Home Книги Русь-Росия-Московия: от хакана до государя. Культурогенез средневекового общества Центральной России - Глава 4. XII-XV вв. Удельный цикл развития культуры Центральной России

Книги

Русь-Росия-Московия: от хакана до государя. Культурогенез средневекового общества Центральной России

ББК63.3(2)4+71 А 88

Печатается по решению редакционно-издательского совета Курского государственного университета

Рецензенты: Л.М. Мосолова, доктор искусствоведения, профессор РГПУ им. А.И. Герцена; З.Д. Ильина, доктор исторических наук, профессор КСХА

А 88 Арцыбашева Т.Н. Русь-Росия-Московия: от хакана до го­сударя: Культурогенез средневекового общества Центральной Рос­сии. - Курск: Изд-во Курск, гос. ун-та, 2003. -193 с.

ISBN 5-88313-398-3

Книга представляет собой монографическое исследование этно­культурного и социально-государственного становления Руси-России, происходившего в эпоху средневековья в центре Восточно-Европейской равнины - в пределах нынешней территории Централь­ной России. Автор особое внимание уделяет основным этапам фор­мирования историко-культурного пространства, факторам и циклам культурогенеза, особенностям генезиса этнической структуры и типа ментальности, характеру и вектору развития хозяйственно-экономической и социально-религиозной жизни, процессам духовно-художественного созревания региональной отечественной культуры в самый значимый период ее самоопределения.

Издание предназначено преподавателям, студентам и учащимся профессиональных и общеобразовательных учебных заведений, краеведам, историкам, культурологам и массовому читателю, инте­ресующемуся историей и культурой Отечества. На первой странице обложки - коллаж с использованием прославлен­ных русских святынь: Владимирской, Смоленской, Рязанской, Федоровской и Курской Богородичных икон.

На последней странице обложки - миниа­тюра лицевого летописного свода XVI в. (том Остермановский П., л.58 об.): «Войско князя Дмитрия выезжает тремя восточными воротами Кремля на битву с ордой Мамая».

© Арцыбашева Т.Н., 2003

© Курский государственный университет, 2003

 

Русь-Росия-Московия: от хакана до государя. Культурогенез средневекового общества Центральной России

Журнал «Ориентация»

Полезные ссылки


Северная Корея

Русь-Росия-Московия: от хакана до государя. Культурогенез средневекового общества Центральной России - Глава 4. XII-XV вв. Удельный цикл развития культуры Центральной России PDF Печать E-mail
Автор: Т.Н. Арцыбашева   
28.05.2011 08:42
Индекс материала
Русь-Росия-Московия: от хакана до государя. Культурогенез средневекового общества Центральной России
Глава 1. Историография культурологического изучения Центрального региона России
Глава 2. Природные, социально-хозяйственные и геополитиче­ские факторы культурогенеза средневековой Центральной России
Глава 3. Раннесредневековый и Киевский циклы культурогенеза Центральной России
Глава 4. XII-XV вв. Удельный цикл развития культуры Центральной России
Глава 5. Культура Центральной России в эпоху зрелого Средневековья
Заключение
Все страницы

Глава 4. XII-XV вв. Удельный цикл развития культуры Центральной России

О светло светлая и украсно украшена земля Русьиая! И многыми красотами удивлена eсиu: озеры многими удивлена eси, реками и кладязьми, месточестьными горами, крутыми холмами, высокими дубравоми, чистыми польми, дивными зверьми, различны­ми птицами, бещислеными городы, великыми селы, дивными винограды обителными, домы церковьными, и князьми грозными, боярами честными, вельможами многими. Всего eси исполнена земля Руськая, о правоверьная вера христианьская!

Митрополит Кирилл, середина XIII в.



Причины политического распада и основы социально-культурного единства С XI века заметно активизировалось хозяйственно-экономическое, социально-культурное и административно-управленческое развитие освоенной территории Центральной Рос­сии. С разной степенью интенсивности ширились промысловые и земледельческие зоны, возникали торгово-ремесленные и княжеско-административные городские центры, шла кристаллизация само­стоятельных земель: Северской, Смоленской, Рязанско-Муромской, Владимиро-Суздальской. Этот разворачивающийся на фоне всеоб­щей христианизации, обеспеченный95 идейно, политически и законо­дательно процесс первоначально отражал усиление стольных горо­дов и экономическую стабилизацию формирующихся Юго-Восточного, Северо-Восточного и Северо-Западного микрорегионов Киевской Руси. Однако изменение в конце XI-XII вв. евразийского геополитического и торгово-коммуникационного баланса, усиливаю­щееся давление Степи, и сдвиг полюса славяно-русской этно-генетической и социально-культурной активности с юга на север по­колебали державный порядок и активизировали центробежные силы, вызвав цепную реакцию распада96 образовавшейся под эгидой Кие­ва целостности. При этом явная дезинтеграция, проявившаяся в междоусобицах князей, касалась «лишь внутренних переделов в рамках единого политического образования, понимавшегося как Рус­ская земля в широком смысле» [19, 102].

Объединенная властью великого кагана - князя светлого терри­тория начала дробиться с наиболее плотно заселенного, сотрясае­мого половецкими набегами лесостепного юга, образуя ряд само­стоятельных, не подчиняющихся столице земель. Сначала намеча­ются контуры Черниговского, Вщижского, Стародубского, Новгород-Северского, Путивльского и Курского княжений На рубеже XIII века множество мелких княжеских уделов возникают в Черниговской и Муромо-Рязанской земле: Черниговский, Брянский, Глухово-Новосильский, Карачевский, Тарусский, Трубчевский, Козельский, Рыльский, Муромский, Рязанский, Пронский, Коломенский. Чуть поз­же (после смерти владимирского князя Всеволода Большое Гнездо в 1212 г.) появляются самостоятельные Ростовское, Владимиро-Суздальское, Переяславль-Залесское, Юрьев-Польское, Московское, Стародубское, Тверское княжения. Единое государство превращает­ся в конфедерацию полузависимых, слабо связанных между собой территорий, правители которых стремятся всеми способами под­черкнуть свой суверенитет, не гнушаясь разбоя и военного противо­борства.

Усиливающаяся роль отдельных, считавшихся ранее перифе­рийными земель и городов и прогрессирующее дробление государ­ства, приводившее к большей уязвимости от внешних врагов, - про­цесс закономерный и далеко не однозначный. В первую очередь он отражал особенности концентрации и степень консолидации разно­племенного населения, трансформацию этнической системы и не­стабильность геополитической ситуации. Нарастающая с 1061 г. ак­тивность Степи, чью агрессию не могли сдержать мощные оборони­тельные сооружения (крепости и земляные валы, упоминаемые в фольклоре как «змиевы») южной и юго-восточной границ, усилила миграционные передвижения.

Под давлением кочевников население из Днепровского Левобе­режья и Среднего Поднепровья начало перетекать сначала в Черни­говскую, затем в Муромо-Рязанскую и Владимиро-Суздальскую зем­ли. Пустели юго-западные лесостепные районы Центральной России - заметно прибывало население ее северных лесных пределов. В XIII веке на всем пространстве восточнославянского заселения про­должали существовать единая материальная культура (с местными вариантами), язык и история, поддерживаемые единством церковной организации, однако все явственнее проявлялись тенденции регио­нального обособления сформировавшихся в результате зонального межплеменного и межэтнического синтеза новых этнических образо­ваний. По периметру освоенных славянами территорий возникали княжеские центры, уделам которых соответствовали различные эт­носы  и  субэтносы. Их  взаимная  отчужденность, доходящее до столкновений соперничество знати, развитие служилого землевла­дения и осаживание на земле челяди, захват смердов и работоргов­ля - лишь отражение внутренних центробежных процессов.


Направление миграций и степень «размежевания» отчасти обу­славливала и сложившаяся форма наследования княжеских «сто­лов» - «родовое княжеское право», с его принципом лествичного восхождения к главному «столу» и полукочевым образом жизни. «В XI веке власть единой династии Рюриковичей была условием един­ства Русской земли, а раздача городов и «волостей» наследникам Владимира и Ярослава Мудрого, когда каждый князь «свою отчину держит», неизбежно вела к усобицам» [41, 131]. Стремление обрес­ти родовое гнездо и усиливающаяся тяга князей к «самодержавству» и супрематии (семейному наследию), локализация наследственных (своих) земель и возрастающая враждебность к другим (чужим)98 вы­звали последовательное обрушение сложившейся социально-политической структуры.

Значительную, если не решающую роль в обвальном делении Руси на бесконечный ряд княжеств и уделов сыграло появление ча­стной собственности на землю99, в новых условиях становившуюся стабильным источником богатства и власти. Это подтверждается, в частности, тем, что там, где удельное дробление (Ростово-Суздальская земля) проходило волнообразно и волей сильного кня­зя100 случалось объединение, сопровождавшееся экспроприацией уделов оппозиционно настроенной знати, а значит, увеличением княжеского домена, росло население, расцветали сельское хозяйст­во и ремесла, прекращались внутренние междоусобицы и внешние нападения, возникали централизационные монархические тенден­ции. Князья, опиравшиеся на значительные земельные богатства, могли диктовать свою волю Киеву, Смоленску или Рязани, тем более мелким князьям-держателям.

В домонгольское время на Руси не успела сложиться система, основанная на феодах - наследственных земельных владениях, по­жалованных сеньором на условиях несения военной службы, уча­стия в административном управлении и суде. Практически до XIV ве­ка сеньориально-вассальные связи существовали в патриархальной форме личных отношений: бояре и дружинники служили князю не столько за земельные дарения, сколько за долю в захваченной до­быче, оружие, коней и пиры, которые князь задавал своим соратни­кам [11, 47].

Бояре были одновременно и феодалами-землевладельцами, и представителями государственной власти: посадскими, тысяцкими, данщиками, вирщиками и т.п., получая «за службу» определенный «корм» и деля наряду с князьями государственные доходы. Концен­трируясь в городских центрах и выезжая оттуда во все концы княже­ства для исполнения административных функций, «ставленники» надолго оседали на местах, укрепляя связи с конкретной территори­ей. С упорядочиванием во вновь образованных княжествах «строя земельного» многие «службы» обрастали традициями; государст­венные интересы сплетались с личными, со временем в них раство­ряясь; множилась собственная боярская вотчина. Усиление местных феодалов и их вполне понятное стремление добиться непосредст­венного участия в государственном управлении - не последняя при­чина политического распада Киевской державы.

Однако административно-территориальное дробление в ситуа­ции функционирования единой культурной системы, возникновения новых культурных форм и модернизации сложившейся социальной структуры, ослабления патриархальных и установления адекватных времени сословно-общинных отношений - закономерный и прогрес­сивный шаг к «гармонизации политической организации общества с экономической и социальной реальностью эпохи» [11, 56]. В изматы­вающих условиях постоянного натиска с юга, отсутствия реальной основы старейшинства великого князя и огромной, слабо заселенной и мало освоенной территории полицентрализация способствовала нарастающей концентрации сил в микрорегионах, высвобождению творческой энергии и активизации этнических, культурных и цивилизационных процессов на локальном уровне. Прочность удельной власти обеспечивала должную стабильность, необходимую для ук­репления местного земледельческого и ремесленного хозяйства, усиления городов и установления местных рынков, стягивания соци­альных пространств, в которых политические интересы отдельных княжеских ветвей сливались с экономическими интересами город­ской верхушки.

Полицентричная система связанных культурно, религиозно и династически, но независимых княжеств, способствовала «урбанизационному рассвету». Бояре были заинтересованы в развитии го­родов как субъектов торгово-экономических отношений и админист­ративных центров окрестных земель, потому усиление внутренних усобиц сочеталось с ростом межрегиональных связей, базирующих­ся, в первую очередь, на мирном взаимодействии относительно рав­ноценных партнеров-соперников. В противовес княжеской102 усили­валась власть городов в лице вечевых собраний и их выборных представителей. Как писал в свое время В.М. Соловьев, «вследст­вие родовых княжеских отношений, перемещений и усобиц власть княжеская являлась чем-то непостоянным, изменяющимся, и во сколько она ослабела через это, во столько выиграло значение старшего города и волости, которые представляли власть постоян­ную» [32, 23].

Всеобщего раскола не произошло в связи с преобладающим славянским ядром и глубокими корнями народной колонизации, ставшей наряду с внутренними миграциями социально-хозяйственной базой культурного единства новой Руси. Старая Ки­евская Русь, взаимоотношения в которой регулировались уставами и грамотами и касались «в первую очередь характера обложения да­нью и ее распределения» [41, 122], не создав фундамента политиче­ского единства, завещала прочные связи единства земского. Для ак­тивно перемещавшегося населения значимым фактором оказались землячества, сохранявшие локальные традиции и укреплявшие мик­рорегиональные связи. Трансляция привычных ценностей на новые пространства, их дополнение местными традициями и верованиями находящихся на разных стадиях развития автохтонных народов, вы­работка адаптивного механизма приспособления к незнакомым ус­ловиям природы и ландшафта, быту и характеру населения, насаж­дали этническую и религиозную терпимость как базовое качество становящегося народного характера и менталитета формирующейся культуры. Смешение локальных особенностей на основе единой, крепнущей веры подспудно взращивали ту этнокультурную целост­ность, что много позже назовется «великорусским племенем». Мощ­нейшим созидательным потенциалом обладала и обеспечиваемая этнической неоднородностью и ландшафтно-географическим разно­образием культурная вариативность. В этом смысле стоит вспомнить постулат НАБердяева: «Творчество ценностей духовной культуры совсем не пропорционально государственной и экономической силе первенствующих стран» [4, 275].

Особую роль сыграло также то, что в период децентрализации ценности духовной культуры, накопленные Киевским государством на социальных верхах, начинают проникать в глубь народной массы, прививая ей новые формы быта, хозяйства, права, религии. Право­славная вера оставалась связующей нитью, а христианская церковь -единственной реальной силой, противостоящей распаду Руси, хотя и она отражала локальное политическое «многомирие». Особенно ярко зависимость епископатов от светской власти проявилась в ор­ганизации местных пантеонов святых и борьбе удельных столиц за святительский стол.

