42. См. Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 42. С. 145, 147.

43. Павлюченков С. А. Военный коммунизм в России: власть и массы. М., 1997. С.136.

44. ЦАОДМ. Ф.2. Оп.9. Д.48. Л.13.

45. Вопросы истории. № 1. 1992. С.28.

46. Крестьянское восстание в Тамбовской губернии в 1919—1921 гг. «Антоновщина». Документы и материалы. Тамбов. 1994. С.79 — 80.

47. Судьбы российского крестьянства. М.,1996. С.125.

48. Советская деревня глазами ВЧК — ОГПУ — НКВД... С.279.

49. Там же. С.281.

50. На страже. Боевые действия Красной Армии в Воронежской гу­бернии. Воронеж. 1928. С.71, 72, 73, 85.

51. Френкин Михаил. Трагедия крестьянских восстаний в России 1918-1921 г. Иерусалим. 1987. С.122, 123; Газета «Труд». 7 февраля 1991; Вопросы истории № 6. 1998. С. 54.

52. Вопросы истории № 6. 1998. С.55,56.

53. Корушин Т.Д. Дни революции и советского строительства в Ишимском округе (1917 — 1926 г.). г. Ишим, Уральской области. 1926. С.58 — 59.

54. Там же. С.60-61.

55. Корушин Т.Д. Указ. соч. С.50; Вопросы истории № 6. 1998. С.61.

56. Вопросы истории № 6. 1998. С.54.

57. Гражданская война и военная интервенция в СССР. М., 1983. С.54.

58. Письма во власть 1917-1927. Указ. соч. С.205.

59. Вопросы истории. № 4. 1994. С. 16, 17. 19.

60. Покровский М.Н. Контрреволюция за 4 года. М.,1992 С.5, 6.

61. Дмитрий Волкогонов. Троцкий. М.,1992. С.288,298,220.

62. Генкина Э.Б. Государственная деятельность В.И. Ленина (1921-1923 гг.). М„ 1969. С.81.

63. Ленин В.И. Полн. собр. Соч. Т.43. С.30.

 

 



Обновлено 27.05.2011 08:44
 
 

Исторический журнал Наследие предков

Фоторепортажи

Фоторепортаж с концерта в католическом костеле на Малой Грузинской улице

cost

 
Фоторепортаж с фестиваля «НОВЫЙ ЗВУК-2»

otkr

 
Фоторепортаж с фестиваля НОВЫЙ ЗВУК. ШАГ ПЕРВЫЙ

otkr

 
Яндекс.Метрика

Rambler's Top100