Home Книги А. Вольский. УМСТВЕННЫЙ РАБОЧИЙ

Книги

Русь-Росия-Московия: от хакана до государя. Культурогенез средневекового общества Центральной России

ББК63.3(2)4+71 А 88

Печатается по решению редакционно-издательского совета Курского государственного университета

Рецензенты: Л.М. Мосолова, доктор искусствоведения, профессор РГПУ им. А.И. Герцена; З.Д. Ильина, доктор исторических наук, профессор КСХА

А 88 Арцыбашева Т.Н. Русь-Росия-Московия: от хакана до го­сударя: Культурогенез средневекового общества Центральной Рос­сии. - Курск: Изд-во Курск, гос. ун-та, 2003. -193 с.

ISBN 5-88313-398-3

Книга представляет собой монографическое исследование этно­культурного и социально-государственного становления Руси-России, происходившего в эпоху средневековья в центре Восточно-Европейской равнины - в пределах нынешней территории Централь­ной России. Автор особое внимание уделяет основным этапам фор­мирования историко-культурного пространства, факторам и циклам культурогенеза, особенностям генезиса этнической структуры и типа ментальности, характеру и вектору развития хозяйственно-экономической и социально-религиозной жизни, процессам духовно-художественного созревания региональной отечественной культуры в самый значимый период ее самоопределения.

Издание предназначено преподавателям, студентам и учащимся профессиональных и общеобразовательных учебных заведений, краеведам, историкам, культурологам и массовому читателю, инте­ресующемуся историей и культурой Отечества. На первой странице обложки - коллаж с использованием прославлен­ных русских святынь: Владимирской, Смоленской, Рязанской, Федоровской и Курской Богородичных икон.

На последней странице обложки - миниа­тюра лицевого летописного свода XVI в. (том Остермановский П., л.58 об.): «Войско князя Дмитрия выезжает тремя восточными воротами Кремля на битву с ордой Мамая».

© Арцыбашева Т.Н., 2003

© Курский государственный университет, 2003

 

Русь-Росия-Московия: от хакана до государя. Культурогенез средневекового общества Центральной России

Журнал «Ориентация»

Полезные ссылки


Северная Корея

А. Вольский. УМСТВЕННЫЙ РАБОЧИЙ PDF Печать E-mail
Автор: Махайский В.   
07.06.2016 22:51
Индекс материала
А. Вольский. УМСТВЕННЫЙ РАБОЧИЙ
ЧАСТЬ 1 ЭВОЛЮЦИЯ СОЦИАЛДЕМОКРАТИИ. Предисловие
ЭВОЛЮЦИЯ СОЦИАЛДЕМОКРАТИИ
ЗАКЛЮЧЕНИЕ
ПРИЛОЖЕНИЕ. МАЙСКАЯ СТАЧКА
ЧАСТЬ II. НАУЧНЫЙ СОЦИАЛИЗМ
ПРЕДИСЛОВИЕ К ПЕРВОМУ ИЗДАНИЮ
Глава 1. ЧЕГО ТРЕБУЕТ ДЛЯ РАБОЧИХ ЭКОНОМИЧЕСКАЯ ДОКТРИНА МАРКСА
Глава II. УЧЕНИЕ РОДБЕРТУСА О НАЦИОНАЛЬНОМ КАПИТАЛЕ
Глава III. МАРКСОВА ТЕОРИЯ ОБЩЕСТВЕННОГО ПОСТОЯННОГО КАПИТАЛА
Глава IV. ГОСУДАРСТВЕННЫЙ СОЦИАЛИЗМ
Глава V. МАРКСИЗМ В РОССИИ
ЧАСТЬ III. СОЦИАЛИЗМ И РАБОЧЕЕ ДВИЖЕНИЕ В РОССИИ
СОЦИАЛИСТИЧЕСКАЯ НАУКА КАК НОВАЯ РЕЛИГИЯ
ПРИЛОЖЕНИЕ РАБОЧАЯ РЕВОЛЮЦИЯ 1918 г. Июнь-Июль. № 1
JAN WACLAW MACHAJSKI HIS LIFE AND WORK BY ALBERT PARRY
Все страницы

 

А. ВОЛЬСКИЙ

УМСТВЕННЫЙ РАБОЧИЙ

Международное Литературное Содружество 1968

Copyright by Inter-Language Literary Associates, 1968

Publisher: Inter-Language Literary Associates New York — Baltimore Printed in Germany 1968

 

ОСЛЕПЛЕННЫЙ УТОПИЕЙ

Р. Н. Редлих

ПРЕДИСЛОВИЕ

 

(О книге А. Вольского «Умственный рабочий»)

 

Со времени, когда А. Вольский писал своего «Умственного рабочего», прошло больше 60 лет. За это время марксисты, обличению которых посвящен весь пафос Вольского, раскололись на два направления. Одни, — и по сей день называющие себя социал-демократами, — превратились в одну из партий современного демократического государства; полностью отказавшись от идей мировой революции и диктатуры пролетариата, они, как и все другие, ведут борьбу за голос любого избирателя и стремятся войти в правительство и управлять государством, не меняя его социального строя. Другие, — переименовавшись в коммунистов-ленинцев, — захватили власть не только в России, но и во всей восточной Европе и, что может быть еще важнее, в Китае. Их идеология и политика исходят не столько из Маркса, сколько из Ленина, во время Вольского еще почти неизвестного. Развитие пошло не так, как предвидел Вольский. Но идея социализма жива и продолжает трансформироваться и действовать. И как раз в этом, думается, и заключен главный интерес его книги. Перед нами документ эпохи, прошедшей, но не изжитой, эпохи, до неузнаваемости искаженной и искажаемой коммунистической партийной историографией именно потому, что в ней коренится наше сегодня, потому, что она эпоха предреволюционная, эпоха, из которой вырос советский период русской истории.

Как «Наши разногласия» Плеханова, как почти все писания революционной интеллигенции того времени, как большинство сочинений Ленина, «Умственный рабочий» - произведение полемическое. Вольский ни с кем не согласен и не ищет ни с кем согласия. Дух отрицания владеет им вполне и без остатка. Он считает себя лишь бывшим марксистом: «Первоначальная попытка настоящего исследования оставаться в предпринятой критике марксизма на марксистской почве, могла быть лишь преходящим, начальным моментом этой критики.», - пишет он в предисловии (стр. 41).

В своей эмоциональной основе «Умственный рабочий» написан из отчаяния. И в этом смысле это страшная книга. «Оглянулся окрест себя, и душа моя страданиями человеческими уязвлена стала». Эта радищевская уязвленность неотпускающей болью живет в душе Вольского. Первый русский интеллигент перекликается с почти последним. И разница только в том, что Радищев «оглянулся окрест себя» и увидел, а Вольский проштудировал Маркса и усмотрел, и не может избавиться от усмотрения. Зло конкретное, беспомощный грудной ребенок, брошенный в грязной избе (и мухи на нем!) у Радищева, у Вольского с помощью Маркса абстрагировано и поднято на принципиальную высоту:

«У пролетариата ограбили не только наследие всех веков, но и его способность пользоваться нормальным образом своим естественным органом — мозгом.» (стр. 150) Сочувствие, сопереживание, жалость принимают у Вольского неконкретный, отвлеченный и доктринерский характер. Но это не значит, что их нет. Вольский не хочет примириться с тем, что

«Социалистического провидения нет, никаких, независящих от воли людей, законов развития общества нет. Нет сил природы, которые вознаграждали бы добрых угнетенных за их испытания и наказывали бы неправедных угнетателей за их злые деяния.» (стр. 332).

Ему горько, что

«Социалистическое вероисповедание не создает социалистического рая, а способствует лишь буржуазному прогрессу, нарождению тех новых молодых правящих классов, отсутствие которых вызвало его на борьбу.» (стр. 335)

Его возмущает, что

«Проходят годы, и марксистское провидение научных социалистов обнаруживает полное тождество с провидением всяких других жрецов и попов. Рабам буржуазного общества оно сулит счастье после их смерти; оно гарантирует социалистический рай их потомкам.» (стр. 328)

И не полемический задор, а горечь разочарованного романтика побуждает Вольского ко все новым и новым нападкам и на немецких, и на польских, и на русских социал-демократов, и на Бернштейна, и на Каутского, и на Плеханова, и на Кропоткина. В глазах Вольского они все слишком мало уязвлены страданиями «рабов современного общества». Они все изменники, они все предатели рабочего дела, они все слишком считаются с историей и слишком ценят культуру. Они все отказываются стать на

«единственный прямой путь к низвержению существующего строя неволи, единственный путь, свободный от компромиссов с буржуазным законом - подпольный заговор для превращения вспыхивающих столь часто и столь бурно рабочих стачек в восстание, во всемирную рабочую революцию», (стр. 329)

Заговорив о «всемирной рабочей революции», Вольский тотчас же вступает на путь фантастики. Бесполезно искать здесь у него уточнений? Бесполезно спрашивать, как должен осуществляться его «свободный от компромиссов» «подпольный заговор». Он просто не задается этим вопросом. Как Бакунин, Ткачев и Нечаев, он абсолютизирует революцию, но, в отличие от них, он не ищет конкретного пути к ней, и лишь где-то впереди ему маячит стихийная всеобщая забастовка пролетариев, которая должна остановить всемирную историю грабежа. Однажды признав вслед за Марксом, что история есть история грабежа, он проклял историю. Его мысль антиисторична. Его революция есть

«восстание рабов современного общества против исторических законов, которые весь земной шар превращают для них в тюрьму.»(стр. 342)

Но мысль его и антикультурна. Полемизируя с анархистом Кропоткиным, который в отличие от социалистов отказывался признать борьбу основной движущей силой истории и утверждал, что человеческая культура и общественная жизнь есть результат солидарности и сотрудничества, обвиняя его в том, что

«Чем больше анархизм развивает свою науку, т. е., чем больше углубляется в тайны «солидарности», этого священного начала и абсолютного блага в природе и человечестве, тем больше и легче цивилизованное общество, эта тюрьма для рабов всех веков, выступает перед нами как проявление сотрудничества.» (стр. 347),

он утверждает, что цивилизованное общество отнюдь не лишено логики и здравого смысла, но, напротив,

«с неумолимой, непреклонной логикой оно строит в настоящий момент ту же тюрьму для рабов, как и сто, тысячу и две тысячи лет тому назад; оно обрекает, как и тогда, большинство человеческих существ, еще до рождения, на пожизненную неволю, на рабский ручной труд.» (стр. 350)

Обрекает и будет обрекать всегда, потому что

«Вульгарная история говорит нам, что подвиги самоотвержения и мужества совершали люди с первых же дней их общественной жизни. И с того отдаленного момента эта самоотверженность, пока она не достигла победы, всегда рекомендует себя и свои дела, как жертву в пользу всех ближних, в пользу всех человеческих существ. Но достаточно ей одержать победу, низвергнуть гнет, который несла она сама, и оказывается, что жертвы приносились исключительно в пользу очень незначительной среды, группы, класса; в пользу среды, строго ограниченной. Оставшиеся порабощенными испытывают от недавних «самоотверженных» борцов тот же самый зверский гнет, что и от предыдущих властителей», (стр. 260)

Дух Вольского — это дух отчаянного сомнения, которое принято называть «карамазовским». И сравнивать «Умственного рабочего» надо, конечно, не с писаниями благонамеренного фаталиста Плеханова и учеными исследованиями Струве. И уж, конечно, не с целеустремленным фанатизмом Ленина. Оно напоминает скорее обращенный к Гегелю вопль неистового Виссариона Белинского:

«Кланяюсь Вашему философскому колпаку, но, со всем подобающим Вашему филистерству уважением, честь имею донести Вам, что если бы мне удалось влезть на верхнюю ступень лестницы развития, — я и там попросил бы отдать мне отчет во всех жертвах условий жизни и истории, во всех жертвах случайностей, суеверия, инквизиции Филиппа II и пр., и пр.: иначе я с верхней ступени бросаюсь вниз головой. Я не хочу счастья и даром, если не буду спокоен насчет каждого из моих братий по крови, - костей от костей моих и плоти от плоти моей. Говорят, что дисгармония есть условие гармонии: может быть это очень выгодно и усладительно для меломанов, но уже, конечно, не для тех, которым суждено выразить своей участью идею дисгармонии.»