Долгое время все пространство Руси составляло одну митропо­лию, при том, что епископские кафедры открывались в удельных го­родах. Греческое происхождение первых митрополитов киевской эпохи в известной мере ограждало церковь от неправомерного вме­шательства в ее внутренние дела княжеской власти, закрепив за ней относительный суверенитет. После начала дробления Русской зем­ли на уделы независимые от князей митрополиты оставались средо­точием и символом единства Руси, являясь в удельных усобицах миротворцами и гарантами соблюдения княжеских договоров. «На рубеже XII-XIII вв., когда обеспечение материального содержания храмов и других церковных учреждений, кроме государства, легло на широкий круг лиц - основателей храмов, выделявших для них деся­тину из продуктов собственного хозяйства» [38, 38], возникла ситуа­ция «личной»103 зависимости епископатов. Епископы часто оказыва­лись «ставлеными» или «ставленниками»104, а крупные феодалы на­чали во множестве заводить домовые церкви105, чем, собственно, и объясняется фантастическое, по современным представлениям, число упоминаемых в летописях храмов.

Сформировалась и так называемая «мирская церковь» (Н.П. Павлов-Сильванский), тесно связанная с сельским самоуправ­лением: строившая храмы и закупавшая необходимую утварь и кни­ги, нанимавшая на службу священников и формировавшая церков­ный притч, хранившая общественную казну и исполнявшая админи­стративные обязанности. Церковноприходскими функциями были наделены и отдельные сельские общины, имевшие свои церковные постройки и свой причт, и волостные организации нескольких общин, относящиеся к общему церковному приходу, что усиливало их зави­симость от Церкви. Со временем централизация Церкви возрастала: приход все более сращивал гражданские и религиозные полномо­чия, адаптированные к насущным заботам и интересам обществен­но-экономической, правовой, семейно-бытовой жизни населения.

Монголо-татарские рейды 1237-1240  гг. разорили  большую часть Центральной России, степную - Курск106, Рыльск, Рязань - и наиболее христианизированный, культурный и обжитый центр Севе­ро-Восточной   Руси:   окрестности   Владимира,   Суздаля, Юрьева-Польского, Переяславля-Залеского, Ростова. Смоленск и земли к югу от Оки (в лесах по Воронежу и другим притокам Дона), где много позже обнаружилось русское население, избежали погрома. Однако самым значительным последствием монголо-татарского вмешатель­ства было разделение Киевской державы на северо-восточную и юго-западную части. Став объективной геополитической реально­стью вследствие «вторжения огромного клина монгольской армады в тело    русских земель» [23, 113] и совпав с религиозно-территориальными притязаниями католической Европы, оно не толь­ко расширило «пределы Евро-Азии» далеко на северо-запад, но и обусловило выбор цивилизационного пути каждой из отколовшихся частей Руси, сделав размежевание недавно тесно взаимодействую­щих территорий культурно необратимым на несколько столетий впе­ред.

Избиения и «поруха», подати107 и «ордынский выход» опус­тошили земли за Окой и Доном, на полторы тысячи километров отодвинув центр Русской земли и погнав население «на север - в Тверь, Коломну, Москву, Серпухов, Муром, другие города Залесья. Вместе с людьми «переместились» с окраин лесостепи и степи в лесную полосу» [10, 109] и локальные традиции, способствующие изменению сложившегося порядка. Выработанное в 1274 г. церков­ным собором по случаю поставления Серапиона во владимирские епископы «Правило Кирилла-митрополита» отметило в различных русских землях очень низкий уровень церковной службы и обрядово­сти. В частности, в нем сказано, что «в некоторых северорусских об­ластях в церковные праздники установился обычай «устраивать не­кие зрелища со свистом, криками и зовами; собирать отвратитель­ных пьяниц, чтобы сражаться дрекольем до самой смерти, а с уби­тых снимать одежду». Священники до и после Пасхи пили «без ме­ры», не совершали никакой церковной службы, даже не крестили младенцев. В святую субботу вечером устраивались ночные пляски, сопровождавшиеся оргиями и развратом: «и скверну деють в нощь святого воскресенья» [35, 175].

Упомянутый Собор положил начало изживанию «язычества» из церковной практики и активизации усилий Церкви на укрепление внутрицерковных порядков и христианского благочестия, затеяв большую работу по восстановлению и исправлению церковно-юридических сборников - Кормчей книги (Номоканон), вскоре поя­вившейся в Рязани (1284 г.), Новгороде (Софийская Кормчая), Моск­ве (Варсонофьевская или Чудовская Кормчая) - и, как предполагают исследователи, во Владимирской епископии. Параллельно (между 1276 и 1283 гг.) шло создание «Мерила праведного» - юридического руководства для гражданских судов. Кроме того что решения собора и последующие действия иерархов и образованных монахов сыграли неоценимую роль в сохранении книжных традиций, еще более зна­чимыми выработанные документы оказались в деле консолидации народа (М.Н. Тихомиров) на борьбу с татарами, стихийно вспыхнув­шую на Волге109 в конце XIII века. Сыграли объединяющую роль и земельные владения Церкви, связывающие воедино владельческие уделы крупных и мелких князей, установленный еще Феодосием Печерским принцип «послушания» светских правителей «духовным от­цам» и укрепившийся в XIV-XV вв. институт «церковного запреще­ния» серьезно ослаблявший княжеский суверенитет [5, 4].

Усилия Русской православной церкви, смена «вмещающего ландшафта», складывающаяся экономическая и политическая си­туация, формирующие новые властные, организационно-правовые и хозяйственные связи надлокального характера изменили общест­венные настроения и культурные тенденции. Растущее как противо­действие экспансии «крестоносцев Ливонского ордена» и «басурман агарян» чувство религиозной исключительности и «оседание» на земле формировали понимание принадлежности одному миру и од­ному корню110.

Поругание татарами родной земли оставило в православном сознании глубокий след. Показательно, что от икон XIII—XIV вв. дош­ли лишь небольшие иконы-пядницы111. И дело не только в том, что Русь утратила возможность строить громадные храмы и украшать их большими иконами, а в первую очередь в том, что теперь каждый хотел у себя в доме иметь святой образ. Освящались чудом явления Богородичных икон - Смоленской, Рязанской, Муромской, Федоров­ской, Владимирской, Боголюбской, Ярославской, Толгской, Курской, Путивльской и вверяемые Великой Заступнице земли удельных кня­зей. Наблюдалась активная реставрация старых и возведение новых церквей. На смену величественным княжеским соборам киевского периода христианизации в XIV-XV вв. пришли возводимые на сред­ства бояр, купеческих объединений и городских купцов «кончаковские храмы». Среди упоминаемых в текстах имен начали преобла­дать данные в честь святых иноков и исчезать двойные имена кня­зей. Отражает усиление всеобщего интереса к церковной жизни и возросшая популярность житий русских святителей и преподобных - Варлаама Хутынского, Аркадия Новгородского, Авраамия Смолен­ского, Исайи Ростовского, Игнатия Ростовского, Петра Московского, сопровождающаяся появлением их «житийных» икон. «В XII-XV вв. в значительной степени определился количественный и социальный состав русского канонизационного списка» [40, 58], представленного по преимуществу местночтимыми святыми, функции которых как стражей, хранителей и заступников ограничивались территориаль­ными рамками вотчины, монастыря и города.

На Руси расширение христианизации с самого начала шло по­средством утверждения епископских кафедр и основания монасты­рей. В XIII веке в Центральной России выделились Ростовская, Тверская, Рязанская и Сарская епархии. В XIV столетии к ним при­бавились Суздальская, Коломенская, Крутицкая, Владимирская, на­считывавшие в своих пределах около 100 монастырей. За XIV-XV вв. число монастырей, преимущественно «пустынных», увеличилось более чем в полтора раза в связи с подчинением иноязычных окра­ин, для христианизации которых заново составлялись сборники за­конов и особая Кормчая на основе «Русской Правды» [35, 264]. В Ростове, Ярославле, Костроме, Муроме и Рязани появилось 168 но­вых обителей, привлекавших мирских «новожителей»: крещенных или принимавших крещение земледельцев и промысловиков-крестьян. «...Сочетание материальных забот, включая обучение но­вейшим земледельческим технологиям, с внесением в жизнь, труд и быт нравственного начала формировало и сплачивало Русь кресть­янскую, трудовую, живущую по Божьим заветам» [37, 155].

Христианство прочно утверждалось на русской почве, переста­вая быть религией знати и городов и, широко укоренившись в кре­стьянской среде, все более становится народной религией, в том числе и благодаря скреплению с местным язычеством. В XIV веке на основе этого синтеза проявляются все элементы русского христиан­ства - православия. Пришло осознание христианской веры как ис­тинно русской, после исламизации Золотой Орды превратившее русское освободительное движение в «священную войну против вра­гов Христовых». «Именно монголам Русь обязана окончательному торжеству христианства в русском сознании, что можно интерпрети­ровать как концентрацию духовной энергии, рост национального са­мосознания и как идею единовластия, противостоящую полицентри­ческим установкам местных языческих культов» [14, 657].

Разворачивался новый, всенародный этап христианизации рус­ских земель. Теперь «святительскую функцию» приняли на себя мо­нахи-отшельники, пустынные монастыри которых становятся опор­ными пунктами крестьянской колонизации и цивилизации язычников-аборигенов. Их движение по незаселенным просторам есть движе­ние будущих сельских приходов. «Не всегда возможно указать, где которое из обоих движений шло впереди другого, где монахи влекли за собой крестьян, и где было наоборот, но очевидна связь <...> зна­чит, направление, по которому двигались пустынные монастыри, мо­гут служить показателем тех неведомых путей, по которым расходи­лось крестьянское население» [27, 21]. Колонии пустынножителей на окраинах Руси сомкнули церковную и народно-религиозную культуры. осуществляя взаимопроникновение и трансформацию их ценно­стей. Культ матушки-земли осветился культом Богородицы. По-новому предстало и народное ей служение: образ труженика-богомольца поднялся вровень с подвигом воина-защитника. Тема борьбы с плотью сменилась идеей «обожения» человека и одухо­творения им мира. Оставаясь центром социально-культурного и хо­зяйственного притяжения, христианские обители превращались в символический Небесный Град. «Через образ сакрума монастырская культура вводила крестьянский мир в новые цивилизационные пер­спективы. Посредством идеи служения миру она утверждала идеалы общественного и государственного служения» [14, 350]. «Крестьянизация» общества, в свою очередь, способствовала процессам уни­фикации региональных культур и установлению общерусской тради­ции аграрного общества с его идеалом «небесной общины» (общины равных) и городской мифологемой Града Небесного.

По окончании военных экспедиций татары стали укреплять свое господство учреждением опорных пунктов (баскачество) и переписи податного населения («Числа» 1257 и 1273 гг.). Возникла ситуация смешенных браков (русские князья и татарские царевны и княжны) и единичной христианизации татар (татарский царевич Петр, осевший в Ростове), что, как пишет М.Н. Тихомиров, усилило протест низов и разделило «русскую церковь на две враждующие группы» [35, 175]. Одна говорила о наказании «вавилонским пленом» и проповедовала смирение, публично призывая молить Бога о благополучии ордын­ского «царя». Другая обращалась к богатырской доблести и славе первых князей, ратовала за возрождение киевских традиций и борь­бу с татарским игом.

Воинственный дух и рыцарские навыки, согласно житийных и летописных текстов, были присущи духовным лицам с киевских вре­мен. Так, «владимирский епископ Стефан, прежде игумен Печерский, когда понадобилось, легко скакал на верховом коне» (Киево-Печерский патерик). Нет причин отказывать в доблести и многим другим представителям высшего духовенства, в большом количест­ве пополнявшегося отпрысками боярских и княжеских родов. Воин­ственностью отличались и отдельные бояре, и служилые люди, из чьей среды выходили воеводы княжеских полков, для многих из ко­торых «война была такой же профессией, как и для западных баро­нов. Переход от князя к князю, участие в битвах, засадах, воинских ловушках - необходимая черта жизни бояр, выведенных нашей ле­тописью» [34, 337]112.

Но среди политической сумятицы и унижений существования под диктатом внешней и чуждой власти креп «русский голос», росло осознание этнического и культурного единства, зрело чувство пре­емственности отчине предков. «В последний период монгольского владычества Орда ощущала постепенное превращение совокупного потенциала русских земель в равновеликую ей силу. Сохранение православной веры как духовного стержня обеспечило редкую в ис­торию непрерывность сохранения самостоятельности народа даже в рабстве. Через два столетия консолидации материального потен­циала дух и воля проявились в таком отпоре Мамаеву нашествию, который впервые можно охарактеризовать как общенациональный» [23, 113]. Эта воля, освященная Христовым светом скита ничем не примечательного Радонежа и личностью нового, воистину великого князя породила на Куликовом поле, ставшем началом и символом Новой Руси, новую общность - Росию (Россию). Так с XV столетия вслед за Византией называет себя Московская Русь.

Несмотря на дробление Средней Руси на ряд самостоятельных «полугосударств», ее определенное государственное единение, обеспечиваемое номинальным политическим главенством великого князя - киевского, затем владимирского и, наконец, московского, ни­когда не исчезало. На этом первоначально символическом фоне как отклик на общемировые (европейские в первую очередь) процессы и противовес вечевой традиции растет стремление к сакрализованной монархической власти. В массовом сознании князья становятся но­сителями патриотической идеи - воплотителями интересов своих земель и защитниками городов, о чем, в частности, свидетельствует культ Дмитрия Солунского, сложившийся в соперничающих Москов­ском и Тверском княжениях. Политическая раздробленность сохра­нившей население части Центральной России все активнее преодо­левается «княжеским единоначалием» - результатом «усвоения и развития институционального наследия, оставленного киевским пе­риодом» Северо-Восточной историко-географической области «Рус­ской земли» [29, 75], и всеобщей тенденции «абсолютной монархизации» на всем пространстве европейского континента от Атлантики до Урала.

В рамках удельного периода складываются те цивилизационные предпосылки и тот духовный и творческий потенциал, которые найдут воплощение в типе московской государственности и характере единой общерусской культуры периода позднего Средневековья.

Особенности сельских и городских поселений Долгое время имеющаяся в изобилии, но без обрабатывающего ее населения благодатная земля Центральной России не имела ценности. Повышение значимости земельной собственности и пре­обладание натурального хозяйства, заставившее многих бояр пре­вращать «свои условные временные владения в безусловные, с ко­торых не выплачивали никаких податей» [26, 216], и сосредоточение землевладения в руках служилого сословия привели к «осажива­нию» вербуемого, а в пору усобиц и захватываемого в соседних кня­жествах крестьянства, ставшего основой экономического развития новой Руси.

Привлекаемые князьями, боярами и монастырями, «садятся» мигранты на окраинах ранее заселенных «станов», основывая по протокам рек и лесным междуречьям преимущественно однодворные или малодворные, с комплексом жилых и хозяйственных по­строек и земельными и промысловыми угодьями поселения - дерев­ни113, селища, или, как они называются позже, починки, выселки, ху­тора. В некоторых княжествах и боярщинах, особенно крупных, были разные угодья: рыбные ловы, звериные и птичьи ловища, бортные ухожья и т.п. Землевладелец мог эксплуатировать их сам, при по­мощи своих холопов, или отдавал на тех или иных началах в поль­зование привлеченных трудников. Однако они не являлись типичны­ми или характерными и не изменяли основного строя земельных по­рядков. Большее или меньшее число угодий тянуло к боярскому уса-дищу, вокруг которого образовывался более крупный поселок, сель­цо или село, населенное не только крестьянами, но и «людьми», те. холопами разных служб [7, 67]. Таких поселений было абсолютное большинство; письменные источники XI—XIV вв. именуют их весями, погостами, селами114 и слободами. Из них именно село с его пашня­ми, бортями и другими угодьями на протяжении всей древнерусской истории было основным типом владельческого поселения, сосредо­тачивая в себе «всю жизнь» князей и бояр.

В удельное время в открытых (неукрепленных) сельских посе­лениях жила основная масса «укрывшегося за лесами» населения Центральной России. В XIII—XV вв. количество таковых стремитель­но увеличивалось за счет основания большого числа слобод115, по­средством которых князья «оживляли»116 - «окняживали», свои пус­тующие земли. Только князья, как единственные владельцы всех не­занятых пространств, могли их «ослобожать»: разрешать заселение и давать первожителям жалованные грамоты на различные «свобо­ды» от податей, достаточные, чтобы привлечь и «осадить» необхо­димое количество людей.

Князь «освобождал», т.е. разрешал тому или иному лицу или группе лиц сесть на его земле117, чтобы возделывать пашню и про­мышлять, ставить починки и деревни, обживаться в течение огово­ренного ряда лет и только затем платить устанавливаемые «дани». Такая княжеско-слободская форма колонизации, сложившаяся и от­жившая свое время в степной и лесостепной зоне Киевского госу­дарства, с XII века широко распространилась на всей территории Северо-Восточной Руси, где от берегов Белого моря до крайних по­селений на юге - в Белевском, Тульском, Одоевском, Рязанском, Епифановском и других уездах - появилось не менее 250 слобод [7, 203].

Те же князья, монастыри и частные лица заселяли свои пус­тующие земли и другими способами: сажали на земли рабов и полу-, свободных, призывали со стороны вольных людей, договариваясь с каждым в отдельности и давая ссуду на землю, но «только князья могли в широкой мере употребить... форму слободских поселений» [7, 18]. Т.е. слободы XIII-XV вв. явились специфической формой ко­лонизаторской деятельности удельных князей. Вплоть до середины XIV века княжеская колонизация во многом превосходила монастыр­скую, будучи чрезвычайно характерным118 явлением русского фео­дализма, роднившим его с западноевропейским119.

Процессы «окняжения» новых земель наряду с христианизаци­ей,   характером   географической  защищенности   и   направлением внешнего нажима (половцы, литовцы) определяли векторы внутрен­них миграций и интенсивность колонизации Русской земли. Южно­русские названия (Звенигород, Галич, Стародуб.) ряда средневеко­вых поселений Суздальщины, так же как «северские» московских или полоцкие смоленских, куда в поисках защиты и покоя перетекало население с подвергавшейся литовским нападениям120 Черниговской и Полоцкой земель, красноречиво отражают этапы и пути миграци­онных потоков и «землеустроительную» активность удельных кня­зей.

В XII - начале XIII века в Центральном регионе втрое увеличи­лось число малых (площадью до 1 га) укрепленных поселений, большинство из которых, судя по археологическим данным, явля­лись феодальными усадьбами-замками121 - княжескими дворами, служившими административно-фискальными центрами волостей и погостов. Впоследствии некоторые из них, даже не будучи постоян­ными резиденциями, но в силу складывающихся обстоятельств об­растая посадами, ремесленными дворами и концентрами укрепле­ний, превратились в городки и города. В таких случаях название го­рода сохраняло имя князя-владетеля и имело притяжательную форму122. Таковы, например, Ярославль (подразумевается «Ярославль-город» - город Ярослава), Вщиж, Володимерь, Изяславль, Ростиславль, Ольгов, Малин, Борисов, Михайлов, Глебль и десятки123 дру­гих русских «малых городов» Центральной России XI-XIII вв.

Тогда же, но сразу как крупные городские поселения, удельными князьями были основаны Мстиславль, Ростиславль, Добрянск, Трубчевск, Дмитров, Серенск, Переяславль Рязанский и др. Концентра­ция и число таких городов показывает как степень заселенности и интенсивность освоения локальной территории, так и необходимость ее обороны, силу личности и хозяйственную распорядительность владетельного князя. Юрий Долгорукий, например, в период недол­гого своего княжения (1155-1157 гг.) основал Москву, Дмитров, Во­локоламск, Серпухов, Коломну, Звенигород, Рузу, Вышгород, Коснятин, Кидекшу, Зарайск, Юрьев Польский, Переславль Залесский, Ко­строму, Городец'24 Волжский (на месте селения Малый Китеж, он же Радилов); в лесах за реками Узолой и Керженцем после разорения камскими болгарами Ярославля (1152 г.) - город Большой Китеж.

Однако историко-археологические материалы свидетельствуют, что в Ростово-Суздальском княжестве укрепленные поселения встречаются в значительно меньшем числе, тогда как наибольшая концентрация древнерусских городищ со слоями X-XVI вв. наблюда­ется на Смоленщине и в Рязанской земле (74 малых города) [30, 143]. Известно, что большинство древних городов Северо-Западной Руси возникли на речных магистралях в пору усиления смоленских князей, связанного с возросшим международным значением торгово­го Днепро-Двинского пути. Документ, фиксирующий «погородье» (особую, выплачиваемую епископии подать крупных городов), свиде­тельствует, что на рубеже XII-XIII вв. на Смоленщине было не менее 13 городов. В Уставной грамоте смоленского князя Ростислава Мстиславича названо около 50 населенных пунктов, среди которых древнейшие Смоленск, Торопец, Вержавск, Жижец, Орша, Копыс и новые - Ростислав, Сожа, Елна, Мстиславль, Изяславль, Кричев, Лучин, Пацинь (впервые названы в документе 1137 г.), строящиеся главным образом на южной окраине Смоленского княжества. С XIII столетия упоминается Можайск на восточных рубежах Смоленской земли.

Среди городов выделялись125 политико-административно-правовые, являющиеся средоточием властных структур; военные с их значением городов-крепостей и особой стратегической ролью в южном лесостепном пограничье; культурные, с включением как ре­лигиозных, так и светских начал; ремесленно-торгово-коммуникационные, расположенные на главных путях сообщения и поддерживающие международные связи и межтерриториальные контакты сначала между отдельными землями Киевской Руси, а позднее - удельными княжениями. Объединяла города достаточно устойчивая, иерархическая126, традиционно сложившаяся и юриди­чески оформленная (А.В. Куза) система взаимоотношений, в которой старшим городам-столицам подчинялись несшие особые «город­ские» повинности малые или младшие города-пригороды. «Сами го­рода как центры самоорганизации наиболее активной части населе­ния и первые ростки феодального землевладения упорядочивают социальное пространство» [14, 269].

Соответственно функциям и собственной истории городские по­селения отличались масштабами, рядом специфических черт и не­повторимой индивидуальностью. Помимо значения, их рознили сис­темы фортификаций и топография, количество и плотность населе­ния, преобладание тех или иных сословий в социальной стратифи­кации, архитектурные и художественные особенности.

Разветвленная планировка крупнейших древнерусских городов X-XIV вв. складывалась в процессе роста городской территории, ор­ганически объединяя несколько укрепленных частей с открытыми, часто расположенными у реки, посадами (концами). Наиболее важ­ные столичные города Руси127, каждый из которых одновременно яв­лялся и княжеской резиденцией, в XIII веке были обнесены мощными и сложными системами укреплений, причем, как утверждают архео­логи, их общая площадь (вместе с открытыми посадами) достигала 100 га, тогда как защищенная везде превышала 40 га, и в каждом было от трех (Рязань) до нескольких десятков (Смоленск) каменных церквей, от 20 до 45 тыс. жителей. Подступы к ним прикрывали мел­кие укрепленные поселения с достигающей 1-1,5 тыс. минимальной численностью населения [36, 54].

Б.А. Рыбаков, обобщая опыт многолетних работ, сделал вывод, что типичным для средневекового русского города было сочетание крепости, дворов феодалов, ремесленного посада, торговой площа­ди, комплекса административных зданий и храмов. Княжеский город отличали масштабы и наличие двух укрепленных частей - детинца и окольного города с примыкающими к валу монастырями и околица­ми-посадами, тянувшимися одной-двумя вытянутыми вдоль реки улицами, пересекаемыми поперечными магистралями. Детинцы служили не только местом жительства феодальной аристократии, но и являлись общегородской цитаделью, за стенами которой часто размещалась официальная резиденция светских и духовных вла­стей.

Характерной для древнейших городов Руси (X-XIV вв.) линейно-поперечной планировке улиц способствовали несколько факторов. Во-первых, роль организующего начала плановой структуры играла река, вдоль берегов которой развивалась городская застройка. Во-вторых, уже на раннем этапе истории в этих городах сложилось не­сколько общественно-политических и административно-хозяйственных центров. Материалы исследований Смоленска, Суз­даля и Рязани показывают, что всем им в домонгольское время были присущи все «городские» атрибуты, включая вечевое устройство, при котором каждый район (конец) города имел свой локальный ве­чевой центр.

В малых древнерусских городах связующим звеном служила улица, идущая по внутреннему периметру оборонительных сооруже­ний. По диаметру такой город пересекали еще одна-две улицы - в зависимости от количества въездных ворот. А они, как правило, бы­вали одни. Иногда устраивались дополнительные переулки, посред­ством которых все закрытые высоким забором городские дворы по­лучали свободный выход на улицу. Хуже известна система улиц ма­лых мысовых городов, часто расположенных в месте слиянии двух рек. Но именно среди таковых оказались будущие крупные центры позднего средневековья с радиально-кольцевой застройкой. Естест­венной точкой роста этих городов был детинец-кремль, зажатый в треугольнике между двумя водными преградами. В детинце или сра­зу под его стенами, на одной, довольно ограниченной площади раз­мещались и княжеский двор, и кафедральный собор, и торг. Рост го­родской территории на первых порах был возможен лишь в противо­положном от стрелки мыса направлении, и новые укрепления полу­кружьями своих валов закрывали вновь сформированные городские участки. Связь с центром осуществлялась по веерно расходившимся от кремля улицам-лучам. Со временем ветшавшие укрепления раз­бирались, а на их месте образовывались свободные от застройки проезды. Так складывалась радиально-кольцевая структура городов, подобных Москве.

В древнерусском городе не было четкого разделения на аристо­кратические и демократические кварталы: боярские родовые гнезда располагались вперемешку с кварталами рядовых горожан, что об­легчало феодалам территориальное расширение своих городских владений. Отсутствовала и жесткая дифференциация трудовых за­нятий: города, особенно малые, во многом сохраняли аграрный об­лик, органично вписываясь в окружающий пейзаж. В больших город­ских центрах натуральное хозяйство сосуществовало со специали­зированным ремесленным производством, продукция которого удов­летворяла массовый спрос и розничную продажу, прежде всего, в пределах самого города и близлежащих рынков сбыта в сельской местности. Сельское хозяйство128 составляло значительное, но не определявшее городскую жизнь занятие населения: в домонгольское время городской образ жизни во многом не соответствовал традици­онному укладу сельских общин.

К числу важнейших типологических признаков русского города относится усадебная застройка. Из сообщений летописи известно о существовании дворов в Чернигове, Смоленске, Ростове, Суздале, Владимире, Ярославле, Твери и т.д. Упоминаются как дворы князей, бояр и епископов, так и дворы непривилегированных горожан, нахо­дящиеся в полной владельческой собственности и занимавшие, как правило, большую часть городской территории. Возникновение осо­бой усадебной структуры русских городов понятно и оправдано и с исторической, и с ментальной точки зрения, поскольку такой тип за­селения тождественен родовым дворам славян, хотя и по разным причинам, но обязательно огораживавшим свою территорию и на от­крытых пространствах, и в лесу.

Горожане оказываются корпорацией землевладельцев с сово­купным пользованием городской площадью, владение частью кото­рой накладывало на хозяина определенные повинности: финансо­вые (уроки, дани), отработочные (строительство укреплений, моще­ние улиц) и военные. Может, потому города киевского периода отличает благоустройство - деревянная уличная замостка, дренажные системы, ограждения усадеб, уличная планировка.

Символически русский средневековый город представлял собой сложную модель мироздания, своего рода микрокосм с концентриче­скими кругами вокруг основного ядра, где первый внешний круг- са­довые и огородные участки, вплотную примыкающие к городскому пространству и проникающие в его свободные промежутки; второй и третий за ним - зерновые поля и пастбища129. С архитектурной точки зрения малый город выглядел как ландшафтный: проступая на фоне рек и озер, крутых холмов и больших дубрав, он производил впечат­ление распластанности и органической слитности с ними, открытости природе и небу. «Породы великые», напротив, отражаясь в водах массивными стенами с башнями и монументальными храмами, мно­гоцветными княжескими и боярскими теремами, противостояли ок­ружающей дикой природе организованным, окультуренным, преоб­разованным пространством как чудо богочеловеческого творения -«Град Божий».

Иппатьевская летопись донесла до нас описание начала г. Хол­ма (1259 г.): князь, решив основать новый город, приглашает туда «мастеров - немцев, русь, иноязычников, ляхов» [18, 127]. Симпто­матично в данном случае не столько привычное на Руси смешение «языцев» - сама собой разумеющаяся многоэтничность горожан, сколько то, что придание городскому поселению жизни, как расска­зывает древний автор, связывается с приходом различных умель­цев. Так в русском варианте оправдывается классическая формула средневекового города как «города мастеров». Свободные, по сви­детельству современников, ремесленники в первой половине XIII ве­ка составляли значительную часть городского населения. Именно они давали городу жизнь, и это заставляло княжескую власть при­влекать их всеми имеющимися у нее способами.