К сожалению, здесь не место отыскивать корень русских сомнений в оправданности культуры и истории. Но мысль Вольского растет не только из Маркса, но и из этого корня. Его отталкивает утверждение «отца русского марксизма» Плеханова, согласно которому с появлением капитализма в России

«изменяется самый характер русской культуры, исчезает наш старый азиатский экономический быт, уступая место новому европейскому. Рабочему классу суждено завершить у нас великое дело Петра: довести до конца процесс европеизации России-. (В брошюре против Тихомирова).

Вольский ненавидит европейскую буржуазную цивилизацию не меньше Константина Леонтьева, в отчаяньи вопрошавшего, неужели

«апостолы проповедывали, мученики страдали, поэты пели, живописцы писали и рыцари блистали на турнирах для того только, чтобы французский, немецкий или русский буржуа в безобразной комической своей одежде благодушествовал «индивидуально» и «коллективно» на развалинах этого прежнего величия»?

Но если Константин Леонтьев, - этот единственный чистый эстет в России XIX века, — отвергал буржуазную культуру во имя «прежнего величия», во имя иной, менее расчетливой и более поэтической, как ему казалось, культуры, то Вольский враждебен не только современной европейской буржуазности. Он отвергает не просто капитализм, но любой общественный строй, построенный на эксплуатации, любое образованное общество, живущее за чужой счет. Он, как Лев Толстой, не принимает никакой культуры, если она не сделана доступной всем и каждому. Для него

«Пролетариат, путем своей мировой конспирации и диктатуры, достигнет господства над государственной машиной не для того, чтобы выводить из затруднения, из анархии и банкротства хозяйственный строй, который не может справиться с переросшими его тесные имущественные рамки производительными силами...

Он будет стремиться к господству над властью для того, чтобы захватить имущество господствующего образованного общества, имущество ученого мира, для того, чтобы вырвать наследие человечества из рук владеющего им меньшинства. И упраздняя наследственную частную собственность и все частные фонды и средства воспитания, он принудит употребить конфискованное имущество на организацию общественного воспитания, на -обобществление знаний.» (стр. 221).

И если для Ленина очевидные факты эксплуатации и борьбы классов суть условия и средства для революции,* то для Вольского они проклятие, лежащее на мировой истории, та самая «слишком дорогая цена», которую отказывался платить за входной билет в царство счастья Иван Карамазов.

Сомнение Вольского носит всеобщий характер. А отчаяние его - метафизическое отчаяние.

Произведение Вольского смонтировано из нескольких отдельных рефератов. Оно недоработано, сумбурно, сыро. Оно перегружено мелкой, не всегда остроумной и сплошь да рядом несправедливой полемикой. Он и сам признает, что «Умственному рабочему» не хватает единства и цельности. Он сам пишет:

«Напротив, более ранние части сочинения заключают кардинальный недочет: в них автор все еще обнаруживает стремление вывести марксизм из его заблуждений на истинный революционный путь, стремление, оказавшееся в течение дальнейшего исследования совершенно утопическим.» (стр. 41)

Но из пучины разочарованного отчаяния, в которую, именно в ходе работы, он все глубже и глубже погружается, Вольскому видно многое, что осталось скрытым от взоров его, может быть и более талантливых и более образованных и уж, наверно, более благоразумных современников. Ему видно, что люди всех веков и народов мерятся одной меркой и что разница между Марксом и Родбертусом по-существу вторична. И если бы он заметил незаметного еще в то время Ленина, он, вероятно, нашел бы, что и разница между Лениным и Победоносцевым в сущности тоже вторична. Повторяем: из пучины отчаянья, наполненной вовсе не Марксом, а «карамазовскими» сомнениями русского XIX века, Вольскому видно, что невидимый ни Плеханову, ни Ленину, ни даже таким, вышедшим тоже из марксизма, ученым аналитикам как Струве, Булгаков или Бердяев

«неумолимо всплывающий факт принуждает нас приподнять закрывающий сущность движения социалистический щит и посмотреть на него реальными глазами, как на обыкновенные исторические будни.»

Этот факт — зарождение властвующего класса в недрах самого социалистического движения. Контуры его Вольский еще не может, правда, рассмотреть и полагает, что этим классом будет все то же буржуазное «образованное общество». Но то, что в основе новой общественной структуры, к которой стремится социализм, будет лежать принцип коллективной собственности, он видит ясно. Заслуга его мысли в том, что он первый это увидел.

Вольский думает, что отошел от Маркса. Но основы марксовой картины мира усвоены им навсегда. Как и для Маркса, история есть для него история грабежа, а культура - надстройка над этим грабежом, лицемерие, «щит, закрывающий сущность» явлений. Ход его мысли понятен только из Маркса. И Вольский ошибается, полагая, что

«первоначальная попытка исследования оставаться в предпринятой критике марксизма на марксистской почве, могла быть лишь преходящим начальным моментом этой критики.» (стр. 41)

Напротив, «Умственный рабочий» - это попытка применить к марксизму марксистский метод, додумать его в его же категориях и вскрыть материальную базу, которой он служит оправдывающей надстройкой. Но дадим слово самому Вольскому.

«Социализм XIX столетия, вопреки утверждению всех верующих в него, не есть нападение на основу строя неволи, существующего на протяжении веков в виде всякого образованного общества-государства. Он нападает лишь на одну из форм этой неволи, на господство класса капиталистов. Даже в случае его победы он не упраздняет векового грабежа: он уничтожает лишь частное владение материальными средствами производства — землей и фабриками, он уничтожает лишь капиталистическую эксплоатацию». (стр. 44 и 326)

«Экспроприация класса капиталистов вовсе не означает экспроприации всего буржуазного общества. Одним упразднением частных предпринимателей современный рабочий класс, современные рабы не перестают быть рабами, осужденными на пожизненный ручной труд; стало быть не исчезает, а переходит в руки демократического государства-общества создаваемая ими национальная прибыль, как фонд для паразитного существования всех грабителей, всего буржуазного общества. Последнее, после упразднения капиталистов, остается таким же как и раньше господствующим обществом, образованным правителем, миром белоручек, остается владельцем национальной прибыли, которая распределяется в виде столь же приличных, как и ныне, «гонораров» «умственных рабочих» и, благодаря семейной собственности и семейному укладу жизни, сохраняется и воспроизводится в их потомстве.» (Стр. 44 и 326).

Оба эти места кажутся Вольскому настолько важными, что он повторяет их дважды, в начале и в конце книги. Центральная же часть всей работы, «Научный социализм», посвящена обоснованию этого положения на основе 2-го тома «Капитала» и политической экономии Родбертуса. Разобравшись в экономической теории Маркса и сравнив ее со взглядами Родбертуса, Вольский приходит к выводу, что

«Эксплоатацию рабочего класса в современном обществе Маркс раскрывает в пределах отдельного капиталистического предприятия. Это, так сказать, ревизия счетов капиталиста, определение суммы неоплаченного труда — прибавочной стоимости, которая получается, если из суммы, вырученной капиталистом от продажи товаров .вычесть ту сумму, которую он затратил на приобретение «объективных и субъективных факторов». В этих то пределах, в сфере отдельного капиталистического предприятия, а не в сфере всего капиталистического производства, Маркс устанавливает все экономические понятия и категории для своего учения и затем, когда это нужно, целиком переносит их на общественное хозяйство. Таким образом, именно при ревизии счетов отдельного капиталиста, взимание всей стоимости, созданной рабочим сверх стоимости необходимых для него средств существования, называет категорически эксплоатацией.» (стр. 170-171).

«Благодаря указанному возвеличению категорий индивидуального капиталистического хозяйства и перенесению их целиком на все капиталистическое производство, общественный постоянный капитал получил от Маркса такое право на существование, какого у него нет.» (стр. 199)

«Возмещение стоимости общественного капитала и есть вручение национальной прибыли всем эксплоататорам рабочего класса... Это не два явления, которые можно разделить; нельзя уничтожить одно из них — прибыль эксплоататоров, оставляя при жизни другое — общественный постоянный капитал.» (стр. 204)

Не будем судить, в какой мере Вольский прав в своей критике «Капитала». Думается, что в противоположность Булгакову и Струве, дело для него вовсе не в экономической теории, а в тех выводах, которые из нее вытекают. Заблуждение Маркса для Вольского не просто заблуждение. Оно подсказано Марксу классовым интересом «умственных рабочих» и носит характер роковой неизбежности. В результате этого «заблуждения», экономическая, как раз наиболее научная, часть марксизма, с вытекающей из нее проповедью обобществления средств производства, оказывается лишь орудием классовой борьбы, лишь средством для захвата власти «умственными рабочими», «всем образованным обществом», средством для дальнейшего прогресса все той же буржуазной культуры и все той же буржуазной эксплуатации, Вольскому важно, что

«Чем выше национальная прибыль, тем больше потребительский фонд привилегированного образованного общества. Не только капиталисты заинтересованы в эксплоатации пролетария и размерах прибыли, но и все образованное общество. Ибо рабочий эксплоатируется не для праздной жизни лишь горсти капиталистов, а для паразитного существования всего образованного общества производителей «нематериальных благ», (стр.212)

«Переход средств производства в руки общества без нарушения всех остальных священных прав собственности есть социалистический идеал «умственных рабочих», образованного общества. К этому то идеалу социал-демократия в своем развитии сводит цель пролетарской борьбы, превращая этим социализм в государственный социализм. Экономическая доктрина Маркса ... вполне приноровлена к этой цели.» (стр. 221)

Повторим еще раз: Вольский напрасно думает, что ему не удалось остаться «на марксистской почве». Удалось. Ибо он отказался вовсе не от марксизма, а только от той непоследовательности, с которой марксисты (включая и Маркса и Энгельса) решаются утверждать, будто в противоречии со всем, что было до них в истории, их (и почему то именно только их) учение содержит всю полноту истины и ни миллиграмма лицемерия, будто все истины относительны и продиктованы классовым интересом, и лишь истина марксизма абсолютна и основана на научном познании. Нет, для Вольского как раз и сама «научная» часть идеологии марксизма точно такая же надстройка и точно такое же лицемерие. Точно так же, как идеология буржуазной демократии, толкуя о всеобщем равноправии, служит классовым интересам капиталистов, так и марксизм, толкуя о всеобщем счастьи в коммунистическом обществе, подготавливает новую форму эксплуатации. Критика мировой социал-демократии сводится поэтому для Вольского к разоблачению ее скрытых исторических целей, к обличению ее лицемерия, к раскрытию ее материального базиса, ее классовых интересов, прикрытых щитом пышной фразеологии об освобождении угнетенных. Задача «Умственного рабочего» разоблачить ту общественную силу,

«скрыть которую составляет первую задачу марксизма, — классовый интерес образованного общества в момент развития крупной промышленности, интерес класса привилегированных наемников», (стр. 223)

И с этой позиции Вольский видит, что есть нечто глубоко роковое во всем развитии социал-демократии. После каждой победы у нее оказывается плод как будто не тот, который ожидался, чем больше, согласно своей формуле, она приближается к своей цели, тем более, в ее собственном сознании, цель от нее отдаляется. Чем больше она подготовляется к делу, тем больше это дело не похоже на первоначальный план», (стр. 75)

Вольский отрекается от марксизма во имя его «первоначального плана». И во имя этого «первоначального плана» он продолжает мерить жизнь общества марксистской меркой. А прилагая ее к самим марксистам, устанавливает, что если

«вот эту то мерку обычную для исторических будней факты заставляют применить к анализу души русского революционера. Тогда социалистические, пролетарские и т. п. фразы перестанут нас обманывать и затушевывать прямой смысл этого «социалистического» движения.» (стр. 260-261)

* См. хотя бы, может быть известную и Вольскому, его раннюю статью о задачах русских социал-демократов (1897 г.), где Ленин уже тогда говорит об агитационной «утилизации» любого экономического и политического вопроса (Собр. соч. т. 2, стр. 308).

*

Вольский думал и писал до того, как Ленин и ленинизм привлекли к себе внимание общественной мысли. Для Вольского Ленин всего лишь один из ортодоксальных марксистов. Большевизма Вольский не предвидел и его новый господствующий класс, «образованное общество», ничем и никак не отличается от буржуазии. Его внимание было устремлено на процесс «обуржуазивания» социал-демократии, на то самое «социал-предательство», против которого боролся и Ленин. Он ориентировался целиком на то самое развитие социал-демократии, которое уже в его время привело Мильерана в правительство, а немецких социалистов устами Либкнехта заставило объявить уже в 1895 году, что

«при господстве всеобщего избирательного права мы (социал-демократы) спокойно можем сказать о себе: "мы единственная партия порядка в Германии"». (См. "Die Zeit", №№ 36-37).

Ошибка Вольского в том, что он считал эту линию развития единственной, не ожидая, повидимому, что, став «партиями порядка», социал-демократические партии, во имя соучастия в государственной власти, откажутся не только от всемирной революции рабочих и диктатуры пролетариата, но и от последовательной национализации всех средств производства. Усмотрев, что новый эксплуататорский класс будет господствовать на основе коллективной собственности на средства производства и жить за счет национального дохода, он не понял, что это возможно лишь вне рамок всеобщего избирательного права и буржуазно-демократической государственности. Он говорит о государственном социализме, не видя при этом, что экономическая монополия неизбежно влечет за собой политическую диктатуру, «культ личности» и бесправие не только «ручных», но и «умственных» рабочих.

Вольский видел развитие в перспективе первых годов нашего века. Он уже видел, что социалисты работают вовсе не на рабочий класс, а на себя. Но он не видел, что «новый молодой правящий класс» не будет буржуазией и не будет никаким «образованным обществом», что он выйдет из недр той из социалистических партий, которая откажется делить с кем-либо власть и, захватив не только экономическую, но и политическую монополию, поставит «образованное общество» «умственных рабочих» себе на службу.

Мысли Вольского не хватило историософской глубины. Он не понимал, из какого корня сам вырос, и не видел, что «мерку, обычную для исторических будней» (европейских) к «душе русского революционера» приложить нельзя. Он полагал, что развитие социал-демократии в России будет таким же, как и на Западе. Ленина он проглядел и большевизма он не предвидел.

«Новому классу» правителей и эксплуататоров социалистического общества будет посвящена другая книга. И напишет ее другой «бывший» марксист, бывший вице-президент социалистической Югославии Милован Джилас. Идею ее нетрудно выразить в нескольких недлинных цитатах:

«Новый класс утверждает свою власть, привилегии, идеологию и обычаи на основе особой формы собственности, собственности коллективной, которой этот класс распоряжается от имени общества и народа.» (стр. 63)

«На практике эти собственнические привилегии нового класса проявляются в исключительном праве политической бюрократии распределять, на основании принадлежащей ей партийной монополии, народный доход, устанавливать заработную плату, направлять экономическое развитие страны и распоряжаться национализированным и другим имуществом. Таким, собственно, и представляется положение рядовому гражданину, считающему коммунистических бюрократов богатыми людьми, людьми, которым нет надобности работать.» (стр. 63)

«Лишить коммунистов их прав собственности значило бы уничтожить их, как класс. Заставить их отказаться от этой их привилегии, ради того, чтобы рабочие могли участвовать в прибылях, приносимых их трудом, как это делается в результате стачек и социального законодательства в капиталистических странах, значило бы лишить коммунистов их монополии, распространяющейся как на собственность, так и на идеологию и государственную власть.» (стр. 64)

«В коммунистических странах... участие в правительственной власти равнозначно владению, пользованию и распоряжению почти всем народным имуществом. Те, кто захватывает власть, захватывают привилегии, а значит косвенным образом захватывают и собственность. Вследствие этого, при коммунизме стремление к власти или к политике, как профессии, характерно для всех тех, кто хочет вести паразитическую жизнь за счет чужого труда», (стр. 65) (Все цитаты взяты из издания Прегер, Нью-Йорк, 1958 г.) Разбор того, к чему в самом деле пришло коммунистическое движение и в чем и прав и не прав в своем анализе Джилас, не входит, однако, в нашу задачу. Вернемся к Вольскому.

*

Переиздавая «Умственного рабочего», мы знаем, что переиздаем книгу, во многом неверную и устарелую. Но нам кажется, что именно эта книга исключительно характерна для породившей ее среды и эпохи. И мы рассматриваем ее, как документ, раскрывающий перед читателем мечтания и борения тогдашней левой интеллигенции. В «Умственном рабочем», как в зеркале, отразилась среда, о которой современный русский читатель вынужден судить едва ли не по одному Ленину. И не беда, что именно Ленин в ней не отразился. Тут то и видно, что Ленин в то время никому еще не казался величиной.

Как и многие крупнейшие представители русской мысли (назовем здесь хотя бы Струве, Булгакова и Бердяева), Вольский прошел через марксизм, но ушел из него не вправо, а влево. Вольский отрекается от марксизма не в силу его ошибок, а во имя его «первоначального плана» спасения угнетенных рабов. Ему

«ясно, что социал-демократическая политика несостоятельна не потому, что, как говорят анархисты, — несостоятелен план коммунизма о захвате власти для господства пролетариата, а потому, что социал-демократия не в состоянии его выполнить; социал-демократия не желает мирового господства пролетариата, она отрекается от этого дела.» (стр.78)

«Вся историческая роль социал-демократии состояла, казалось, в раскрытии утопичности социалистического движения.» (стр. 114)

«Казалось» / Ибо Вольский вовсе не склонен признать, что утопичность «первоначального плана» теперь раскрыта и неосуществимость его доказана. Нет, напротив, раз социал-демократия, начиная с самого Маркса, начиная с изложенной в «Капитале» научной своей основы, встала на ложный путь и отрекается от рабочего дела, значит надо выполнять его без социалистов и Маркса.

Вольский додумал марксизм марксистским же методом и во имя марксовой же первоначальной цели. И обнаружив, что как теория научного социализма, так и практика мировой социал-демократии лишь очередной самообман и лицемерие стремящегося к власти нового эксплуататорского класса, вернулся к утопическому радикализму Бакунина, Нечаева и Ткачева. Вольский теперь надеется, что

«вопреки формулам социализма истекшего столетия, вопреки формулам и социал-демократическим и анархическим, рабочему классу предстоит новая эпоха борьбы, эпоха всемирных рабочих заговоров, диктующих, посредством всемирных рабочих стачек, законы государственной власти. В этой новой эпохе борьбы, ведущейся исключительно за требования ручных рабочих (чисто-экономические требования), рабочие, с расширением своего заговора и своих восстаний, совершат экспроприацию не только капиталистов, но и всего образованного общества, всех потребителей доходов, превышающих доход рабочего. На место современной семейной собственности они завоюют возможность для каждого человеческого существа рождаться равным с другими владельцами богатств и цивилизации, приобретать своим рождением право и материальные средства на одинаковое для всех проведение детства и юности, на равное воспитание и образование.» (стр. 45)

Нам думается, что Вольский искренне верил в свою утопию. Полемический склад ума далеко не обязан препятствовать такой вере. Напротив, дух отрицания человеческой истории и культуры и сведение всех мировых вопросов к единственному вопросу о несправедливом угнетении рабочих ведет к такому отчаянью, из которого утопическая вера, этот чисто умственный «прыжок из царства необходимости в царство свободы», пожалуй, единственный выход. Вольский переносит этот прыжок за пределы марксистской науки. Он лишает свою мировую революцию «научной» причинной неизбежности, но тем более подчеркивает её целенаправленный, нравственно-императивный характер. Эмоционально-волевой фон социалистического движения, ярко выраженный как раз у русских революционеров немарксистского склада, готовность пожертвовать чем угодно во имя великого свершения, во имя революции, переживаемой, как преображение всего, что было доселе, как романтический прыжок в фантастическое царство счастья, как отрыв от исторической реальности, выражены у него очень ярко.

В своей полемической деструктивной части книге Вольского нельзя отказать в убедительности и силе. Лицемерие социалдемократической революционности вскрыто им исчерпывающе.

Бесспорна и интуитивная сила переживания, позволившая Вольскому догадаться о «новом господствующем классе», использующем социализм, как форму своего властвования.

Но ничего конструктивного, положительного, обнадеживающего чтение «Умственного рабочего» не дает. И это не случайно. Потому что, наивной утопией о «всемирном подпольном заговоре ручных рабочих», Вольский сам закрыл себе путь к дальнейшему критическому анализу.

Написав, вернее смонтировав из отдельных статей и рефератов свою единственную книгу, он посвятил все свои силы и время распространению изложенной в ней идеи и попыткам создания организации. Его творческое развитие остановилось, и, публикуемые здесь в качестве приложения, статьи из единственного, выпущенного им летом 1918 года, номера журнала «Рабочая революция» — могут служить этому свидетельством.

В России в то лето ведь установилась уже диктатура большевиков. Ленин, Бухарин и Троцкий уже властвовали над большевистской партией. «Культа» еще не было, но ЧеКа уже применяла к «врагам революции» свой «красный террор», а контуры ленинского учения были уже намечены.

Вольский их не заметил. Большевики остались для него фракцией социал-демократии. Его беспокоило, что

«источники богатств, где прибыль непосредственно выкачивается из рабочих, за очень малыми исключениями, остаются собственностью капиталистов. Советская власть не решается посягнуть на эту собственность и лишь ищет отговорок, чтобы оттягивать как можно дольше экспроприацию промышленников. Таким образом, основа буржуазного хозяйства, капиталистическая промышленность не нарушалась: буржуазный строй не переставал существовать.»... «После февральского буржуазного переворота рабочая плата сильно повысилась и завоеван восьмичасовой рабочий день. После октябрьской революции рабочие не получили ничего».

Вольский сразу и хорошо понял, что большевистская власть вовсе не власть рабочих. Но что она такое, он думал, что заранее знает и потому не пытался понять. Ослепленный собственной теорией, он был убежден, что, как и все социал-демократы, большевики представители «умственных рабочих», заинтересованных в «дальнейшем прогрессе буржуазного общества». Вольский предвидел нехарактерный для большевизма НЭП, но не предвидел характерную для большевизма сталинщину. Вероятно он даже не дал себе труда основательней присмотреться к Ленину и вникнуть в основы его учения.

Совершенно правильно усмотрев, что марксизм никакая не идеология пролетариата и убедившись, что социал-демократы с неизбежностью перерождаются в одну из буржуазно-демократических партий, он пришел в отчаяние и, как утопающий за соломинку, ухватился за утопию всемирного рабочего заговора, заслонившись ею как щитом от прозрения в ту действительность, которая уже при его жизни начала осуществляться в лице Ленина и его партии; он не разглядел того, что уже за полвека до «Умственного рабочего» и Октябрьского переворота выразило себя в пророчестве Герцена:

«Социализм разовьется во всех фазах своих до крайних последствий, до нелепости. Тогда снова вырвется из титанической груди революционного меньшинства крик отрицания и снова начнется смертная борьба, в которой социализм займет место нынешнего консерватизма и будет побежден грядущей, неизвестной нам революцией».