Специалисты различают в домонгольских городах свободных, с системой ученичества и признаками корпоративности ремесленни­ков, тесно связанных с рынком и выпускающих более стандартную и более разнообразную продукцию, и вотчинных мастеров, работаю­щих в производственных комплексах боярских усадеб. Дифферен­циация и узкая специализация ремесла (XII в.) наблюдается также по отдельным этническим зонам и типам городов, выделить которые непросто, поскольку производимая продукция распространялась не­обычайно широко: шедевры стеклолитья, скани и черни, изготовлен­ные исключительно столичными мастерами, встречаются за многие сотни км от места их производства. Достаточно редким ремесленным искусством были оружейное дело, иконопись и фресковая жи­вопись, переписка и оформление книг; повсеместно распространен­ными - обработка кости (шахматные фигурки - домашний промысел) и камнерезное дело (использовался токарный станок), ювелирное дело (литые крестики, иконки, височные кольца), металлообработка, деревообработка, кожевенно-сапожное ремесло, стеклопроизводство, прядение, ткачество и изготовление одежды, солеварение.

Расцвету ремесла, начинавшегося с работы на заказ и посте­пенно переходившего к работе на рынок, способствовала концентра­ция в городах феодальной знати, дружинников и торговцев. «...Летописцы, учителя-наставники, литераторы, живописцы, золо­тых и серебряных дел мастера, инженеры, писцы наполняли круп­ные городские центры, предлагая свое искусство и умение всякому хорошо платившему заказчику, будь то великий или удельный князь, вельможа, купец, монастырские старцы - рынок был достаточно ве­лик» [6, 223].

В XII-XIII вв. значительную часть экономики Руси составляла торговля, в которой кроме многочисленных купцов в качестве креди­торов принимали участие бояре и князья. Городская торговля осу­ществлялась «гостями» - высшим слоем купечества, занятым меж­дународной торговлей и объединенным в имеющие привилегии со­общества130, и «местными», торговавшими в своем городе, его окру­ге и на соседних территориях в радиусе ста км. Сложившаяся систе­ма включала в активную международную торговлю и многие малые города. Привозные вещи оседали на основных торговых магистралях или распространялись посредством крупнейших русских торжищ, главным из которых вплоть до возвышения волжских городов в Цен­тральной России был Смоленск131.

Правом торгового надзора со времен установления торговых пошлин на свое содержание была наделена Церковь, долгое время обладавшая прерогативой отслеживания правильности весов и мер. До конца XIII века при церкви существовала Дума по делам торговли и купеческого суда; в центральных соборах и церквах на торгу, среди которых были патронажные храмы купеческой корпорации, храни­лись меновые орудия: весы из двух чаш для воска, безмен для меда, локоть для сукна и рублевая гривна для взвешивания благородных металлов.

Предметом внутренней торговли служили ювелирные изделия из золота и серебра, стеклянная посуда и браслеты, кресты-энколпионы и церковные сосуды, глиняные писанки (производство киевских мастеров), шиферные пряслица и импортные бусы. За гра­ницу экспортировались меха, воск, мед, рыба, кожа, шерсть, соль, украшения. Внешними торговыми партнерами были Западная Евро­па, Византия, Восток, Крым, откуда поступали высокосортные при­возные ткани, самшит, изделия из цветных металлов, бусы, стеклян­ная посуда (Сирия и Египет), иранский фаянс, византийские шелко­вые ткани и амфоры с вином и маслом, крымские мраморные крестики-«корсунчики», среднеазиатские и ближневосточные хрусталь­ные, сердоликовые, аметистовые бусы, болгарские сосуды и фигур­ные замочки. В XII-XIII вв. наблюдается приток преимущественно церковной художественной утвари из франко-немецких мастерских [16, 31], а с XIII века в русских городах появляется выделанная «немчинами» бумага.

Заморских купцов можно было встретить в самых дальних и не всегда безопасных углах Центрального региона. Летописная история «избиения слобод» (1284 г.) ханского баскака Ахмата в Курском кня­жении, рассказывает, в частности: «...и созва отвсюду людей много, и бысть им от него вся, еже кто хотяше, и заборонъ отвсюду велика. И тако умножишася людие в слободах тех, и быша тамо торгы и мас-теры всякиа, и быша те велики две слободы якоже грады великиа». В дальнейших эпизодах этой истории оказалось, что при разгоне слободского населения дружинниками Олега Рыльского и Святосла­ва Липецкого были захвачены и скованы «нарочитые» немецкие и царьградские гости, освобожденные волей хана Телебуга: «Уведеша же о них яко гости суть, и повелеша их розковати и весь их тавар изыскавше отдати им цел, и не вредити их ничем никому, глаголюще: «Вы естя гости куплю деете, по землям ходите» [7, 26].

Городская культура достигает апогея накануне монголо-татарского нашествия. Самобытная и яркая, она известна, прежде всего, по материалам раскопок княжеских столиц. Археологические признаки городов периода расцвета: каменные храмы с фресковой живописью, большие вислые свинцовые печати Xf—XII вв. и буллы с изображением святых с обеих сторон XII-XIII вв., боярско-княжеские наряды и военные уборы, драгоценная утварь и дорогое оружие. «Особенно наглядным свидетельством высокого уровня культуры населения этих городов служат находки предметов с надписями, стилей-писал, книжных закладок и застежек» [18, 47].

Собранные в процессе археологических исследований древне­русских  поселений  материалы убедительно доказывают высокий уровень развития русских земель накануне нашествия орд Батыя. Страна находилась на подъеме. Ее экономика и культура достигли значительного уровня: сельское хозяйство базировалось на обшир­ном фонде старопахотных земель; ремесленниками, чьи изделия вышли на широкий внутренний и международный рынок, было ос­воено свыше 100 различных специальностей; в княжествах окрепли собственные центры, поддерживающие политические и торгово-культурные связи со многими странами. Вот почему столь разруши­тельные последствия имел для русской культуры удар иноземных захватчиков и последующее господство ордынского ига.

Было разрушено две трети древних городов Центральной Рос­сии, уничтожено большинство крепостей и волостных центров, мно­жество погостов и феодальных замков. Лишь на 25% (304) поселе­ний этого типа жизнь продолжалась в XIV веке. Следовательно, ока­залась подорванной вся административно-территориальная система Руси. Ремесленники, строители, купцы выводились в рабство, на не­сколько десятилетий прекратилось каменное зодчество. Утратились многие техники и приемы художественной обработки, произошло ог­рубление и опрощение ремесел, были уничтожены, вывезены из русских земель в Золотую Орду или сокрыты в кладах выдающиеся произведения искусства. Нарушились вековые торговые и культур­ные внутрирусские и внешние связи с другими странами; торговля приобрела исключительно централизованный характер.

Массовая гибель феодальных усадеб-замков с одновременным сокращением числа рядовых сельских поселений - свидетельство тяжелого урона, понесенного сельским хозяйством: запустели окуль­туренные земли, пострадала сложившаяся система земледелия. Это обстоятельство в не меньшей степени, чем гибель городов, надолго затормозило развитие Руси. Потребовались столетия на восстанов­ление ее экономического базиса.

Особенно пострадали Днепровское Левобережье и Муромо-Рязанские земли, в значительной мере лишившиеся своего оседлого населения, которое частью «бежало» в поисках новых мест, «частью переходило в полукочевое состояние, образуя хорошо известные ис­точникам отряды «бродников» [41, 127] и редкие, защищаемые ме­щерскими болотами и кромкой леса полуоседлые промысловые по­селения богатой звериными, рыбными и пчелиными угодьями степ­ной окраины юго-востока Центрального региона. На этих простран­ствах и много западнее - в Рыльско-Путивльском порубежье, «осу­ществлялось своеобразное слияние и переработка двух культур - славянско-оседлой и тюркско-кочевой, именно по отношению к бродникам появилось имя «казак», о чем свидетельствует найденная в Судаке греческая надпись XIV в.» [41, 127).

В.О. Долженок, анализируя имеющиеся данные, в качестве при­чин столь глобальных разрушений Средней Руси называет два об­стоятельства: первое - «расчистку» основного пути продвижения та­тар на Запад и обеспечение тыла, которым и должны были стать центрально-русские земли. Уничтожением городов, «избиением» и запугиванием сельского населения Орда хотела исключить всякую возможность враждебных действий. Второе - политическое и эконо­мическое уничтожение сильного соперника. «Чтобы обеспечить себе господство над всей страной, татары стремились, прежде всего, обеспечить себе господство над центральной ее областью и над ее политическим центром» [13, 78-79].

Рассеянное население, замершая городская жизнь, «сдвинутое пространство» (С.Д. Домников) славяно-русской цивилизации - вот итог такой завоевательной стратегии. Опустевшие лесостепные рай­оны, разоренные города и ковыльные степи Дикого поля вместо воз­деланной пашни - привычная редкому путнику картина черноземного юга Центральной России тех времен. «Из страны городов» Русь в большинстве своем вернулась в лесные деревни, к малодворным поселениям и переложно-подсечным пашням. Теперь ее формиро­вание происходит «в более суровых природных условиях, менее культурными силами» (В.О. Ключевский) и не на вечевой, а на авто­ритарной основе. В.О. Ключевский назвал Среднюю Русь ордынского периода «Верхневолжской, удельно-княжеской, вольно-земледельческой», позднее М.Н. Покровский отозвался о ней как о «захолустной и провинциальной» [25, 48].

Определяющий фактор развития послемонгольской Руси -феодальная вотчина и земледельческое крестьянство, ставшие на фоне отрезанных от торговых путей, во многом лишенных ремесел и забывших вечевые вольности малолюдных аграрных городов эконо­мической базой центральной и удельной власти. Городское строи­тельство, будь то восстановление старых или основание новых го­родов, теперь подчинено не столько целям обеспечения промыш­ленного и торгового развития определенных территорий, сколько во­енно-стратегическим интересам политических центров. Основыва­ются и развиваются города под жестким княжеским контролем, по преимуществу как средоточия административной власти в местах наибольшего скопления населения или как крепости на окраинах зе­мельных владений, заслоняющие уделы от могущественных сосе­дей.

Основной источник их существования - феодальная рента. Средство пополнения городского населения и налаживания ремес­ленного хозяйства - княжеские и феодальные фамилии, обеспечи­вающие льготами и посулами (организацией «белых слобод») при­рост необходимых «трудников» «из вотчинных» сел. Вполне понятно, что структура социальных отношений городских территорий (концов, слобод) основывалась на власти княжеских представителей, повто­ряя принцип организации сельских общин: вечевое правление ушло в прошлое.

Опиравшиеся на домениальные владения великие князья в не­малой степени были связаны с религиозной и социально-хозяйственной (земледельческой) традицией, искали поддержки в народе и все больше вживались в традиционно-бытовой уклад его жизни. Княжеские кланы преследовали преимущественно удельные интересы. Судьба каждого удельного правителя оказалась непо­средственно связанной с судьбой его земли и города, что рождало ощущение отечества - малой родины, которое, как отмечает Г.П. Федотов, «является в княжеских житиях предметом нежной и религиозной любви. В прологах к ярославским житиям она принима­ет форму гимнов русской земле, в которых - в зародышевой, конеч­но, форме - можно найти не только обоснование идеи национально­го государства, но и национальной культуры: «О светлая и пресветлая Русская земля, и приукрашенная многими реками, и разноличными птицами, и зверями, и всяческою различною тварию, потешая Бог человека и сотворил вся его ради на потеху и на потребу раз­личных искушений человеческого рода естества, и потом подарова Господь православной ю верою, святым крещением, наполнив ю ве­ликими грады и домы церковными и насеяв ю боголюбивыми книга­ми; и показуя им путь спасения, им же дойти пресветлого света и ра­дости всех святых и райския пищи, неоскудныя Божия благодати наполнитися, но по делом нашим прияти противу трудом» [37, 104— 105].

В продолжение XIV-XV вв. на волне сельскохозяйственного развития обнаруживается предпочтение деревенского типа расселе­ния с его необходимым минимумом социальных гарантий, террито­риально-общинными и патриархальными внутрисемейными отноше­ниями. Традиции унифицируются, утверждается и провозглашается обрядово-ритуальный132 строй жизни. Епископские поучения князьям и всем православным христианам, помещаемые в кормчих книгах, «подчеркивают необходимость твердо держаться обычаев своей страны - это становится... почти государственным делом» [21, 157]. Договорные отношения замещаются стереотипами патриархального властвования с переносом на князя и его представителей крестьян­ского отеческого и народного идеала, все более разделяемого кня­жескими и феодальными фамилиями, Церковью, крестьянскими массами и городскими низами. Все явственнее осознается священность власти и ответственность князя  перед Богом и «народом-землей» (С.Д. Домников).


Культурная система и локальные художественные школы удельной Руси


Удельная система с ее духом соперничества и унаследованной от Киева созидательной энергией несла в себе колоссальный твор­ческий потенциал. Совпав по времени с активными этническими процессами и пиком синтеза язычества и христианства, три столетия феодальной раздробленности стали эпохой грандиозного расцвета древнерусской культуры, ее «золотым веком». Самые значительные художественные произведения этого периода отразили основные этапы национального духовного восхождения, зримо воплотив то общенародное переживание, которое религиозные мыслители се­ребряного века назвали соборным и софийным горением за судьбы родной земли.

Укоренение отдельных ветвей династии Рюрика в уделах и объ­явление подвластной территории своей пробуждало желание ее маркировки и благоустройства, внешним символом и наглядной де­монстрацией которых становилось городское и храмовое строитель­ство. Подчинявшееся стремлению удельных князей повторить сим­волику великокняжеской столицы, со времен князя Ярослава Мудро­го воплощающую общехристианскую «мифологему Вечного града»133 [14, 277], оно в самых значительных, претендующих на общерусский престол титульных (С.Д. Домников) княжеских городах воспроизво­дило особенности топографии, двухчастную структуру (город-мона­стырь) и архитектурные элементы и символы Киева. Раз за разом в самых отдаленных местах Русской земли возрождался облик его кафедрального Софийского134 и монастырского Успенского собора, городские стены и Золотые ворота; вставали княжеские монастыри, в купе с градом олицетворявшие единство священства и власти. Так утверждался оригинальный общерусский ансамблевый принцип го­родской застройки и тип культовых зданий, повторенный в разных удельных городах Средней Руси: Чернигове, Новгороде-Северском, Рязани, Смоленске, Владимире, Ростове, Ярославле.

Идея преемственности власти наравне с идеей великой миссии жертвенного противостояния Злу во имя спасения Божьего мира на­ходила свое воплощение в идущей от Киева традиции возведения на месте победы над «погаными»135 монументальных соборов, уравно­вешенных сопутствующими им небольшого размера храмами святых воинов-заступников - Георгия Победоносца, Михаила Архангела или Димитрия Солунского. Посвящаемые патронам той или иной ветви великокняжеской семьи, они воочию воплощали представление о сосредоточении в удельной столице власти князя «как охранителя чистоты Церкви-Земли» (С .Д. Домников). Недаром этот очевидный символ покровительства Русской земле Богородицы и воинов -угодников Божиих повторяют Благовещенский соборный комплекс в Чернигове, Богородицкий в Суздале, Успенский во Владимире, глав­ные соборы Московского кремля.

Не менее характерен и выбор посвящения храмов и храмовых приделов. Религиозное сознание удельного времени выражалось уже не столько радостной символикой Софии-Премудрости или Бла­говещения киевского периода, сколько олицетворявшими великую надежду Успением, Покровом Богородицы, Спасом или символом всеобщей любви и гармонии, воплощенном в облике Свято-Троицкого собора и гениальных образах Ангелов Предвечного сове­та Андрея Рублева.

Русской землей правила династия, объединенная не только родственными связями, но и традициями, перемещавшимися по раз­ным ее пределам вместе с князьями, боярами, «княжескими слугами и людьми». Потому во многом личной энергией и образованностью самых талантливых потомков Рюрика объясняется и духовный рас­цвет северо-восточных княжеств, и отмечаемое исследователями сходство региональных худбжественных форм, что невозможно ис­толковать только общим каноном или господствующим стилем, разве что вкусом заказчика и умениями мастеров, его обслуживающих. Именно эта особенность позволяет увидеть и смутно-сказочный об­раз разрушенных татарскими ордами южно-русских городов, и то, сколь широки были политические связи русских князей и грандиозны их творческие замыслы.

О былом мы знаем всего лишь малую часть: культуру историко-географической территории, две сотни лет находившейся под вла­стью монголо-татар, долгое время изучали по единичным, случайно сохранившимся произведениям. Количество известных в Централь­ной России архитектурных памятников, стенных росписей, икон, дра­гоценной утвари и книг несопоставимо с аналогичными остатками старины не пострадавших от нашествия татар Новгорода и Пскова. Но все, что нам известно, создает поразительно яркую и цельную картину единого культурного пространства с отдельными локальны­ми художественными центрами и местными творческими школами, главные из которых - Смоленск, Владимир, Суздаль, Москва.

Первый каменный храм Смоленска, возведенный Мономахом в 1101 г., повторял приемы киевской архитектуры, однако, как считают ученые, уже в 40-80-е гг. этого столетия возникает местная архитек­турная школа, во многом опирающаяся на традиции полоцких масте­ров136, следы деятельности которых отмечены во второй половине XII века в разных древнерусских городах. Расцвет смоленского до­монгольского религиозного искусства приходится на конец XII - пер­вую треть XIII вв.: к этому времени относятся храм Михаила Архан­гела и церковь на Малой Рачевке. В 1207 г. была построена церковь Параскевы Пятницы на Торгу, воплотившая творческие находки смо­ленских мастеров - вытянутый вверх объем, трехлопастное завер­шение фасадов и поясное расположение окон, впоследствии серь­езно повлиявшие на церковное зодчество Новгорода и Пскова137. Именно они определили оригинальное лицо северо-западной сред­невековой архитектуры [17, 111].

Начало сложения северо-восточной архитектурной традиции относится к середине XII века и связано с деятельностью Юрия Дол­горукого. Летопись под 1152 г. сообщает о пяти (условно типовых по планировке и композиции) построенных им храмах - Бориса и Глеба в Кидекше, Георгия во Владимире, Георгия в Юрьеве-Польском, Спаса в Суздале и Спасского собора в Переславле-Залесском. Со­хранившиеся два из них (Спасский - Переславля-Залесского и Бори­соглебский Кидекши) одноглавием, суровостью и аскетичностью об­лика, необычностью используемых материалов (не из плинфы, как это было по заимствованной в Византии технологии, а из квадров те­саного камня) и строительных приемов долгие годы вынуждали ис­кусствоведов (Н.П. Кондаков, Д.Н. Бережков, Н.Н. Воронин...) искать истоки столь отличной от принятых образности и техники. Сделан­ные ими выводы указывают на связь архитектуры времен Долгоруко­го с Галичем и Малопольшей, откуда, вероятно, происходила испол­нявшая работы строительная бригада.

Продолжатель заложенных традиций - Андрей Боголюбский ос­тавил после себя памятники, являющие высшее достижение не только северо-восточной, но и всей древнерусской архитектуры XII века. Однако породили их, как свидетельствуют аутентичные тексты, немецкие мастера. В Лаврентьевской летописи говорится, что при князе Андрее строительство вели «из всех земель мастеры», что В.Н. Татищев в «Истории Российской» уточняет следующим обра­зом: «...Мастеры же присланы были от императора Фридерика Пер­вого, т.е. Фридриха Барбароссы... с которым Андрей в дружбе был...» [33, 72, 244-246 (прим. 483)]. В данном случае (как и во всей последующей истории России) иноземные умельцы полностью подчинялись требованиям заказчика, создав не романские памятни­ки на русской почве, а здания традиционных для древнерусского зодчества типов, романские черты в которых органично введены в собственно русскую строительную традицию. При Андрее Боголюбском появились на северо-востоке Руси и первые каменные укреп­ления, и великолепная, ослепляющая блеском золота139 и изыскан­ностью отделки княжеская резиденция в Боголюбово. Церковная и светская архитектура его времени отличается тем совершенством, достоинством и репрезентативностью, которые целиком вписывают­ся в художественную программу волевого и образованного князя, чья удельная столица претендовала на роль главного города Руси.

Летописи, редко и скудно упоминающие древнерусских худож­ников, подсказывают все же, что «обыкновенными строителями церквей были ... тогда немцы: летописец считает подобным чуду то, что Ростовский епископ Иоанн, обновляя суздальскую соборную цер­ковь Богоматери, не искал "мастеров от немец", но нашел "мастеры от клеврет св. Богородицы и от своих", из которых одни лили олово, другие крыли церковь, третьи белили ее известию» [22]. Приведен­ные Макарием свидетельства относятся уже ко времени великого Всеволода Большое Гнездо, использовавшего для воплощения сво­ей художественной программы мастеров Владимирского Успенского собора, получавшего княжескую ругу и имевшего в подчинении ре­месленников различных специальностей. Усилия этих прошедших строительную школу на лесах церквей Андрея Боголюбского масте­ров предвосхитили архитектурные поиски рубежа XII и XIII вв. -столь своеобразно перестроен ими Успенский собор, превративший­ся из одноглавого в пятиглавый и приобретший ступенчатую внеш­нюю форму и обширное внутреннее пространство.

Замечание летописи - «от своих» - указывает на появление у Ростовского владыки Иоанна своей строительной бригады, что вме­сте с «успенской» переделывала монастырский Рождество-Богородицкий собор Суздаля [15, 146]. Это обстоятельство, наряду со стремлением «вернуться к монашеской строгости церковной ар­хитектуры» [9, 464] сыграло решающую роль в формировании при Всеволоде двух направлений зодчества: строгого и монументального - церковного и светского - праздничного и декоративного, отличав­шегося спокойствием и величавостью образа и щедрым использова­нием белокаменной сюжетной резьбы (Дмитриевский собор, 1195-1197 гг.).

Удельное дробление Ростово-Суздальской земли обусловило значительное расширение архитектурной географии Северо-Восточной Руси и способствовало утверждению в ее пределах двух строительных традиций: местной белокаменной, создающей новые формы на основе развития собственного опыта, и плинфяной, свя­занной с творчеством киевского зодчего Петра Милонега. С 1213 по 1218 г. сыном Всеволода князем Константином в доставшемся ему после отца уделе велось строительство шести храмов: Успенского и Спасского в Ярославле, церкви Бориса и Глеба, Константина и Еле­ны и нового Успенского собора в Ростове, церкви Воздвиженья на Торгу во Владимире. Памятники города Ярославля (Успенский и Спасский соборы) с их подчеркнуто вертикальной композицией и повышенными конструкциями завершения (Н.В. Воронин) переклика­ются с современным им черниговским зодчеством, наиболее плодо­творно развивавшим тенденцию монументального башнеобразного храма. Этой же традиции соответствует образ поставленного в Суз­дале Георгием Всеволодовичем белокаменного Рождественского собора (1222-1225 гг.).

С Черниговом связано не сохранившееся и не нашедшее отра­жения в нарративных источниках церковное строительство Северской Руси. Потому судить об особенностях древнерусской архитек­туры юга Центральной России можно лишь весьма условно, руково­дствуясь историческими аналогиями и выводами археологов, по ве­щественным остаткам относящих южные домонгольские храмы к той или другой строительной школе. Так, археологическое заключение исследования (1982-1992 гг.) г. Рыльска и его окрестностей свиде­тельствует буквально следующее: «Постройки великокняжеского пе­риода на горе пока не встречены (за исключением нескольких печ­ных развалов), но есть следы каменного строительства - остатки храма, разрушенного при монгольском нашествии 1240 г.: плинфа и поливные плитки пола. Судя по размерам плинфы, храм строился в конце XII начале XIII вв., а знаки и клейма на плинфе указывают на то, что строили его, скорее всего, черниговские мастера» [39, 301— 309].

Последней домонгольской постройкой Северо-Восточной Руси стал Георгиевский собор в Юрьеве-Польском (1230-1234 гг.), выде­ляющийся поразительной орнаментальной и сюжетной резьбой. Его стены, испещренные «ковровыми» рельефами, аналогичными по языку и стилю поэтике «Слова о полку Игореве», запечатлели в кам­не «художественный синтез христианских и языческих, церковных и светских мотивов» [24, 40], являя наиболее репрезентативный обра­зец «собственного романского стиля» в древнерусской архитектуре.

Ряд авторов (Н.Н. Воронин, М.Н. Тихомиров) обратили внима­ние на факты, указывающие на непрерывность русской художест­венной традиции в послемонгольском XIII веке, на постепенное воз­рождение архитектурной деятельности в городах Средней Руси, че­му, по мнению исследователей, способствовал не подвергнутый ра­зорению первого монгольского нашествия и остававшийся центром культурной жизни Северо-Восточного края Ростов. По-видимому, именно его мастера занимались восстановлением церкви Бориса и Глеба в Кидекше (1239 г.) и строительством Борисоглебской дворцо­вой церкви в Ростове (1253 г.).

Переняли традиции владимирских мастеров и новые культур­ные центры - Тверь и Москва, о чем свидетельствуют первые бело­каменные московские храмы и Спасский собор Твери конца XIII - на­чала XIV вв. В этот же период времени разворачивается каменное крепостное строительство: если до середины XIII века каменные ук­репления на Руси были редкостью, то к его завершению и особенно в XIV столетии они известны в значительном числе. Главное из со­оружений такого рода - возведенная незадолго до Куликовской бит­вы (1367 г.) белокаменная крепость в центре Москвы, площадь кото­рой практически соответствовала территории современного Кремля. С XIV века оборонительную функцию начинают приобретать город­ские и пригородные монастыри, чьи мощные стены не раз спасали от врагов.

Киев стал образцом и родоначальником и в иконописном деле. Разъезжавшиеся по уделам князья увозили с собой родовые иконы: так появились Смоленская, Игорьевская, Муромская140 византийско­го письма иконы Богородицы и Ярославская Оранта - единственный сохранившийся шедевр киевского мастера Алипия. Время и пись­менные источники не оставили нам других свидетельств распро­странения иконописных образцов. Ничтожно и количество известных ныне средневековых икон «золотого века», тем более, домонгольского времени, но и этот мизер позволяет сделать вывод, что иконо­писный канон, «в таком виде, в котором дошел до нас» [2, 58], сло­жился уже к началу удельной эпохи.

Печалуясь об исчезнувшей в огне пожаров Древней Руси, пат­риоты Отечества и ценители национального искусства всматривают­ся в первую очередь в лик «Спаса златые власы», по одухотворен­ности и ряду художественных признаков воспринимаемого нашими современниками совершенным и непревзойденным творением до­монгольской художественной культуры. Однако специалисты увере­ны, что иконография этого одного из немногих дошедших до нас Об­раза, «не была чем-то экстраординарным» (А.И Яковлева). Вплоть до конца XIII века аналогичные произведения служили эталоном подлинной иконности и репрезентативности. «Их системе декорации подражали ...а воплощенный в них тип лица со временем стал ассо­циироваться не только с собственно иконописным началом, но и с национальным: мягким и тонким, полным славянской открытости» [42, 201-202].

В образности и живописной технике «Спаса...» искусствоведы различают отражение разнородных влияний, духовных нюансов и стилистических оттенков переходной эпохи XII-XIII вв.: комниновскую созерцательную отвлеченность и выразительную готическую индивидуализацию лика; характерную для стиля утонченного византийского спиритуализма XII столетия виртуозную линейность и при­сущую европейскому прикладному искусству XIII массивную, почти чувственную красоту декора; иконографическую верность догмату и опирающуюся на личный зрительский опыт многозначность и свобо­ду восприятия. В страдальческих чертах лица Спаса и перенасы­щенности декора - невизантийская острота и интенсивность запад­ноевропейского мировидения, тогда как в «натурализме» просту­пающего из массивного «реликвария» лица - настроение «эпохи, ве­рившей в нетление мощей» [42, 201-202]. Так по своему, оправив хрупкий комниновский лик «Спаса» в «драгоценный романский ок­лад», выразила Русь художественный опыт обоих своих учителей -Византии и латинского Запада, создав в итоге оригинальное живо­писное творение, производившее, как и другие ее шедевры - иконы и рукописи рубежа XII-XIII вв., впечатление ювелирного изделия141.

Этот родившийся на стыке раннеготического и позднекомниновского искусства своеобычный художественный образ, отличающийся пристальным вниманием к «внутреннему человеку», желанием пе­редать через психологизм и экспрессию, живость облика и любовь к деталям его душевный мир, выразил ту собственно русскую иконо­писную традицию, в которой особо выделяется притягивающий к се­бе и требующий определенного отклика лик. Так даже единственный пример из «детства нашей культуры» приоткрывает нам характер­ную для древнерусского искусства открытость и изначальную обра­щенность к различным источникам, способность проникать в самую суть и передавать ее с непревзойденной глубиной. Способность, ставшую спустя столетия базисной в менталитете отечественного художественного творчества.