Гипноз антибуржуазного утопизма помешал Вольскому разглядеть, что эта «неизвестная нам революция» будет направлена не против буржуазного общества, а против большевизма и порожденного им нового класса партийных эксплуататоров. Революция Вольского, несмотря на все его разочарование в Марксе, это все еще антибуржуазная, пролетарская социалистическая революция.

Книга Вольского не только иллюстрация к традиционному русскому вопросу о цене культуры и прогресса. Книга Вольского — свидетельство того тупика, в который зашел уже к 1905 году русский революционный радикализм.

 


 

А. ВОЛЬСКИЙ

УМСТВЕННЫЙ РАБОЧИЙ

ЧАСТЬ 1

ЭВОЛЮЦИЯ СОЦИАЛДЕМОКРАТИИ

Новое издание с предисловием и приложением

ЖЕНЕВА 1905

ПРЕДИСЛОВИЕ

«Эволюция социалдемократии» выпускалась уже два раза в России, но в очень ограниченном количестве экземпляров и в очень несовершенном техническом исполнении (на нелегальном гектографе и мимеографе).

В настоящее время эта брошюра может быть издана вновь только с особым предисловием. Последнее оказывается необходимым по следующим поводам.

Во-первых, сочинение написано очень давно, в 1898 г., и для читателя требуются разъяснения, почему заключающаяся в брошюре полемическая критика социалдемократической практики, критика момента столь отдаленного и столь непохожего, в особенности в России, на настоящее состояние движения, почему эта критика, хотя повидимому и очень устарелая, не лишена интереса и в настоящий момент.

Во-вторых, сочинение написано в ссылке, в отдаленной местности Восточной Сибири, где не могло быть и речи о детальном и всестороннем разборе подвергнутых критике положений социалдемократической теории и практики, не могло быть и речи о всех необходимых для сочинения справках. Но главный недочет предлагаемой брошюры, вызывающий необходимость новых, хотя бы самых беглых, пояснений, заключается в следующем.

Точка зрения, на которой автор стоит в настоящее время, только вырабатывалась на протяжении предлагаемого читателю сочинения. И только в «Заключении» брошюры она высказана в главных своих чертах. Напротив, более ранние части сочинения заключают кардинальный недочет: в них автор все еще обнаруживает стремление вывести марксизм из его заблуждений на истинный революционный путь, стремление, оказавшееся в течение дальнейшего исследования совершенно утопическим.

Такие места читатель сам заметит, но не лишне будет прибавить, что брошюра была составлена из отдельных рефератов, вошедших в состав ея не в той очереди, в какой были написаны. Так, например, наиболее ранними являются две первых статьи о русском социалдемократическом движении.

Первоначальная попытка настоящего исследования оставаться в предпринятой критике марксизма на марксистской почве, могла быть лишь преходящим, начальным моментом этой критики. Дело в том, что «Эволюция социалдемократии» раскрывает марксистский «оппортунизм» раньше его выступления в виде бернштейнианства, стало быть еще в период его развития под маской «революционной ортодоксии»; раскрывает его не только у будущих вожаков ревизионизма, но и у самых беспорочных ортодоксов. Стремясь затем, ввиду таких наблюдений, отыскать источник социалдемократического оппортунизма, нельзя было не установить его зародышей и основ у самих основателей научного социализма, и не только в их позднейших сочинениях, не только в явно оппортунистических статьях Энгельса 90-х г. г., но и в образцах марксистского революционизма, таких, как «Коммунистический Манифест».

Понятно, что критика, доведенная хотя бы только до этого пункта, уже отрезывала всякую возможность признания какой-либо программы, пытающейся «удержать», либо «возродить» «первоначальную чистоту» социалистического учения вообще и научного социализма, как наилучшего его выражения, в частности. Поэтому от решивших не двигаться с места ортодоксов, которые как раз тогда объявили войну бернштейнианцам, «Эволюция социалдемократии» не ожидает никакого результата в смысле «очищения пролетарской армии от оппортунизма».

Провозглашением неприкосновенности марксизма объявлялись неприкосновенными и элементы оппортунизма, заложенные в его основах. Реформизму грозила не смерть, а приговор произрастать, как и раньше, втайне, под покровом старых революционных фраз.

Только что отмеченная точка зрения в развитии предлагаемой читателю критики все еще являлась позицией лишь временно занимаемой автором «Эволюции социалдемократии». Такая точка зрения не означает еще окончательного разрыва с марксизмом. Напротив, она все еще допускает и ожидает его развития, ибо, открыв в Марксовом учении «элементы оппортунизма», она готова признать их лишь «ошибкой» и все еще наряду с ними видит в принципах научного социализма подлежащую развитию основу «пролетарского учения», основу «современного революционного» «социализма».

На этой позиции позволительно еще ожидать, что известная часть марксистского лагеря, там в особенности, где он возник недавно, под давлением потребности освободить радикально «пролетарскую армию» от бернштейнианских, оппортунистических элементов, что такая марксистская фракция увидит, наконец, всю бесплодность ортодоксальных планов поражения бернштейнианства путем превращения в окаменелость «пролетарского учения», и, признав социалистическое учение еще незаконченным, решит развивать научный социализм в направлении революционном, прямо противоположном ревизионизму. Но такие ожидания — одна сплошная иллюзия. Бернштейниада не вызвала ни у одного, даже самого беспорочного ортодокса, ощущения, что в старой «пролетарской» науке заложены, повидимому, какие-то использованные бернштейнианцами недочеты. Напротив, - когда целая масса безгрешного марксистского воинства провозглашает вдруг открытую защиту буржуазного строя, коренное истребление зловредных предрассудков о будущей насильственной экспроприации и окончательное утверждение социалдемократического учения, как формулы буржуазного прогресса, - этот невероятный скандал в непогрешимой с.-д.-ой церкви, по замечательной логике ортодоксов, служит лишь новым, наиболее сильным доводом безошибочности научного социализма.

Марксизм, а так как он лучшее выражение социализма XIX века, — то вместе с ним и весь современный социализм решил сделаться религией, безошибочным социалистическим откровением, хотя бы заключенный в этом откровении план освобождения порабощенных не осуществлялся целые столетия и тысячелетия, беспорочным пролетарским евангельем, хотя бы все грабители признали его, как в свое время учение Христа, освящением прогресса их господства.

Но в таком случае немыслима наивная вера, будто социализм истекшего столетия родился и живет ради единственной цели скорейшего низвержения современного строя неволи. Утопичны стремления, проявляющиеся еще на более ранних страницах «Эволюции социалдемократии», вывести из «заблуждений» современный социализм, «спасать» его «от компромиссов» и «буржуазных сетей». Является, наконец, задача более реальная: объявить нападение на общественную силу, тщательно скрывающуюся в социалистическом движении, для которой примирение социализма с существующим строем является не ошибкой, а естественным интересом, неотвратимым стремлением. Решение этой задачи в «Заключении» настоящей брошюры намечается следующим образом:

Искомая общественная сила есть образованное общество в его новейшей формации; растущая армия умственных рабочих, интеллигенция, впитывающая в себя с прогрессом цивилизации средние слои общества, мелких капиталистических собственников; армия привилегированных «наемников» капитала и капиталистического государства, находящаяся в антагонизме с последними при продаже им своих знаний, выступающая поэтому в известные моменты этой своей борьбы, как часть антикапиталистической пролетарской армии, как социалистический отряд; потребитель национальной прибыли, в то же время, владелец всей цивилизации, защищающий, как и всякий другой класс собственников, это свое имущество — результат векового грабежа, — от нападения ручных рабочих.

Сообразно имущественным интересам и планам этого новейшего господина вырабатывалась формула социализма прошлого века.1

«Социализм XIX ст., вопреки убеждению всех верующих в него, не есть нападение на основу строя неволи, существующего на протяжении веков, в виде всякого цивилизованного общества — государства. Он нападает лишь на одну из форм этой неволи, на господство класса капиталистов. Даже в случае его победы он не упраздняет векового грабежа: он уничтожает лишь частное владение материальными средствами производства — землей и фабриками, он уничтожает лишь капиталистическую эксплуатацию.

Упразднение капиталистической собственности, т. е. частного владения средствами производства совсем не является еще упразднением семейной собственности вообще. Между тем, этот-то именно институт обеспечивает вековой грабеж, обеспечивает только имущему меньшинству и только его потомству владение всеми богатствами и трудом веков, всем наследием человечества, всею культурой и цивилизациею. Этот именно институт осуждает большинство человечества рождаться неимущими, рабами, обреченными на пожизненный ручной труд.

Экспроприация класса капиталистов вовсе еще не означает экспроприации всего буржуазного общества. Одним упразднением частных предпринимателей современный рабочий класс, современные рабы не перестают быть рабами, осужденными на пожизненный ручной труд; стало быть не исчезает, а переходит в руки демократического государства-общества создаваемая ими национальная прибыль, как фонд для паразитного существования всех грабителей, всего буржуазного общества. Последнее, после упразднения капиталистов, остается таким же как и раньше господствующим обществом, образованным правителем, миром белоручек, остается владельцем национальной прибыли, которая распределяется в виде столь же приличных, как и ныне, «гонораров» «умственных рабочих» и, благодаря семейной собственности и семейному укладу жизни, сохраняется и воспроизводится в их потомстве.

Обобществление средств производства обозначает лишь упразднение права частного владения и распоряжения фабриками и землей.

Своим нападением на фабриканта социалист ни в малейшей мере не затрагивает «гонорара» его директора и инженера. Социализм истекшего столетия оставляет неприкосновенными все доходы белоручек, как «заработную плату умственного рабочего», объявляет интеллигенцию «незаинтересованной, непричастной к капиталистической эксплуатации». (Каутский).

1 Вторая часть «Умственного рабочего», вышедшая под заглавием «Научный социализм», специально занимается развитием последнего положения. Но так как вторая часть имеется пока в очень ничтожном количестве экземпляров, то здесь приводятся главные ея выводы, формулированные вкратце в одном месте печатающейся третьей части.

Современный социализм не может и не хочет упразднить векового грабежа и неволи.

Вопреки формулам социализма истекшего столетия, вопреки формулам и социалдемократическим, и анархистским, рабочему классу предстоит новая эпоха борьбы, эпоха всемирных рабочих заговоров, диктующих, посредством всемирных рабочих стачек, законы государственной власти.

В этой новой эпохе борьбы, ведущейся исключительно за требования ручных рабочих (чисто экономические требования), рабочие, с расширением своего заговора и своих восстаний, совершат экспроприацию не только капиталистов, но и всего образованного общества, всех потребителей доходов, превышающих доход рабочего.

На место современной семейной собственности они завоюют возможность для каждого человеческого существа рождаться равным с другими владельцем богатств земли и цивилизации, приобретать своим рождением право и материальные средства на одинаковое для всех проведение детства и юности, на равное воспитание и образование.

Лишь с экспроприацией современного образованного общества падают устои векового грабежа и неволи рабочих масс.2

*

Соц-д-ия, та самая, которая так громко возвестила о своем рождении, как об окончательном разрыве со всякими идеалистическими и религиозными течениями истории, именно соц-д-ия, и прежде всего ее первообраз — германская соц-д-ая партия, выразила религиозную роль социализма наиболее полным всесторонним образом.