Ассоциирующаяся с национальным славянским характером смягченность образа «Спаса златые власы» ощутима и в двух других иконах: «Спасе Вседержителе» середины XIII века, соотносимом специалистами с работами ростово-ярославского круга [31, 256], и более поздней коломнинской иконе «Борис и Глеб» (вторая четверть XIV века, ГТГ) [42, 210] с её Пронзительной остроты и достоверности образами.

Тщательность и проработанность живописи, обилие цветовых оттенков - наиболее выразительные черты среднерусской художе­ственной манеры, рожденной под впечатлением греческих произве­дений русскими или отражавшими «в своем творчестве оттенки рус­ской культуры приезжими мастерами» [31, 256]. Близки византийской традиции и ярославские иконы XIII века - «Богоматерь Толгская» (Ярославский художественный музей) и «Архангел Михаил» (ГТГ), приковывающие взгляд сочной пластикой, яркой эмоциональностью и единством обуславливающих целостность и одномоментность вос­приятия композиционных акцентов [31, 256].

Однако средневековая религиозная живопись Центральной России XIII столетия не была столь уж однородна по внутреннему складу образов. Так, фрески в диаконнике собора Рождества Бого­родицы в Суздале (1233 г.) поражают не лиризмом, а мощью и вели­чием. Как характерные приметы Ростово-Суздальской иконописи («Богоматерь Максимовская» (XIII в.), «Богоматерь Толгская» (XV в.), «Благовещение» (XV в.), «Покров» (XV в.), уникальный комплекс икон-таблеток из Богородицко-Рождественского суздальского собо­ра) отмечают искусствоведы возвышенность образов, богатство ико­нографического мышления, композиционную и цветовую уравнове­шенность, плотное заполнение иконного пространства, плавное письмо ликов при художественном своеобразии каждой иконы, ак­тивное введение золота, изысканность и изящество миниатюры.

Владимировская иконописная школа отличается тем, что Васи­лий Великий называл «возношением познанием и разумом», «озаре­нием в сердце от Духа» - внешне неяркой, аристократически утон­ченной созерцательностью и духовным восхождением. Ее приметы -«нераздельность и неслиянность» цвета и света, особый интимный характер «образной структуры, духовное единство изображенных лиц, отсутствие дистанции между ними» («Ангельский чин с Эмма­нуилом»142) [20, 223]. Источником такого художественного и духовно­го прозрения, вне сомнения, стал опыт общения с иконописным идеалом владимировского средневековья - благословившей Севе­ро-Восточную Русь, а потом и всю Русскую землю чудотворной ико­ной Богородицы Умиления.

Даже отрывочные сведения житий, сказаний или летописей по­зволяют в ряде случаев разглядеть определенную программную на­правленность идейно-религиозной и художественной политики удельных князей. Иногда интуитивную, а то и целеполагающую. Са­мый яркий тому пример - акции Андрея Боголюбского в области ду­ховной жизнь1, из которых наиболее впечатляет перенос из Вышгородского женского монастыря иконы Богоматери, позже полу­чившей наименование «Владимирской». Вместо чтимой чудотворной святыни, каких в Вышгороде - центре культа Бориса и Глеба - было немало, князь Андрей берет в далекие края не древний и не успев­ший прославиться, но непревзойденный по своим художественным достоинствам Богородичный образ. Его брат Всеволод, в юности живший в Константинополе и, по-видимому, хорошо разбиравшийся в художественной жизни византийской столицы, с не меньшим поч­тением принимает из Солуни другую высокохудожественную святы­ню - изображение Димитрия Солунского на доске с его гроба; строит и расписывает Дмитриевский собор. При нем, скорее всего, создает­ся и «Чин с Эммануилом».

Наш современник, знаток древнерусской живописи Л.И Лифшиц отмечает: «Есть закономерность уже в самой последовательности появления во Владимире столь выдающихся памятников, как «Вла­димирская Богоматерь», «Богоматерь Боголюбская», «Ангельский чин с Эммануилом», фрески Дмитриевского собора. За всем этим видится строго определенная художественная политика, насаждае­мая и утверждаемая Андреем Боголюбским и поддерживаемая его приемниками. Идет активный и сознательный отбор, почти полно­стью исключающий случаи пассивного приятия случайно заносимых форм и идей. Произведения искусства рассматриваются не только как существенная, неотъемлемая принадлежность церкви, но и как воплощение определенного идеала государственности» [20, 226-227].

Традиция, внедренная усилиями княжеского рода, находит свое продолжение в «высокоразвитой духовной культуре, ни в коей мере не ощущающей себя отсталой и провинциальной, имеющей собст­венные цели и активно творчески приспосабливающей новые образы и новые идеи к своим задачам» [20, 227]. Основой ее выразительной художественности становится раскрывающая тему стремящейся к совершенству любви идея покаяния и страдания как необходимого испытания на пути спасения. И хотя подобный нравственный макси­мализм формировала «отвлеченная литературная программа» (Л.И. Лившиц), не отражавшая реально складывающихся общест­венных отношений, «стоящий за ним духовный идеал был столь воз­вышен, обладал такой потенцией пластического воплощения, такой устойчивостью и жизнеспособностью, что ему суждено было во мно­гом определить пути развития средневековой русской культуры и в XIV, и в XV вв.» [20, 230] и обрести завершенность в творчестве Ан­дрея Рублева и «ферапонтовских» фресках Дионисия.

Образцом и вдохновителем костромской иконописи могли стать икона Спаса Нерукотворного (60-е гг. XIII в.) Спасо-Запрудненского

храма144 Костромы и икона Богоматери из Городца времен Юрия Долгорукого, позднее по посвящению великомученику Феодору Стратилату каменного храма, где она была поставлена, названная Федоровской. Чудотворные иконы Северской земли - Молченская, Путивльская (обе иконографического типа «Одигитрия») и Курская Коренная Знамения Богородицы (XV в.) несут явные следы наивных и мягких «киевских и черниговских писем», что свидетельствует о многовековой обращенности юга Средней Руси к этим культурным центрам. Недавно открытая от записи древняя (до середины XIII в.) рязанская икона из храма Успения удивительно напоминает Смо­ленскую икону Богородицы Одигитрии, пробуждая желание знать причину такого сходства. Но ответа пока нет: упомянутые образы еще не обрели своего места ни в современной историографии, ни в «кондуите» искусствоведов. Их судьбу, и их «лик» только предстоит «разглядеть», по новому, может быть, увидев и удельные времена юга Центральной России, на несколько столетий превращенного по­ловецкими и татарскими ордами в «Дикое поле».

Опустошительные набеги инородцев, нескончаемое соперниче­ство русских князей, пожары и стихийные бедствия стали причиной гибели не только произведений изобразительного искусства и па­мятников архитектуры, но и книг145, количество которых долгое вре­мя исчислялось единицами. Однако тщательное обследование ра­нее известных и находки и реставрация новых произведений, анализ письменных источников дали более полное представление о сред­невековом книжном наследии. В настоящее время выявлено около ста рукописей, написанных и украшенных только в Северо-Восточной Руси с конца XII по начало XV века. Ростовские, предпо­лагаемою владимирские и ярославские книги, рукописи из Твери и Москвы, из Переяславля-Залесского и Галича-Костромского, из Ниж­него Новгорода и Кирилло-Белозерского монастыря по-новому ос­вещают словесное искусство удельной эпохи.

Наиболее продуктивными книгописными центрами оказались виднейшие очаги церковной и политической власти: Ростов, Тверь, Рязань, и Москва146. «Именно в этих городах функционировали по­стоянные либо периодически возобновляющиеся мастерские, кото­рые выпускали особо выразительные образцы книжного искусства. Именно здесь создавалось каллиграфическое мастерство, продумывалась общая композиция церковной и внецерковной книги, вырабатывались основные типы иллюстраций, заставок, инициалов. Именно здесь шлифовались вкусы лучших писцов, художников и переплетчи­ков, а также мастеров-ювелиров, которым поручалось изготовление драгоценных окладов для наиболее роскошных, заказных рукопи­сей» [8, 530].

Древнерусские литературные сочинения XII-XIII вв. по-прежнему предназначались элитарным читателям, но писалась они разошедшимися по разным землям авторами уже на местном мате­риале и для местного употребления. Таковы памятники XII- первой трети XIII вв.: «Повесть о водворении христианства в Муроме», «Сказание о Владимирской иконе Богоматери» и «Повесть об убие­нии Андрея Боголюбского», «Сказание о Леонтии Ростовском», «По­весть о водворении христианства в Ростове», или ефремовское «Житие Авраамия Смоленского» - единственное из перечисленных авторизованное произведение.

Продолжилось и летописание, приобретшее определенную скудность и локальность, однако точностью и объективностью, как и отсутствием искажения фактов превосходившее, по мнению отече­ственных ученых, «западноевропейские и византийские хроники, яв­ляясь и по сей день одним из основных источников изучения средне­вековой истории нашего государства» [3, 332]. Краткость и регио­нальный характер летописей ордынского периода искупается житий­ной, преимущественно княжеской литературой, сохранившей «живое дыхание эпохи и величие подвига человеческого» [1, 188], с удиви­тельной простотой и силой переданных в «Повести об убиении в Ор­де Михаила Черниговского» или «Повести об убиении в Орде Ми­хаила Тверского».

Известно, что основным местом «писания словес» были епи­скопские дворы и митрополичьи «учительные» монастыри, игумены которых всячески поощряли занятия литературой или книгописанием . Требование «книжного обучения», содержащееся в аналогич­ных Студийному общежительных монастырских уставах, во многом способствовало тому, что при монастырях формировались библио­теки с богослужебной, святоотеческой, учительной и даже светской литературой. Особую роль в развитии книжного дела сыграли мос­ковские и подмосковные обители: наибольшая масса рукописных книг вышла из митрополичьих Чудова и Спасо-Андронникова монастырей, где собирались знающие и испытанные старцы и по пре­имуществу селились образованные иноки. Эту же славу со временем получила и Троице-Сергиева лавра, основатель и настоятель кото­рой преподобный Сергий Радонежский «поощрял иноков» - усерд­ных «книжников».

Среди дошедших памятников большая и лучшая часть написа­ны церковными иерархами или под их руководством. В частности митрополит Кирилл, возглавивший русскую Церковь в годы тяжкого разорения, участвовал в создании наиболее ярких произведений своей эпохи, став непосредственным автором «Жития Александра Невского», предворяющегося самыми проникновенными из когда-либо написанных строками любви к отечеству. Его «Слово о погибе­ли земли Русской» по географическому и хронологическому размаху напоминает «Слово о полку Игореве», воспевая красоту Руси и при­зывая к достоинству, обретающему силы в прошлом величии родной земли. Ярчайшим проповедником стал и его сподвижник, уже упоми­навшийся Владимирский епископ Серапион (1274-1275 гг.), в про­стых и доходчивых обращениях к своей пастве развивавший идею, что падение Руси - кара Божия за грехи людей и единственный путь избавления от ордынского ига - покаяние и очищение.

Священником был и бывший брянский боярин Софоний-рязанец, чье «Слово о великом князе Дмитрии Ивановиче и брате его Владимире Андреевиче» наряду с устными народными преда­ниями о Куликовской битве и «Словом о полку Игореве» послужило написанию «Задонщины» - поэтического произведения, обращенно­го к «братьям, друзьям и сыновьям русским»148 [12, 11]. М.Н. Тихомиров отводил «Задонщине», как и «Сказанию о Мамаевом побоище», особую роль, будучи уверен, что эти созданные в конце XIV века творения не читали, а распевали, ибо ни один из их списков «не представляет собой полного воспроизведения текста другого», а значит, их бытование продолжило традицию «дружинной повести», аналогичной «Слову о полку Игореве».

На Рязанской земле была создана и «Повесть о разорении Ря­зани Батыем в 1237 г.» — обращенное к местному читателю сочине­ние, оплакивающее то, «как погиб град и земля рязанская, измени­лась доброта ее, и отошла слава ее, и нельзя в ней ничего благого увидеть, только дым и пепел», составленное, по мнению специали­стов, на основе рязанского летописания гораздо позже трагических событий, когда княжеские или епархиальные книжники по заданию князя в пору усиления Рязани в политических целях стали собирать и перерабатывать местные памятники. В повесть включены создан­ные ранее рязанские произведения: похвала роду рязанских князей, плачь рязанского князя о сожженной Рязани, легенда о рязанском богатыре Евпатии Коловрате, другие сюжеты. Столь активное разви­тие здесь литературного творчества не удивляет: с рязанской зем­лей, в частности с Муромом, связаны самые известные былинные герои Илья Муромец и Соловей-Разбойник149 киевского былинного цикла и большинство богатырей. Жизнь Мурома отражена в фольк­лоре, а потом и в повести «О водворении христианства в Муроме» необычайно ярко, это позволяет предположить, что он был одним из самых значимых центров формирования эпического жанра.

Удельной Руси соответствуют местные богатыри, «сходящиеся на поклон к великому князю или сражающиеся с врагом в своих уде­лах (Алеша Попович - «из славнова Ростова», Добрыня Никитич из Рязани, Василий Буслаев из «славна великого Новаграда»), но представляющие всю Русь. Недаром былина ведет Илью Муромца из села Карачарова, через леса Брынские, черные грязи Смолен­ские, мимо города Чернигова и т.д., охватывая взором всю русскую землю. «Народная эпическая традиция проникает в письменную (книжную) культуру и прочно закрепляется в ней: реальный истори­ческий факт преломляется через ценности христианской святости и богатырской эпики. Оба типа религиозного восприятия совмещают­ся» [14, 300]. Былинные герои становятся историческими персона­жами150, сражаясь, согласно летописным свидетельствам, на Калке или в битве под Липецком, со временем приобретая черты христиан­ских святых воинов и совершая паломничества в Святую землю. Ис­торические персонажи, напротив, обретают черты одновременно былинного героя и святого воина, как это происходит с князем Дмит­рием в «Задонщине». В сочинениях книжников и в летописании эпи­ческая и христианская традиция сосуществуют на равных и в сюжет­ном, и жанровом смысле, и в особенностях поэтики. «Великокняже­ская письменная (летописная), церковно-книжная и народно-мифологическая традиции сплетаются в итоге в мифологеме Святой Руси и скрепляются в мощный архетипический пласт традиционно-русской ментальности» [14, 301].

В послемонгольский период (XIII—XIV вв.) повсеместно распро­страняется литература с учительно-православной тематикой. Еще в середине XIII столетия был переведен сборник афоризмов, рассуж­дений и кратких историй «Пчела» о добродетели, чистоте, мужестве: создавались сборники поучений - «Измарагд», «Златоуст», «Златая цепь», писались проповеди - «слова», количество которых множи­лось. Возникла целая серия «хождений» - паломническая литерату­ра о путешествиях русских людей к православным святыням: «Бесе­ды о святынях Царьграда», «Сказание о Царьграде», «Хождение Иг­натия Смольянина в Царьград» или «Хождение митрополита Пимена в Царьград», описанное его спутником Игнатием (конец XIV в.). Такое внимание к духовным поискам во второй половине XIV столетия привело к взлету монастырской жизни, когда преподобный Сергий Радонежский и его ученики основали в Русской земле около 40 круп­ных обителей.

В литературе XIV-XV вв. уже проступают черты будущего жан­рового разнообразия. Так, «Повесть о Митяе» (митрополите Михаи­ле), по мнению М.Н. Тихомирова, носит портретный оттенок, рисуя внешность героя, его ученость и службу; повести «О начале Москвы» или о «Московском разорении» (1382 г.) больше посвящены городу, тогда как «Повесть о Колоцкой иконе Божьей матери», содержащая поучительный рассказ о простолюдине Луке, или назидательная «Повесть о смоленском князе Юрии» - «настоящая новелла, харак­теризующая быт XIV-XV вв.» [35, 239].

В XV столетии наступает золотой век русско-московского лето­писания, начало которого связано с именами митрополита Фотия и писателя Епифания Премудрого, трудами которых в 1418 г. был соз­дан новый общерусский летописный свод, включивший в себя новые повести о грандиозных событиях конца XIV - начала XIV вв. Многие из этих повестей принадлежат перу Епифания («Слово о житии и о преставлении великого князя Дмитрия Ивановича, царя Русьскаго») и его современников («Летописная повесть о Куликовской битве», «Повесть о нашествии Тохтамыша», «Повесть о нашествии Едыгея»). Свод отстаивал идею церковного единства русских земель, призывал к совместной борьбе с татарами при сохранении полити­ческой автономии каждого княжества и позднее подвергся серьез­ным переделкам, отражая противоборство различных политических сил. Епифаний Премудрый словом, как его гениальный современник Андрей Рублев кистью, рассказал о подвигах великих национальных святых, выразив общий подъем национального самосознания Рус­ской земли. Его деятельность способствовала утверждению в лите­ратуре стиля «плетения словес», во многом способствовавшего раз­витию русского языка.

При посредстве Церкви на Русь проникали некоторые инозем­ные книги, особенно с конца XIV века, когда оживились связи с юж­нославянскими землями. Эти связи значительно расширились с при­ходом на Русь выходца из Болгарии митрополита Киприана и афон­ского ученого монаха, серба по национальности Пахомия Логофета, внедрившего риторически-панегирический стиль повествования. Его перу принадлежит переработка житий Сергия Радонежского, Варлаама Хутынского, Михаила Черниговского, митрополита Алексия, архиепископов Иоанна и Моисея. Заново были написаны жития Ни­кона Радонежского, Саввы Вишерского, Кирилла Белозерского. Этот титанический труд стал результатом подготовки общерусского свода святых, знаменующего активные централизационные процессы - по­следовательное и постепенное формирование Московии.

Примечания

95 Реформы Ольги, Владимира и Ярослава Мудрого.
96 В середине XII века Киевская Русь состояла из 15 крупных и мелких удельных княжеств, накануне монгольского нашествия на Русь (1237-1240) их было около 50, а в XIV 8. их число приблизилось к 250.
97 В этот же период (XIII в.) активизировалось экономическое развитие и этническое сплочение иноязычных народов, сопровождавшееся обострением их от­ношений с русскими князьями (сопротивление мордовских городов князя Пурга-са).
98 В 1169 г. своими же князьями, единственной целью которых было получение рабов, был разграблен Киев. Довершило крушение столицы монголо-татарское разграбление 1240 г. Плано Карпини, проезжавший Киев в 1245 г., писал: «...Город сведен на ничто: там двести домов, и людей тех они держат в самом тяжелом рабстве». См.: Карпини Иоанн де Плано. История монголов. -СПб., 1911.-С. 25.
99 Для новой ситуации (XII-XIII вв.) «становится характерной попытка духовных учреждений добиться обмена своей доли в государственном доходе на земельные пожалования». См.: Флоря Б.Н. Отношение государства и церкви у восточных и западных славян. -М., 1992. -С.15.
100 История удельной Руси со всею силою отразила значение личности в судьбе городов, земель и государств.
101 Дружина Андрея Боголюбского впервые в русской истории служила на условиях земельного пожалования.
102 В северо-восточных землях сохраняется структура сильной княжеской вла­сти Киевского периода, подчинявшая иерархическую организацию сословий.
103 Ипатьевская летопись, рассказывая о разграблении Путивля в 1177 г., отмечает княжескую принадлежность церковного имущества; на патрон; cей над монастырями и храмами не однократно указывают летописи. Монастыри после смены настоятеля передаются государю и только затем новому монастырскому управителю, свидетельствует о его принадлежности государству, так же, как наем священника и протопопа общиной в определенной мере отражает зависимость церкви от общества.
104 Летописи ХII-ХIII вв. часто оговариваются - «посла на епископство». В 1228 г. святитель Гермоген осудил обычай на Руси ставить священников из собственных холопов, не освобождая их от рабства. См.: Флоря Б.Н. Отношение государ­ства и церкви у восточных и западных славян. -М., 1992. -С. 60.
105 Духовенство имело привилегированное положение, что увеличивало число жаждущих рукоположения и вело к возрастанию количества домовых церквей, падению значения приходского храма и усилению зависимости при­ходских священников от мирян. Митрополит Петр остановил этот процесс вве­дением существовавшего до конца XVII в. запрета на брак в священническом сане. См.: Борисов Н.С. Русская церковь в политической борьбе XIV-XV веков - М.: Изд-во Московского ун-та, 1986. -С. 46.
106 Накануне татаро-монгольского нашествия на крайних юго-восточных рубежах Руси существовал мощный укрепленный район, состоящий из трех городов - Курска и расположенных в непосредственной близости от него Липецка и Ратна. Последний с 80-х гг. XIII в. превратился в крупный центр монгольского владычества на территории древней Руси. См.: Енуков В.В. Летописные сведения 1283—1284 гг. и география округи Курска // Вопросы истории и краеведения: Сб. науч. тр.-Курск, 1994.-С. 127.
107 В 1257 г. татары переписали население и обложили тангой и десятиной, по которой все представители мужского пола, начиная с десятилетнего возраста, были обязаны давать татарам медвежьи, собольи, хорьковые, бобровые, лисьи и беличьи меха и десятую долю от всего, чем были богаты. На лесостепном юге татары своевольничали как нигде: отбирали от каждой семьи сыновей, с третьего начиная, и молодых девушек, чем вызвали запустение городов. «...Многие годы пребывание пустее, и от многих лет запустения положения того града Курска и уезда велсем древесем поросша и многим зверем обиталища быша», - сказано, в частности, в «Истории о граде Курске», составленной в XVII веке по летописцу и документам Курского Знаменского монастыря.   '
108 «Ордынский выход» - дань, передаваемая Орде удельным князем. В свое время Н.Я. Данилевский, анализируя формы внешней зависимости как условия, необходимые для формирования сильной, основанной на национальном само­сознании государственности, особо выделил данничество как воспитательную историческую форму, оставляющую свободной внутреннюю жизнь и ускоряющую формирование общенационального мировоззрения.
109 В Костроме и Ярославле были убиты татарские «изменники и угодники» Семен Тонглиевич и монах-самозванец Изосим.
110 П. Чаадаев был уверен, что «продолжительное владычество татар - это величайшей важности событие <...> как оно ни было ужасно, оно принесло нам больше пользы, чем вреда. Вместо того, чтобы разрушить народность, оно толь­ко помогло ей развиться и созреть <...>. Оно сделало возможным и знаменитые царствования Иоанна III и Иоанна IV, царствования, во время которых упрочилось наше могущество и завершилось наше политическое воспитание». См.: Чаадаев П.Я. Полное собрание сочинений и избранные письма- В 2 т -М 1991 Т.2.-С. 161.
111 Название происходит от пяди, определявшей размер иконы.
112 Знаток древнерусских летописей М.Н. Тихомиров вслед за Н. Карамзиным разыскал в летописных текстах свидетельства древнерусских воинских состязаний - турниров конца XIV в. «Летопись рассказывает, - пишет он, - что в 1390 г. «на Рождестве Христове на третий день Осей, кормиличич князя великого, поколот был Коломне в игрушке». Кормиличич - это молочный брат; игрушка - по-видимому, состязание, игра, как видно, воинского характера. <...> Быть может, эти воинские игры были заимствованы из Литвы, влияние которой сильно чувствовалось на Руси XIV в., но существование их отрицать, как мы видим, невозможно». См.: Тихомиров М.Н. Российское государство XV-XVII веков. -М.: Наука, 1973.-С. 337.
113 Деревня (термин появляется в письменных источниках с XIV в.) на языке того времени означала не группу построек, а совокупность различных хозяйственных угодий, находящуюся в пользовании крестьян деревни. Основной тип поселе­ния раннемосковской Руси - однодворное или малодворное, населенное одной большой семьей. С XVI в. в Центральном регионе происходило сселение семейных деревень.
114 Древнейшее название село (упоминается в летописи с X в.) до XV в. обозначало земледельческое господское и крестьянское поселение. Позже селом стало называться поселение с господским двором, рядом с которым находились несколько деревень. Часто село было волостным центром и имело церковь с домом церковного причта. С XVI в. в Центральной России преобладали села с 20-30 дворами.
115 Слобода (известна в источниках с XIII в.) - поселение, устраиваемое духовными или светскими феодалами, жители которого в ущерб окрестному населению временно или постоянно освобождались от несения государственных повинностей. Чаще всего слобода населялась земледельцами или людьми какой-то одной профессии: рыболовами, кузнецами и т.п. Позднее слободами именовались особые пригородные поселения (ямские, стрелецкие).
116 Княжеской считалась вся земля княжения, за исключением тех ее участков, которые принадлежали частным вотчинникам, владыкам, монастырям и церквам. См.: Веселовский С.Б. Труды по источниковедению и истории России периода феодализма. -М.: Наука, 1978. -С.203.
117 По «устроителям» слободы выделяют три их типа: 1) слободы, посаженные писцами или другими агентами княжеской власти в порядке исполнения служебного поручения: 2) слободы, организованные тяглым человеком, вызывавшим доверие князя; 3) слободы лица или группы лиц определенной профессии, слободы промыслового характера. См.: Веселовский С.Б. Труды по источниковедению и истории России периода феодализма. - М.: Наука, 1978. -С. 29.
118 Известно, какие большие льготы давали князья монастырям и частным лицам, приглашая их заманивать («перезывать») и сажать на свои земли людей «из иных княжений». См.: Веселовский С.Б. Труды по источниковедению и истории России периода феодализма. -М.: Наука, 1978. -С. 16.
119 В Западной Европе, особенно в Польше и Германии, налицо аналогичное распространение «льготных поселений для эксплуатации земли, хотя и в несколько других формах, <...> находившихся под особым покровительством людей, власть имущих». См.: Веселовский С.Б. Труды по источниковедению и истории России периода феодализма. -М.. Наука, 1978. -С.204.
120 С 1355 г. особым путем развивается Смоленская земля, наряду с большей частью Курского, Путивльского и Рыльского княжений попавшая под власть Великого княжества Литовского. Здесь, согласно уставных грамот Витовта, воспроизводится и утверждается в упорядоченном виде тот политический, социальный и правовой строй, который вырабатывался в Киевской Руси в течение предшествовавших веков. В первую очередь сохраняется вече в виде являющегося верховным органом в делах местного управления собрания «добрых и малых людей»; обеспечивается (выражаясь современным термином) «неприкосновенность личности», свобода передвижения и т.п. См.: Савицкий П.Н. Геополитические заметки по русской истории // Вопросы истории. -1993. -№11-12. -С. 134.
121 Слово замок - очень позднее, вошедшее в современный русский литературный язык из наречий западных губерний России под воздействием польского zamek. Понятию замка в языке русских летописей X-XIV вв. частично соответствовали слова градъ и дворъ.
122 По материалам раскопок и сведениям летописей утвердилось представление о типичной для древнерусских городов социально-топографической структуре: княжеско-дружинный детинец и примыкающий к нему торгово-ремесленный посад (окольный город). Однако чаще всего детинец свидетельствует об образовании города из замка, когда его первоначальная основа превращалась в главную, аристократическую по своему составу, часть города, снабженную самостоятельным кольцом укреплений (позднее - кром или кремль).
123 Из 1395 разведанных городищ, претендующих на городской характер, 414 представляют городские центры, возникшие ранее середины XIII в. Неоднородность городских поселений подчеркнута в летописях дифференциацией названий град, городок, городец, городище. См.: Куза А.В. Малые города Древней Руси. - М.: Наука, 1989.
124 Кострома и Городец заслонили Суздальскую землю.
125 Типология городов, разработанная А.В. Кузой. См.: Куза А.В. Малые города Древней Руси. -М.: Наука, 1989. - С. 70.
126 В основе отношений между городами лежал династийный принцип организации княжеского рода. Отношения между городскими центрами повторяли отношения старшинства внутри княжеской фамилии.
127 Наиболее важными из городских центров Центральной Руси были богатая с выгодным географическим положением Тверь и торговый Нижний Новгород, западный щит Руси Смоленск и защищавшая от набегов степных грабителей «старая» Рязань, центр Ополья Владимир и Залесский Ростов, небольшой, затерянный на границе Черниговской и Владимиро-Суздальской земли Москов (Москва).
128 Выращивался крупный рогатый скот, овцы (юг) и свиньи (север); из с/х культур - рожь, лен, конопля, овощи, среди которых преобладала капуста. Огородни­чество отмечено археологами по всей территории Центральной России и кое-где - фруктовые сады. Среди подсобных промыслов - рыболовство, охота, пчеловодство, лесозаготовка. На Смоленщине преобладали натуральные повинности, в том числе «пушная обязанность» - дани мехами лисицы и черной куницы. Экономика малых городов носила комплексный характер.
129 Места для содержания скота обнаружены как в пределах укреплений, так и вне их. См.: Даркевич В.П. Происхождение и развитие городов Древней Руси (X-XIII вв.) // Вопросы истории. -1994. -№10. -С. 44.
130 В XIII—XIV вв. на Руси получили распространение торговые товарищества -«складничества». Они состояли из 2-4 человек, родственников или чужих друг другу лиц, объединенных общими деловыми интересами.  Соединяя товары, складники образовывали своеобразное торговое предприятие.
131 Исследователи предполагают существование в Смоленске последней четверти XIII в. коллективного «немецкого» двора с церковью и частных земельных участков купцов, надолго остававшихся в городе. См.: Алдусин Д.А., Мельникова Е.А. Смоленские грамоты на бересте (Из раскопок 1952-1968гг.) // Древнейшие государства на территории СССР: Материалы и исследования. 1984 год / Отв. ред. А.П. Новосельцев. -М.: Наука, 1985. -С. 211.
132 Даже былая разношерстность одежды уходит в прошлое, сменяясь традиционным русским костюмом, имеющим крестьянский прототип.
133 В этой идеальной схеме стольный град выступает как «Центр Мира и в процессе становления государственного сознания воспроизводит идею Вселенского царства. Возникновение государства сопровождается рождением идеологии власти: ее существо сводится к приданию государственному народу статуса священного или избранного, призванного к устроительству на земле небесного порядка. Сама власть в рамках этой идеологии становится проводником божественного промысла». См.: Домников С.Д. Мать земля и Царь-город. Россия как традицион­ное общество. -М.: Алетейя, 2002.
134 Величественный крестово-купольный тринадцатиглавый храм образовывал грандиозную пирамиду, создавая образ горы - дольнего мира, уподобляемого миру горнему, и зримо выражая идею единства государства и церкви, власти и народа, мира дольнего и горнего. В XII в. эта композиция в сокращенном пятикупольном (реже семи) варианте становится канонической в тех городах, которые стремились перенять у Киева роль столицы Руси.
135 Киевская София (1036) возведена Ярославом на месте победы над печенегами.
136 Исследователи делают вывод, что в строительстве принимала участие гродненская строительная организация, сформировавшаяся из волынских каменщиков, полоцких «плинфостроителей» и, вероятно, местных ремесленников - главным образом гончаров. См.: Раппопорт П.А. Новые данные об архитектуре древнего Гродно // Древнерусское искусство. Художественная культура X - первой половины XIII в. / Отв. ред. А.И. Комеч, О.И.Подобедова. -М : Наука, 1988. -С. 69.
137 С XIII в. как оборонный и культовый центр начал формироваться Брянск, архитектура которого связана со Смоленском и Черниговом. Отстраиваются Свенский (1288 г.) и Петропавловский (1224 г.) монастыри в северо-восточной и юго-западной части города. Несколько позже возникают другие монастыри, от которых до нашего времени почти ничего не дошло. См.: Городков В.Н. Брянские достопримечательности // Памятники Отечества: Альманах Всероссийского общества охраны памятников истории и культуры. -1985. -№2. -С.70.
138 Всего через несколько десятилетий стал нарастать церковный антагонизм между Русью и Западом, связанный в первую очередь с миссионерской деятельностью латинской церкви, реализующей захватнические планы своих государей. Прерывание культурных связей с Европой во многом определило адекватное ситуации резко враждебное отношение к Риму русских людей. См.: Иоаннисян О.М. Основные этапы развития Галицкого зодчества // Древнерусское искусство. Художественная культура X - первой половины XIII в. / Отв.  ред. А.И. Комеч, О.И. Подобедова. -М.: Наука, 1988. -С. 58.
139 Автор «Повести об убиении Андрея Боголюбского» рассказывает, что княжеская Рождественская церковь настолько была украшена «иконами многоценьными, златом и каменьем драгым, и жемчюгом великим безценьным», что больно было смотреть - «не како зрети, зане вся церкви бяше золота». Утверждая, это, он нимало не погрешил против истины: помимо находившихся в храме многочисленных драгоценностей, особый блеск и сияние придавал интерьеру собора пол из полированных плит красной меди, сияние которого вкупе с храмовым «узорочьем» ослепляло. Зодчий сделал все, чтобы превратить интерьер собора в парадный дворцовый зал: крещатые столбы заменены на круглые столбы-колонны, покоящиеся на профилированных базах и завершающиеся резными аканфовыми капителями; хоры высоко подняты, увеличивая храмовое пространство и его освещенность. См.: Иоаннисян О.М. Зодчество Северо-Восточной Руси XII-XIII вв. // Дубов И.В. Города, величеством сияющие. -Л.: Изд-во Ленинградского ун-та, 1985. -С. 149.
140 Календарь и справочный указатель Рязанской губернии на 1884 г. упоминает икону «Божией Матери Муромской», в начале XII столетия доставленную в Муром князем Ярославом и перенесенную в Рязань епископом Василием Рязанским в XIII в. См.: Календарь и справочный указатель Рязанской губернии на 1884 г. / Составители А.В. Селиванов и А.А. Фатеев. - Рязань, 1883.
141 Европейское искусство около 1200 г. характеризуется небывалым расцветом декоративно-прикладного искусства, в первую очередь - церковной утвари, в изобилии вывозимой на Русь. Как отмечает В.Н. Лазарев, это и есть один из путей реального проникновения западных форм в искусство Руси. См.: Лазарев В.Н. Византийское и древнерусское искусство. - М., 1978. -С. 229.
142 В.Н. Лазарев отнес икону «Оглавный чин» с изображением Эммануила и двух молитвенно склоняющихся к нему ангелов, происходящий из Успенского собора Московского Кремля, к владимирским иконам.
143 Составляющими этой программы были, в частности, установление культа иконы «Богоматери Боголюбская» и праздников: Покрова Богоматери и Всемилостивого Спаса.
144 Выстроенный в камне в 1754 г. (колокольня пристроена в 1806 г.), собор соединил в себе престолы двух деревянных храмов самого древнего в городе Кост­роме Спасского монастыря.
145 По подсчетам ученых, в домонгольское время на Руси обращалось от 20 до 130 тысяч книг, и число их должно было многократно возрасти, но к началу XV в. сохранилось не более одной тысячи рукописных текстов.
146 Значение г. Владимира несомненно, но пока не определено.
147 В удельную эпоху Центральная Россия вступила с унаследованной от Киевского государства системой учительных монастырей (в Черниговской, Тверской, Владимировской, Смоленской, Рязанской землях), формировавших свои библио­теки хотя бы с целью перелиски необходимых для Церкви книг. Житие Аврамия Смоленского упоминает, в частности, о существовании в начале XIII в. скриптория в пригородном Смоленском монастыре, где ученый монах Авраамий руково­дит работой многих писцов, что свидетельствует о значимости такого рода работы.
148 Филолог А. Демин считает «Задонщину» «знамением литературных перемен». «Она не предназначалась старому типу читателей - элитарному или местному. Аудитория «Задонщины» аморфна», - пишет он. См.: Демин А. Что это та­кое - древнерусская литература // Древнерусская литература. -М.: Олимп; ООО «Издательство АСТ-ЛТД», 1997.-С. 11.
149 Е.С. Роговер считает, что под именем Соловья-разбойника выведен языческий жрец Богомил, вставший во главе местных разбойников. См.: Роговер Е.С. Худо­жественная жизнь провинциальных городов средневековой Руси и Франции в ее сопос­тавлении // Малые города России: Материалы II всероссийской научно-практической конференции. Ч. I. - Курск: Изд-во КГПУ, 2000. -С. 52.
150 Заставляя нас думать, что они и были реальными людьми определенной эпохи, и летописные рассказы об участии Алеши Поповича и других богатырей в битве на Калке в какой-то мере отражают действительные события.