Изобретя в своей «пролетарской» науке социалистическое провидение, соц-дем-ия в своей практике научила рабочие массы терпеливо выжидать наступления социалистического рая и в коммунистических молитвах благословлять буржуазный прогресс.

В строгом соответствии с тем, как росла соц-д-ия, как число ее приверженцев поднималось с сотен на тысячи, с тысяч на миллионы, в той же самой мере, в сознании всех соц-д-ов «конечная цель» все более и более уходила в даль веков и наконец стала в мраке будущего совершенно исчезать и расплываться.

2 Ниже мы перепечатываем из другого нашего издания несколько страниц, в которых брошен взгляд на развитие соц.-д.-ии последних лет. Эта цитата послужит для читателя не только дополнением того очерка развития соц.-д.-ии, который сделан в «Эволюции», но и поправкой того утопизма, которым еще проникнута брошюра.

Никакой рост соц-д-ии не в состоянии удержать марксистской «конечной цели» благополучно странствующей в сфере мечтаний о загробной жизни.

Апокрифической, «объективной», «от воли людей независимой» «катастрофе промышленности» так и суждено, при буржуазном прогрессе удаляться с каждым днем в бесконечность.

И хотя бы силы и численность мировой социал-демократии во сто крат возросли, единственным результатом этого развития будет прогресс классового строя, некоторые завоевания в области политических форм и полная буржуазная благонадежность социал-демократии.

Тогда то наступит тот желанный момент, который грезился в предсмертных мечтаниях основателю научного социализма,3 тот момент, когда соцдемократия из «партии порядка» становится партией правительственной, - партией изучившей в совершенстве искусство управлять строем грабежа и неволи рабочих масс.

Ревизионизм не представляет собою какого-либо искажения или вырождения соц-д-ой мысли. Напротив, он естественный шаг в ея развитии, необходимая ступень к выработке соц-д-ого самосознания.

Но ревизионистская «ересь» формулировала итоги и перспективы соц-д-ого движения слишком откровенно, слишком поспешно, а потому и легкомысленно, и обнаружила этим самым непонимание сложности соц-д-их задач и их осуществления. Только за эту излишнюю откровенность и несдержанность ревизионисты подверглись столь жестоким нападкам со стороны марксистской ортодоксии.

Ибо, что касается основных программных выводов ревизионизма, то какой же ортодокс посмеет отвергать их?

- Насильственный способ борьбы, вооруженная революция допустима лишь против сил, мешающих учреждению и развитию современной демократической свободы...

— Заговор, насилие, революционное нападение на свободный демократический народ - безумие...

- Насильственное преобразование общества в духе экономического равенства, насильственная социалистическая экспроприация — абсурд...

— Соц-д-ия осуществит свои цели путем реформы, как выражение свободной народной воли в демократическом государстве...

Какой же ортодокс, хоть бы соединял в себе всю пролетарскую пылкость Бебеля, весь непреклонный революционизм старого Либкнехта, всю марксистскую чистоту Каутского, Плеханова и Геда, какой же ортодокс может отвергнуть хоть одно из вышеприведенных ревизионистских положений, после того, как целыми годами все — ученики — вырабатывали эти соц-д-ие аксиомы в беспрестанной геройской борьбе со всякими «истериками насильственного переворота», со всевозможными анархистами?

3 Энгельс в Предисловии к Марксовой «Классовой борьбе».

Хотя для нападения на реформистскую «ересь» объединились в действительности все вышесказанные соц-д-кие добродетели, однако же от этого союза благочестивых не суждено было пострадать, как известно, ни одному еретику.

Нападение правоверных соц-д-ов на «ересь» имело целью лишь научить бернштейнианцев сдержанности и прекратить их до скандальности откровенную болтовню о том, что выработанная пролетарская практика представляет собою лишь формулу буржуазного прогресса.

Естественно, что в результате победоносной борьбы ортодоксов с ревизионистами, планы последних нисколько не пострадали, а создалось лишь такое положение, при котором ревизионисты приобрели возможность все свои планы проводить под флагом марксистской ортодоксии.

При помощи одной «красной» резолюции Дрезденского съезда германская соц-д-ия, заключавшая только что, по крайней мере, столько же приверженцев ереси, сколько и правоверных, моментально очищается, становится вновь вся сплошь самой ортодоксальной, самой революционной. Не исключив ни одного из оппортунистов, она тем не менее с тех пор не заключает больше ни малейшей доли «реформистского оппортунизма». Этот замечательный способ удаления из партии всяких бернштейнианских элементов так прост и вместе с тем так радикален, что под ним с таким же удовольствием подписывается Бернштейн, как и Бебель.

Счастливо удавшийся в Германии способ возрождения и очищения соц-д-ой партии, послужил последнему социалистическому международному конгрессу превосходным средством облачить всю грязь, наросшую за последние годы на «красном социалистическом знамени», в белую, чистую одежду вечно беспорочной пролетарской партии Германии.

Амстердамский конгресс, кроме того, постарался наглядно показать, что для «торжества социализма», одинаково дороги и марксистская ортодоксия и ревизионизм. Это два необходимых элемента социалистической церкви, дополняющие друг друга. Еще раз обнаружилось, что всякая горячая ссора между этими двумя, якобы непримиримыми, полюсами соц-д-ого движения, предвещает, как во всяком счастливом супружестве, лишь более горячее и скоро предстоящее примирение. Чем с большим жаром Бебель и Жорес отлучали накануне друг друга от социалистической церкви, тем с большей любовью, в следующем заседании конгресса, они призывали друг друга к единению ad maiorem gloriam социалистического знамени.

Что означает вся эта комедия, разыгрываемая на глазах верующих всего мира, все наглое бахвальство ортодоксов, все их лживые уверения в своей непримиримости по отношению к изменникам ревизионистам?

Эта та самая атмосфера бесстыдной фразы, ханжества и усыпляющего обмана, в которой создавались все церкви, все религии.

Демократический буржуазный строй ортодоксы возлюбили не в меньшей мере, чем жоресисты и дальнейшее его развитие они, наравне с последними, считают уже осуществлением «царства свободы и справедливости». Но им дано большее, чем ревизионистам понимание того, с какими трудностями связан этот буржуазный прогресс, а главное, его распространение на весь земной шар. Они понимают сколь сильное давление должны произвести для этого на консервативные силы современного строя пролетарские массы. Если рабочие массы лишить социалистической религии, если в них поколеблется уверенность в том, что их участие в развитии «политической и промышленной демократии» есть единственный и несомненный путь в социалистический рай, то, одинаково дорогие и ортодоксам и ревизионистам цели соц-д-ии, т. е. буржуазный прогресс, не осуществятся.

Поскольку выступление Бернштейна было покушение на самое социалистическую религию, на безошибочное марксистское евангелие, лишь постольку ортодоксам предстояло обуздать бернштейнианство и привести его в самосознание.

Со-д-ат должен, конечно, понимать, что, как это показал Бернштейн, в системе марксизма сделалось фразой многое — «горсть магнатов капитала», всемирная всеисцеляющая «катастрофа промышленности», «насильственная диктатура пролетариата» и т. п. Но горе ему, если он забудет, что в эти фразы должны верить непоколебимо те массы, которым в борьбе за буржуазный прогресс, в буржуазных революциях предстоит быть пушечным мясом.

Соц-д-т должен, подобно Жоресам, вкладывать всю свою душу в буржуазный прогресс и его нужды, но он обязан также поучиться у ортодоксального архиучителя — Каутского жонглерскому искусству превращать эти нужды в «чисто пролетарские» и «социалистические».

Соц-д-т может развивать и истолковывать свое марксистское учение даже до полного его согласия со всеми современными учеными мыслителями; но он не имеет права заикнуться о «кризисе марксизма» и забыть о том, что марксизм есть откровение, в котором не может чего-либо не быть, которое не может заключать что-либо в основе неверное.

Естественно, что эту сущность соц-д-их стремлений и следующую из нея сложность программы, социалисты хуже понимают во французской республике, нежели в германской империи. Но лучше всего и скорее всего соц-д-ая программа понята там, где учреждению буржуазного рая с вкусными плодами его прогресса мешает такая громадная сила, как русское самодержавие, где соц-д-ам приходится не только «довершать» «покинутое буржуазией дело свободы», но и самим собственноручно проделать буржуазную революцию с самого ее начала.

Несмотря на молодость Р. С. Р. П., в России раньше, чем где-либо в Европе, возникло бернштейнианство (раньше появления Бернштейна -реформиста) и раньше, чем везде оно «совершенно» исчезло, превращаясь благополучно в сплошную ортодоксию.

Русский соц-д-изм, как массовое явление, родился как бернштейнианство. Революционер в России согласился стать соц-д-ом лишь тогда, когда даже для немецких министров и прокуроров стало несомненным, что соц-д-ия — противник насильственной рабочей революции, что она, как партия буржуазного прогресса, является во всяком конституционном государстве «партией порядка».

Русский соц-д-изм родился как легальный марксизм. Учителями нынешних ортодоксов были известные теперь вожаки русской либеральной буржуазии, предвосхитившие все пункты ревизионистской программы. Главным и первым пунктом этого пролетарского учения была целесообразность, желательность и законность капиталистического прогресса и вера в тредюнионистского рабочего, как его носителя.

Восприняв таким образом соц-д-изм, как формулу буржуазного прогресса, русский революционер формулировал одновременно с этим социализм, как идеал, как религию, вдохновляющую на этот прогресс и освящающую его.

Для превращения русских бернштейнианцев в ортодоксов не понадобилось потом вовсе никакого их перевоспитания, понадобилось лишь ощущение возможности и близости столь желанной буржуазной революции и вытекающее отсюда сознание необходимости внести в русские рабочие массы революционную непримиримость по отношению к самодержавной власти и непоколебимую ортодоксальную веру в социалистическое провидение, предначертания которого указывают, что единственный и несомненный путь в социалистический рай скрыт чо «всероссийской конституции».

*

Русскому революционному движению предстояло глубоко вникнуть в сущность современного социализма и ярко осветить его историческую роль. Социализму XIX столетия, как формуле буржуазного прогресса, как религии рабов буржуазного строя, в России суждено проявить все свое могущество и силу, представить шедевр своего искусства — буржуазную революцию в XX веке. Осуществить эту черту либерализма в Российской империи, после целого века рабочей борьбы в цивилизованном мире, после июньских дней, в самом фокусе рабочих волнений, - это задача, достойная самых ловких в истории политиков, самых неутомимых проповедников, краснобаев и жонглеров мысли и слова. При запавшем уже в душу пролетария сознании, что строй политической свободы есть лишь строй укрепленного господства буржуазии, лишь более прочная тюрьма для рабочих масс, — завлечь при таких условиях рабочие массы в борьбу на жизнь и смерть за укрепление собственной неволи, превратить небывалые в истории восстания рабочих в войну либералов с царем за обеспечение буржуазному обществу конституционного рая, — это громаднейший труд, труд не одного поколения, труд целой плеяды ученых, литераторов, политиков, целых легионов рабочих воспитателей, проповедников. Эту роль современного социализма лучше всех выполняют представители наиболее последовательного, наиболее умного выражения социализма — марксисты.

Русская соц-дем-ия упорно, непоколебимо, не смущаясь упреками невежд, преследует это назначение революционного социализма. В последние годы она доставляет все более и более блестящие доводы своих неоценимых заслуг перед буржуазным обществом. Ныне вся Россия знает, что революционный социализм, просвещенный безошибочной «пролетарской» наукой марксистов, является надежнейшим и вернейшим слугою буржуазии.4

В конце 90-х годов соц-д-ия только начала свою первую фазу развития — фазу экономического маскарада. Первым с-д-ам, самым горячим политикам, самым лучшим борцам за политическую свободу, для вовлечения в либеральную революцию рабочих масс, для приобретения их доверия, для установления за собой пожизненного звания пролетарских представителей пришлось нарядиться в ненавистное им платье экономистов, борющихся исключительно за узкие интересы рабочего, за «пятачок».5 В этот период соцдемократия служит еще у русских революционеров предметом дешевых шуток по поводу мизерности ее революционизма. Но кто же станет вскармливать революционаризм в борьбе за чужое дело, в стачечной борьбе рабочих за их экономические требования?