Библиографический список

1. Амелькин А.О. Книга на Руси // Славянский мир. -Воронеж: Центр духовного возрождения Черноземья, 2001.
2. Архимандрит Зинон. Икона в литургическом возрождении // Памят­ники Отечества. -1992. -№2-3.
3. Белозерцев Е.П. Образ и смысл русской школы: Очерки прикладной философии образования. -Волгоград: Перемена, 2000.
4. Бердяев Н. Судьба России. -М., 1990.
5. Борисов Н.С. Русская церковь в политической борьбе XIV-XV веков. М.: Изд-во Московского университета, 1986.
6. Великая Русь. -М., 1998.
7. Веселовский С.Б. Труды по источниковедению и истории России пе­риода феодализма. -М.: Наука, 1978.
8. Вздорнов П.И. Искусство книги в Древней Руси // Древнерусская ли­тература. -М.: Олимп; ООО «Издательство АСТ-ЛТД», 1997.
9. Воронин Н.Н. Зодчество Северо-Восточной Руси. -М., 1961. -Т. I.
10. Гумилев Л.Н. От Руси до России. -СПб.: ЮНА, 1992.

11. Даркевич В.П. Происхождение и развитие городов Древней Руси (X-XIII вв.) // Вопросы истории. -1994. -№10.
12. Демин А. Вступит.статья. Что это такое - древнерусская литература //Древнерусская литература. -М.: Олимп; ООО «Издательство АСТ-ЛТД», 1997.
13. Довженок В.О. Среднее Поднепровье после татаро-монгольского нашествия // Древняя Русь и славяне / Отв. ред. Т.В. Николаева -М.: Наука, 1978.
14. Домников С.Д. Мать Земля и Царь-город. Россия как традиционное общество. -М.: Алетейя, 2002.
15. Иоаннисян. Зодчество Северо-Восточной Руси XII-XIII вв. //Дубов И.В. Города, величеством сияющие. -Л.: Изд-во Ленингр ун-та 1985.
16. Карлов В.В. О фактах экономического и политического развития русского города в эпоху средневековья: к постановке вопроса // Рус­ские города: Историко-методологический сборник. -М., 1976.
17. Комеч А.И. Композиция фасадов Новгородских церквей XII-XIII вв. // Древнерусское искусство. Художественная культура Х- первой по­ловины XIII в. / Отв. ред. АИ. Комеч, О.И. Подобедова. -М.: Наука, 1988.
18. Куза А.В. Малые города Древней Руси. -М.: Наука, 1989.
19. Лесман Ю.М. К теории этногенеза: этногенез древнерусской народ­ности // Петербургский археологический вестник: скифы, сарматы, славяне. -СПб, 1993, №6.
20. Лифшиц Л.И. «Ангельский чин с Эммануилом» и некоторые черты художественной культуры Владимиро-Суздальской Руси // Древне­русское искусство. Художественная культура X - первой половины XIII в. / Отв. ред. А.И. Комеч, О.И. Подобедова. -М.: Наука, 1988.
21. Лихачев Д.С. Культура Руси времени Андрея Рублева и Епифания Премудрого. -М. -Л., 1962.
22. Макарий. История Русской церкви: В 12 т. Т 2. Глава 4. -СПб, 1868.
23. Нарочницкая Н.А. Россия и русские в мировой истории. -М.: Международные отношения, 2003.
24. Петров-Стромский К. Тысяча лет русского искусства: История, эсте­тика, культурология. -М.: Терра, 1999.
25. Покровский М.Н. Очерк истории русской культуры. -4.1. -М.; -Л., 1925.
26. Рапов О.М. Княжеские владения на Руси в X - первой половине XIII в.-М.:МГУ, 1977.
27. Русские монастыри. Центральная часть России. -М.: Очарованный странник, 1995.
28. Рыбаков Б.А. Первые века русской истории. - М., 1964
29. Рязановский В.А. К вопросу о влиянии монгольской культуры и мон­гольского права на русскую культуру и право // Вопросы истории. - 1993. -№7.
30. Седов В.В. Городища Смоленской земли //Древняя Русь и славяне / Отв. ред. Т.В. Николаева. -М.: Наука, 1978.
31. Смирнова Э.С. «Спас Вседержитель» XIII в. в музее древнерусского искусства им. Андрея Рублева. Вопросы атрибуции //Древнерусское искусство. Художественная культура X - первой половины XIII в. / Отв. ред. А.И. Комеч, О.И. Подобедова. -М.: Наука, 1988.
32. Соловьев С.М. Сочинения: В 18 кн. Кн. 13. Т.25-26. -М., 1994
33. Татищев В.Н. История Российская: В   т. III. -M.; -Л., 1964
34. Тихомиров М.Н. Российское государство XV-XVII веков. -М.: Наука, 1973
35. Тихомиров М.Н. Русская культура X-XVIII вв. -М.: Наука, 1968.
36. Тихомиров. Древнерусские города. -М., 1956.
37. Федотов Г.П. Святые Древней Руси - М.: Рабочий, 1990.
38. Флоря Б.Н. Исторические судьбы Руси и этническое самосознание восточных славян в XII-XV вв.: (К вопросу о зарождении восточно­славянских народностей // Этническое самосознание славян в XV в. -М., 1995.
39. Фролов M.B. Заключение по результатам археологических исследо­ваний 1982-1992 годов города Рыльска и его округи // О.Н. Щеголев. Хрестоматия для провинциального юношества по истории города Рыльска. Часть 1. Приложение 1. -Курск, 1993.
40. Хорошев АС. Политическая история русской канонизации (XI-XVI вв.). -М.: Изд-во Московск. ун-та, 1986.
41. Щедрина Г.К. Историческая география Центральной России в сред­ние века (XI - начало XIII в.) // Региональные культуры Средневеко­вья на территории России. -СПб.: Изд-во РГПУ им. А.Герцена, 2001.
42. Яковлева А.И. Икона «Спас златые власы» из Успенского собора Московского кремля // Древнерусское искусство. Художественная культура X - первой половины XIII в. / Отв. ред. А.И. Комеч, О.И. Подобедова. -М.: Наука, 1988.


Обновлено 28.05.2011 11:02
 
 

Исторический журнал Наследие предков

Фоторепортажи

Фоторепортаж с концерта в католическом костеле на Малой Грузинской улице

cost

 
Фоторепортаж с фестиваля «НОВЫЙ ЗВУК-2»

otkr

 
Фоторепортаж с фестиваля НОВЫЙ ЗВУК. ШАГ ПЕРВЫЙ

otkr

 
Яндекс.Метрика

Rambler's Top100