Вот когда началось собственное кровное дело, когда само общество заговорило смелей о своих обидах, когда вся русская интеллигенция сообразила, наконец, что социалдемократы все время воспитывали рабочих в ее слуг, когда студентам так легко удалось призвать себе на помощь рабочих и этим положить начало внеклассовому объединению и единодушной борьбе за общенациональное освобождение России, - тогда даже соцдемократические оппортунисты провозгласили сразу терpop и восстание, и русская соцдемократия, поставлявшая до тех пор одних осторожных постепеновцев, моментально преобразилась вся в революционную ортодоксию.6 Но терять голову от достигнутых уже успехов и объявлять уже прекращение соц-д.-ой будничной работы перевоспитания рабочих масс в духе либеральных идеалов — могли лишь с.-д-ие недоросли из «Рабочего Дела». Ведь не эксплуатация незначительных рабочих батальонов студентами для завоевания университетской свободы, есть задача с.-д.-ии. Эксплуатация всех рабочих масс в интересах всего буржуазного общества, долженствующего вскоре стать антицарским, единение всех классов населения в борьбе с царизмом — вот задача русского революционера, поставленная с классовой точки зрения.

4 Это поняли в настоящее время даже русские плутократы, и бакинские нефтепромышленники уже взяли на свое иждивение в числе других и соц.-д.-их агитаторов, (см. Искра № 91).

5 Этот то маскарад автор «Эволюции» в наиболее ранних своих статьях принял за проявление прямых намерений русских с.-д.-ов и в политической эксплуатации рабочих готов был тогда обвинять одних лишь «народовольцев», совращающих с истинного пути безгрешных соц.-д.-ов.

Когда в 1903 г. вспыхнуло громадное движение Юга, с.-д.-ия безошибочно определила ту позицию, которая должна была занять в нем революционная буржуазная интеллигенция. Провозгласить в этот момент восстание не было никакого резона; русскому революционеру незачем погибать в вооруженной уличной борьбе, раз массы борются пока не за него, не за его либеральный рай, а за себя; нечего проявлять особенный энтузиазм, раз движение поднялось в Баку и Одессе за чисто рабочие требования. Классовая точка зрения пролетариата советует в такие моменты не увлекаться черезчур, не горячиться попусту, чтобы, при виде кровавых расправ со стачечниками за их рабочие требования, не забыть об обидах, наносимых царским правительством образованному обществу, не забыть о национальном горе всей угнетенной России.

Бурная экономическая стачка для сознательного пролетария должна быть моментом хладнокровного перевоспитания чувств и стремлений рабочих. Именно, при свисте царских пуль всего легче вытравить в массах стремление всеобщим восстанием пошатнуть непосредственно свою неволю каторжного труда, заставить их забыть о своих грошах и помнить лишь о самой чистой «свободе», которая уж очень просто формулируется потом, как стремление к конституции. Пока это еще не сделано, пока массы бунтуют и готовы жечь и грабить буржуазную собственность, приходится устраивать лишь мирные демонстрации, проповедывать уважение к частной собственности, организовать, как в Баку, социалдемократическую охрану.

Но поскольку во время массовой рабочей забастовки удается устроить демонстрацию с антицарскими знаменами, митинги с политическими речами, завершающиеся столкновением с царской полицией, постольку уже получается основание убеждать всех, и пролетариат прежде всего, что рабочие сами боролись за свободу слова, сами считают самодержавие главным своим врагом, что движение в общем является протестом против царизма, эпизодом буржуазной революции.

6 Характеристику этого момента читатель найдет в майском воззвании, помещенном в виде приложения к настоящему изданию.

 

Нащупывая, таким образом, во время рабочих восстаний 1903 г. свой собственный путь, путь направлений пролетариата в буржуазную революцию, русская соц.-д.-ия приобретенный ею опыт привела в связь с практикой западноевропейских социалистов. Она вспомнила идеальные, с ея точки зрения, бельгийские стачки прошлого и текущего десятилетия, так ловко устроенные соц-демократами с исключительно либеральным требованием всеобщего избирательного права; она заметила, что может использовать и пропаганду анархистов всеобщей стачки в виду того, что последние ничуть не настаивают на, безусловно негодной для соц.-дем-ии, исключительно экономической стачке, а наивно приглашают ее повторять почаще хотя бы «революционную» стачку бельгийских соц.-дем.-ов. Наконец, оба течения германской соц.-д.-ии, и беспорочная ортодоксия Каутского, и буржуазный ревизионизм Бернштейна одинаково высказались в пользу всеобщей стачки, как средства защиты и завоевания буржуазного прогресса, доставляя таким образом для российских ортодоксов неопровержимый довод истинности выработанной ими пролетарской практики. В таком же смысле, как известно, высказался и Амстердамский конгресс. Зловредная утопия до тех пор, пока имеет в виду чисто рабочие претензии, становится безошибочно верным пролетарским путем борьбы, если требует удовлетворения общенациональных нужд современного общества. Таким образом, русская соц.-дем.-ия из недавнего решительного противника «стачкизма» сделалась очень горячим сторонником «политической», «революционной» стачки.

Происшедшая в конце лета прошлого года всеобщая стачка в Италии показала, что не существует никакой социалистической партии, никакой анархической фракции, которая умела бы, которая хотя намеревалась бы превращать бурно вспыхивающую по всей стране стачку в рабочую революцию. Напротив, сущность современного социализма такова, что под его руководством восстание рабочих целой страны становится безопасной для буржуазии демонстрацией и проходит без малейшего нападения на ея собственность, на ея имущественные права, без малейшего завоевания рабочих.

В том направлении социализма, которое выразила соц.-дем-ия в своем развитии, как «единственная партия порядка» в демократическом государстве, как партия демократической буржуазной законности, - в этом основном характере современного социализма не видоизменяют ничего даже и «самые крайние» социалистические течения. Анархисты, — которые параллельно соц.-дем.-ому подготовлению социализма — «пролетарскому» преобразованию парламентов и муниципалитетов, решили подготовлять к коммунистическому общежитию самих рабочих и призывают их к саморазвитию и самосовершенствованию, — влекут рабочих к той же утопии, что и соц.-дем.-ия — к мирному, на глазах полиции, подготовлению «социальной революции». Как бы широко ни разливались, как бы бурно ни начинались возмущения рабочих масс, современный революционный социалист, как верный слуга либерализма — направляет это возмущение в сторону той или иной пустой утопии. Отклоняя таким образом реальное нападение масс на имущество буржуазии, обеспечивая этим безопасность современного строя, они, оказанным на правительство давлением «рабочей демонстрации», предоставляют власть подстерегающим ее радикалам для развития буржуазного прогресса.

Вот эта то роль современного «революционного» «социализма» составляет предпосылку и гарантию российской буржуазной революции.

Когда самодержавие, очутившись в очень затруднительном положении, разрешило прошлым летом либеральному обществу помечтать, — русские социалистические издания всех фракций одинаково поняли свою задачу, придать обществу смелости, т. е. убедить его и гарантировать основательнее, чем когда бы то ни было, либеральную сущность всех течений современного революционного социализма. Собравшихся в Петербурге земцев заклинали опереться на народ, на его уличные демонстрации, перестать, наконец, пугаться социалистических и «пролетарских» фраз, которые пишутся на знаменах и прокламациях единственно с целью удержать в боевой готовности рабочие батальоны, давно ожидающие того великого счастья, когда либеральные господа используют, наконец, их горячую любовь свободы для спасения и конституционного оздоровления великой болеющей родины, всероссийской империи.

Соц.-д.-ая партия прибегла к наиболее успешному способу окончательного искоренения в обществе недоверия к сознательному, соц.-дем.-ому пролетарию. Либеральным господам дана была возможность на их банкетах осмотреть вблизи и ощупать рабочих — воспитанников материалистической классовой школы марксистов. Им дана была возможность убедиться непосредственно, на живых экземплярах, что система воспитания классовой борьбы против всей буржуазии, развития классового сознания и непримиримого антагонизма со всем буржуазным обществом ведется в высшей степени успешно. Ученики величайшей честью для себя считают стоять хотя бы у порога банкетной залы, хотя бы через закрытую перед ними дверь ее выразить свою солидарность с либеральной буржуазией. Они восприняли все ее патриотические заботы, все мечтания и идеалы и тверже всякого либерала знают, что «единственный виновник всех наших бед — самодержавие» и «единственный спаситель - сам народ, сами его либеральные представители». (Заявление соц.-дем.-их депутатов в комиссию Шидловского).

Наибольших усилий стоило соц.-д.-ии доказать обществу необходимость особой, самостоятельной партии пролетариата для успеха либерального преобразования «родины».

Соц.-д.-ия поставила себе задачей пролетариат, — которому никакая конституция, никакие демократические республиканские свободы освобождения еще не дают, пролетариат, который при всех этих политических формах все еще остается революционером, — организовать в боевую армию общества, в его настоящую гвардию, долженствующую выступить в бой по первому призыву соц.-д.-ии. Для этого необходимо предоставить пролетариату под руководством соц.-дем.-ии полную обособленность и самостоятельность. Если только либеральное общество перестанет попусту пугаться соц.-дем.-ии, то увидит, наконец, что никто так не понимает и не защищает интересов его и буржуазной революции, как именно она; что она есть неразрывная часть этого общества, взявшая на себя специальную задачу воспитать пролетариев в боевую армию прогрессивной буржуазии; что оно не должно больше колебаться в признании полной обособленности и самостоятельности пролетарской, соц.-д.-ой партии. И общество несомненно поймет, что соц.-дем.-ая партия, только при своей Аормально полной обособленности сумеет увлечь пролетариат в борьбу за все по очереди пункты либерализма. Лишь поскольку соц.-дем.-ия не будет принуждена компрометировать себя различными демократическими блоками, — у пролетариата составится довод и представление, что он, даже в тот момент, когда служит простым пушечным мясом за осуществление любой мечты либерализма, остается на своей пролетарской, классовой позиции, в антагонизме со всем буржуазным обществом, и лишь постольку у него может создаться необходимая иллюзия, что за либеральную программу в буржуазной революции он борется не по чьему либо внушению, не за интересы своих врагов, а по собственному сознанию необходимости, в интересах своего собственного освобождения. Либеральное общество убедится, что передача исключительного права воспитания пролетариата такому опытному специалисту в этом деле, как научный социалист, обойдется ему гораздо дешевле, чем предоставление его случайным демагогам и авантюристам. Раз пролетариат борется самостоятельно и добровольно за буржуазный прогресс, как за собственную необходимость, он будет бороться даже совсем безвозмездно, «бескорыстно». Либеральное общество получает от соц.-дем.-ой пролетарской партии несомненнейшую гарантию в этом - она берется удержать полную обособленность и настоящую боевую готовность пролетариата лишь до момента полного освобождения либерального общества, лишь до завоевания всеобщего избирательного права, которое она с этой целью формулирует, как исключительно пролетарское требование.

*

Всеми указанными усилиями революционного социализма старается воспользоваться либеральное общество, после того, как царское правительство грубо прервало его «весенние мечтания».

Но первый акт буржуазной революции обязан своею импозантностью еще и случайному обстоятельству, придавшему много смелости русскому либералу, дав ему гарантию безопасности русских рабочих масс. Рабочее население столицы находилось целиком в ловушке, устроенной царским патриотом, превращавшимся под влиянием «весенних» напевов в патриота либерального, или, точнее говоря, соединившим эти два чувства, которые он вселил в душу петербургского стачечника.

Девятое января показало всю пустоту взводимых на соц.-д.-ию упреков, будто она мешает вооруженному восстанию против царизма. Соц.-д.-ия не только первая призвала рабочих к вооруженной борьбе, но и сама приняла в нем участие, ибо она в этот день дождалась, наконец, буржуазной революции в чистом виде. Массы повторяли вместе с гапоновской петицией: первое наше требование - конституция.

Накануне 9-го января петербургский соц.-д.-ат, как и всякий русский революционер ждал одного из двух одинаково дорогих ему исходов — или некоторого удовлетворения петиции, на что, впрочем, надеялись мало, — или нового злодеяния царизма, окончательного крушения веры в царя, которое бросит рабочие массы в объятия либерального общества.

Поэтому, имея возможность некоторого непосредственного влияния на требования стачечников, петербургские социалдемократы ни на минуту не подумали ослаблять либеральную царскую ловушку Га-пона преждевременным разрушением иллюзий, которое могло бы вызвать в рабочих колебание и расстроить столь счастливо сложившуюся у попа комбинацию, в которой все рабочие массы столицы пойдут к Зимнему дворцу с прямым требованием конституции.

Равным образом социалдемократия не проявила в январские дни ни малейшей доли доктринаризма, в котором ее беспрерывно упрекают — ее нисколько не смутили православные кресты и иконы. Напротив, центральный орган заявил, что социалдемократия ничего не имела бы против, если бы вовлечению рабочих масс в буржуазную революцию, наряду с крестом, помогли и генеральские эполеты и чиновничьи кокарды.

Точно также ей не помешали никакие доктринерские стремления к чистоте самой программы.

Петиция, продиктованная Гапону петербургскими либералами на их рабьем языке монарших лакеев, петиция, мечтающая о прямом дополнении вековой веры русских рабов в царя, «поставленного» «на счастье народу», верой западно-европейского раба в своих «народных представителей», творящих его волю, - эта петиция без колебаний была признана соцдемократической программой, тем безошибочным пролетарским знаменем, под которым должна возгореться борьба по всей России.

Впрочем, не только соцдемократия, но все современные социалисты восхищены были блеском первого акта буржуазной революции в России. Все социалистические течения без исключения, даже самые «страшные» из них — анархисты всех стран — с умилением встретили тот успех, которым увенчалась Гапоновская ловушка.7 Уже по этому одному можно было предвидеть, как это и случилось в действительности, что весь современный революционный социализм, во всех своих оттенках, в полном согласии со всей европейской прессой либеральной буржуазии, не согласится ни за что признать в российских событиях чего либо другого, кроме повторения происходившей давно на Западе борьбы за политическую свободу, что он, как борец за буржуазный прогресс, будет до конца усматривать лишь борьбу с царем, как бы ни разросталась в России рабочая борьба с самой буржуазией.

Блеск российской буржуазной революции очень скоро померкнул. Произошло нечто сразу подрезывающее крылья и ей самой и ее строителям социалистам. Вопреки буржуазным формулам и согласным с ними формулам социалистическим, скоро возникло, наряду с социалистическими демонстрациями, такое широкое, упорное стачечное движение с чисто рабочими требованиями, какое редко видела история западно-европейских рабочих движений.

Европейские социалисты тем не менее глубоко, повторяем, убеждены, что правдивая характеристика настоящего момента давалась скорее в докладах фабрикантов русскому правительству, утверждавших, в свою очередь, вслед за искровскими социалистами, что рабочие недовольны не столько экономическими условиями фабричной работы, сколько общеполитическими неустройствами государства.

Российские социалисты очутились снова в неприятном положении. Они стояли, жалуются бундовские «Последние Известия», перед необходимостью растрачивать свои драгоценные для буржуазии силы в простой экономической рабочей борьбе. В самом деле - может ли быть что-нибудь печальнее для социалиста, как получить взамен столь долго ими подготовляемой буржуазной революции «узкую экономическую стачку». Социалисты ведут самую отчаянную борьбу с полицией, напр. в Варшаве, несут массу жертв, но лишь до тех пор, пока они надеются отвоевать национальные права польскому обществу или хотя бы польской аристократии, но погибать в экономической борьбе рабочих, когда они при свисте пуль пытаются отвоевать лучшие условия труда, это для современного революционера безусловно ниже его социалистического достоинства.

7 Русский анархический орган «Хлеб и Воля» попытался, с помощью своего древнего наречия, перекозырять всех, называя Гапоновскую петицию прямо «народной правдой».

Взрыв повсеместной экономической борьбы, на место непосредственного баррикадного боя, о котором размечтались все революционеры после 9-го января, обрекал снова социалистов на участие в чужом деле, на постепеновщину и осторожность, на заботу о «пределах революционного действия» (заявление бюро комитетов большинства Р. С. Р. П.), об охране буржуазной собственности, обрекал их, одним словом, на антиреволюционизм в такую минуту, когда восстают рабочие массы по всей России, принуждал их обнаружить перед правительством собственную беспомощность и основной свой антагонизм с рабочей революцией.

Это бессилие революционеров придает, понятно, царскому правительству уверенность даже в самом затруднительном положении, ободряет его к упорной неуступчивости и самому наглому авантюризму.

Все общество приходит в крайнее негодование и стоит перед вопросом о полном низвержении царской власти. Но об этом революционеру можно было мечтать лишь в первые дни после январьского воскресенья. Экономическая стачка подрезала ему крылья и в данном пункте.

В самом деле, если нападение петербургских рабочих на Зимний дворец с требованием конституции послужило сигналом к массовым экономическим забастовкам по всей России, то ниспровержение царской власти усилило бы в бесконечно большей степени претензии рабочих, и гражданская война, виновником которой либерал считает одно самодержавие, разгорелась бы во сто крат сильнее.

В провозглашенном на баррикадах временном правительстве, как предостерегает товарищей Парвус в своем предисловии к брошюре Троцкого, русские рабочие получили бы гораздо большую долю, нежели французские рабочие в февральской революции. Это, в свою очередь, усилило бы претензии и надежды рабочих, которые могли бы потребовать — о, ужас! — осуществления «программы максимум».

Если социалдемократы решают в такой момент уйти со сцены, то они этим, понятно, предоставляют поле деятельности тем самым охранителям, которых ныне хотят низвергнуть.

Перед грозящим, как и на Западе, «неприятным эпилогом» буржуазной революции теряют смысл надежды, что буржуазное общество решится, хотя бы под руководством социалдемократии, на ниспровержение царской власти; колеблются все мечты «Вперед» о «демократической диктатуре пролетариата и крестьянства». Совершенно пустой мечтой является и Ленинский заговор, даже не для демократических диктатур, а для наибольшего давления на самодержавие.

Ввиду направленных против общества массовых забастовок, заговор большевиков обречен, раньше назначения самого восстания, установить «границы революционного действия». Ввиду рабочих бунтов за «пятачок», этим бедным заговорщикам остается лишь разить царя грозным кличем: «недалекий» час восстания еще не пробил» и, во избежание действительного рабочего восстания, превратить его в привычный майский праздник, объявленный на этот год «праздником восстания». Но в таком случае стоит подумать о том, не лучше ли, по примеру «Искры», подождать и предоставить окончательное нападение на самодержавие какому-либо демократическому генералу.

Итак российская буржуазная революция и ее главные творцы и руководители социалдемократы после 9-го января так же, как и раньше, обречены пока на то, чтобы созданным ими революционным давлением на царское правительство получить от него дарованную свободу, конституционное укрепление Всероссийской империи, осуществление программы «Освобождения». От одних заявлений социалдемократов, что они «требуют республики» «непременно и немедленно», т. е. надеются получить с высоты престола вместе с всеобщим избирательным правом даже и республику, дело, конечно, не переменится.

*

Как бы ни сложились развивающиеся ныне в России события, рабочее дело заключается в той экономической борьбе, которую ведут сами массы наперекор всем демократическим и социалистическим формулам и программам; в той борьбе, которая действующими социалистическими партиями встречается, как необходимое зло, как средство завлечения и удержания рабочих масс в буржуазной революции; в той экономической борьбе, которая касается исключительно условий наемного, ручного труда, — труда рабов современного общества.

Как бы ни сложились развивающиеся ныне в России события, рабочее дело требует сосредоточения всей революционной силы масс на росте экономических требований и расширения стачечного движения, на освобождении этой борьбы от расставленных против нее социалистических сетей, которые успешнее, чем либеральные и демократические проповедники, опутывают ум рабочих баснями о народоправлении и свободах демократических государств.

Рабочее дело диктует стремление к всероссийской экономической стачке, превращению ее в рабочую революцию, в единодушное нападении на буржуазное общество и его государственную власть с конкретными, подлежащими немедленному осуществлению требованиями, - оно диктует организацию рабочего заговора для этой цели.

Такое движение в силах вызвать и присоединить к экономической борьбе рабочих борьбу безработных за немедленное обеспечение их от голодовок, стянуть в крупные центры для этой борьбы все голодающие массы российских городов и деревень.

Такое движение на высшей ступени своего развития, в момент крупных восстаний и завоеваний рабочего класса, в состоянии найти отзвук, всколыхнуть западноевропейских рабочих, усыпленных мирной социалистической проповедью, и положить начало рабочей революции в цивилизованном мире.

А. Вольский

Женева,

Апрель 1905 года.

 

 


 

ЭВОЛЮЦИЯ СОЦИАЛДЕМОКРАТИИ

I

Ученый мир, в лице своих наиболее передовых представителей, сделал в последнее время величайшее открытие. Отнесшись со свойственным ему благородством к претензиям рабочего класса, рассмотрев с беспристрастием учение, считающееся наиболее точным выражением стремлений пролетариата, он не только не нашел в нем никаких переворотных планов, а напротив, в его основе он открыл вернейший залог дальнейшего эволюционного развития современного строя, надежнейшее обеспечение от потрясений, от катаклизмов, от революций.

«Появление Карла Маркса, говорит радикальный немецкий профессор, составляет решающий поворот в данном движении, так как он поставил это движение на почву совершенно иного мировоззрения, исторического понимания. Переворот состоит в том, что идеалистическая точка зрения заменяется реалистической, и, таким образом, по отношению к социальному движению, идея революции уступает место идее эволюции: дух 19-го века вытесняет дух предшествовавшего столетия... Этот реализм... обращается к интересам, а не к любви, не к справедливости. Он убивает, по крайней мере принципиально, всякий утопизм и революционизм». (Зомбарт, Социальн. движ. 19 ст.).

Какое великое открытие! И, главное, как оно мило, жизнерадостно! Это настоящий бальзам для души филистера, столь долго и столь жестоко удручаемой красным призраком.

Но, если «новая истина» столь дорога для «просвещенной» Германии, то для русского «передового» человека она просто неоценима. Вдохновленный ею, русский апостол учит читателей «Нового Слова»: «Первая попытка начертать историю развития современного общества, теорию капиталистической эволюции в знаменитом «Манифесте» Маркса была проникнута глубоко эволюционным духом, и если в ней далеко уже не все соответствует современной действительности, то именно потому, что эта действительность не походит на условия 40-х гг. Конвульсивный характер развития промышленности уступил место другому, еще недостаточно определившемуся, но существенно иному. Пролетаризация народных масс оказалась — не только не тождественной с их пауперизацией, но, по своему социальному значению и политическому смыслу, глубоко от нее отличной, даже противоположной».

И в глубоком пророческом экстазе апостол восклицает: «Социальная катастрофа, которая в 40-х гг., по объективным материальным условиям производства, казалась столь близкой, теперь не то чтобы отдалилась, а просто-напросто исчезла из реалистического поля зрения, как старое представление о геологических катаклизмах исчезло из геологической науки». («Новое Слово», 97 г., 12 кн., Струве о Цюрихском конгрессе).

Читатель «Нового Слова» только что вынес не особенно приятное впечатление от чтения статьи о голодовке, помещенной в той же книжке журнала. Новая истина сразу выводит его из грустного настроения. Убедительно, при помощи таких красных авторитетов, она доказывает ему, что конвульсия русского хозяйственного строя, сметающая чуть ли не ежегодно сотни тысяч людей с лица земли, совсем не конвульсия, что миллионы пауперов, которых создает этот строй, вовсе не пауперы. С уверенностью, не допускающей никаких сомнений, она ручается ему в том, что эти миллионы совершенно не в силах загрязнить стройное «эволюционное» развитие современного строя, не в силах загрязнить даже в такой мере, в какой, к несчастию, английские и другие пауперы 40-х гг. загрязнили эволюционную чистоту автора Ком. Маниф.. Как же, спрашивается, русскому западнику нового типа не воодушевляться этой величественной истиной, не почувствовать к ней величайшей благодарности?!

С той же уверенностью апостол возвещает: «Социально-политический радикализм сроднился с идеей эволюции, он привык думать и аргументировать эволюционно; наоборот, представители близорукого консерватизма все более и более попадают в сети пагубной веры в политические и социальные чудеса. На двух именах из политического мира Германии можно иллюстрировать нашу мысль. Эволюционную идею в германской политике представляет Бебель, «революционную»— король Штумм и все те, от высших до низших, кто вдохновляется его идеями».

Новая истина, таким образом, по ея собственному признанию, покоится на том явлении, которое известно как оппортунизм социалдемократии. Сущность новой истины и состоит в увековечении этого явления. Склонность к увековечиванию настоящего характеризует определенного сорта мыслителей. Предки настоящих любителей вечных явлений проповедывали вечность, неизменность строя, в котором жили; настоящие их потомки, принужденные признать необходимость некоторого развития современного строя, пытаются отвоевать хоть вечность «эволюционизма», как естественной и единственно возможной формы мышления социально-политического радикализма. Их благородные усилия в этом направлении обещают успех, и работа не трудно дается. Социалдемократия в своем оппортунизме так далеко заходит, что радикальной буржуазии нужно лишь поощрять и охранять крайние его проявления и лишь слегка «очищать» (Зомбарт) их от «традиционных революционных фраз». Несколько примеров, за которыми, прибавим, не далеко ходить, подтвердят только что сказанное нами.

Вышеприведенная иллюстрация, рисующая Бебеля эволюционистом и Штумма революционером, конечно, не выдумана. В 95 г. Либкнехт в следующих словах пояснил венским радикалам («Die Zeit» № № 36, 37)значение всеобщего избирательного права: «Государство, поставившее у себя честно всеобщее избирательное право, обеспечено от революции... Всеобщее избирательное право есть социально-политический барометр, который не создает непогоду, а показывает ее... Барометр функционирует вместе с тем, как клапан безопасности. Нетерпеливому пролетарию, думающему играючи разрушить государство, цифры показывают, что сотням тысяч товарищей противостоят миллионы иначе думающих. Это удаляет мысль о насильственной революции и принуждает к мирной пропаганде и организации — к практической деятельности... Не было и нет никаких государственных изменников в Германии, по крайней мере, никаких снизу, никаких заговорщиков, никаких анархистов, и этим мы обязаны всеобщему голосованию, всеобщему избирательному праву и выучке, какую оно нам дало. Немецкая социалдемократия, поднятая до высоты фактора в управлении и законодательстве, из году в год становилась практичнее и обдуманнее в своих поступках, и вследствие этого, — сорвем же наконец маску с лицемерия/ — она навлекла на себя гнев и страх заговорщиков реакционеров. Эти господа знают не хуже нас, что то, что они называют беззаконностью социалдемократии, есть тенденциозная ложь. Наша законность опасна им, как некогда заговорщикам бонапартистам во Франции, которые свои самые сокровенные мысли высказали в отчаянных возгласах: «законность убивает нас». Враги всеобщего избирательного права — враги государственного порядка, настоящие люди переворота. И это наилучшее свидетельство для всеобщего избирательного права, самый прочный бастион против переворотных стремлений всякого рода. Немецкая социалдемократия, — хотя мы никогда не отрицали и не можем отрицать своего революционного характера, может в настоящее время, при господстве всеобщего избирательного права, спокойно сказать о себе: мы единственная партия порядка в Германии».

Буржуазный радикализм, для обоснования своих положений, может из социалдемократической литературы последнего времени черпать не мало свидетельств вроде вышеприведенного. Если его упрекнут в том, что он обыкновенно пропускает такие заявления, как последняя из фраз Либкнехта: «мы никогда не отрицали и не можем отрицать нашего революционного характера», то он не без основания ответит, что партия, называющая себя революционной и одновременно единственной партией порядка, понимает, очевидно, свой революционизм довольно своеобразно.

Но, скажут нам, социалдемократия иногда все же ясно подчеркивает свой революционный характер. Так, например, Каутский в своем журнале «Nеuе Zeit» 93-94 г., № 12, пишет:8

«Мы революционеры не только в том смысле, в каком революционна паровая машина. Социальное преобразование, к которому мы стремимся, может быть достигнуто только посредством политической революции, посредством завоевания политической власти борющимся пролетариатом. И определенная государственная форма, в которой только может быть осуществлен социализм, есть республика, и именно в самом обычном смысле слова, т. е. демократическая республика».

Ко всем этим красным словам буржуазный радикализм привык и почему-то не смущается ими. Что касается «республиканских потребностей», то таковые он очень уважает, но думает, что их сущность можно удовлетворить без коренного переворота.

«Завоевание политической власти борющимся пролетариатом» намекает, правда, на неприятную для буржуазии вещь: диктатуру пролетариата, но Каутский спешит пояснить, что это дело происходит на наших глазах в форме парламентской борьбы социалдемократии, а эта последняя проявляется все более, как борьба за «участие в законодательстве».

Буржуазный радикализм невыразимо рад, что неприятная вещь выражается в форме такой приятной и безобидной действительности. Это подает ему надежду, что исчезнет даже и воспоминание о какой-то мировой диктатуре. Он не может не сочувствовать глубоко такой метаморфозе. Лишь бы только это дело удержалось. Тем более, что это ведь дело «оживления парламентаризма» для борьбы с реакцией, дело «вспрыскивания новой жизни» (Каутский) не только в центральные законодательные органы, но и в самые гнилые ландтаги. А такое дело позволяет надеяться на спокойное удовлетворение «республиканских потребностей» общества даже при существовании немецкого абсолютизма.

8 Каутский отвечает здесь своему товарищу Кнорру, который в катехизисе для немецких рабочих поучает их тому, что «революция есть историческое понятие и часто она средство реакции, а не прогресса... Социалдемократия понимает под революцией не восстание народа против правительства, но преобразование социальных отношений... Величайшую революцию совершила сила пара... Социалдемократия не есть ни антимонархическая, ни республиканская партия». Каутский, оценивая эти взгляды автора, говорит: «национал-либералы могли бы пожелать себе такого Кнорра».

Тот же Каутский в той же самой статье говорит дальше в главе «Революция и Анархизм»: «...Из двух противников тот более всего будет удерживать хладнокровие, кто чувствует себя сильнее другого. Напротив, кто не верит в себя и в свое дело, тот слишком легко теряет спокойствие и самообладание. Во всех странах современной культуры пролетариат есть тот класс, который более всех верит в себя и в свое дело. Для этого ему не нужно предаваться никаким иллюзиям: ему нужно только проследить историю последнего периода, чтобы убедиться, как он повсюду беспрестанно прогрессирует; ему нужно только проследить современное развитие, чтобы почерпнуть в нем уверенность, что его победа неотвратима. Политическое положение пролетариата позволяет ожидать, что он будет пытаться так долго, как только возможно, довольствоваться применением вышеупомянутых «законных» методов борьбы...».9

«Опасность, что это стремление не будет осуществлено, лежит, главным образом, в нервозном настроении господствующих классов... Политики господствующих классов по большей части находятся уже в таком настроении, что им не остается ничего другого, как все поставить на одну карту. Они желают вызвать гражданскую войну из боязни перед революцией. Социалдемократия, напротив, не имеет никакого повода быть сторонницей подобной политики отчаяния. Она, напротив, имеет повод стараться, чтобы взрыв бешенства господствующих, если уж он должен быть неизбежен, был, по крайней мере, отдален возможно дальше, чтобы он наступил лишь тогда, когда пролетариат сделается достаточно сильным для того, чтобы это нападение было последним, и опустошения, которые оно может повлечь за собой, и жертвы, которых оно может стоить, были по возможности меньше»10

«Интересы пролетариата требуют сегодня беспрекословнее нежели когда-нибудь, чтобы избегалось все, что способно вызвать бесцельно господствующие классы к политике насилия».

Буржуазный радикализм очень сочувствует высказанному в вышеприведенных словах Каутского желанию германской социалдемократии удержать настоящую ее политику законных и мирных средств, как единственно верную и соответствующую интересам пролетариата. Но он ждет доводов, что социалдемократия сумеет это сделать. Он ждет гарантии, что социалдемократия сумеет удержать свою политику, несмотря на могущее возникнуть по этому делу недовольство в ее собственных рядах и в рядах пролетариата других стран, с которым она связана традициями интернационала.

9 В означенном месте Каутский поясняет: «...так называемый мирный метод классовой борьбы ограничивается невоенными средствами: парламентаризмом, стачками, демонстрациями, прессой и т. п. средствами давления. Когда от социалдемократии требуют революционного образа действий, то она не способна понять этого требования иначе, как только в том смысле, что ее убеждают приступить к военным средствам, к вооружению, к немедленной постройке баррикад и т. д. Каутский не хочет видеть, что так называемый "мирный" метод классовой борьбы, проповедуемый социал-демократией, не только исключает "военные" средства, но и ограничивает "невоенные", как стачки, демонстрации, прессу... ограничивает теми рамками, которые допускает закон, распространяя в умах утопию, по которой законными средствами в конституционном государстве пролетариат может достигнуть полного освобождения».

10 Комментарий ко всему этому утопическому и фантастическому рассуждению читатель найдет ниже.

 

Социалдемократия своею историей 90-х гг. эти гарантии уже представила.

В этом отношении прежде всего было знаменательно отношение германской социалдемократии к мировой манифестации 1-го мая. В 91 г. в Штутгартском журнале «Neue Zeit» так рассуждали о первой майской демонстрации 90 г.: «Этот смотр во всех странах удался сверх ожидания, кроме одной страны, которую можно назвать родиной социал-демократии, кроме Германии. Но это случилось, конечно, не по слабости партии. Агитация в пользу выборов (20 февраля 90 г.) заняла не только все силы и сделала невозможным более продолжительное приготовление к майскому празднику, но кроме того, избирательная победа низвергла старый режим и поставила у кормила правления новый, которого нельзя наперед ни узнать, ни отгадать. Закон против социалистов сделался невозможным. Должно ли на его место явиться обычное право, или же военный суд? Это был вопрос, на который 1-ое Мая должно было дать ответ. И что предполагалось, как демонстрация, могло казаться вызовом буржуазии, которую 20 февраля выбило из колеи... Ввиду такого положения дел нужно было придать майскому празднику как можно менее агрессивный характер... Армию, которая только что одержала кровавую победу, нельзя упрекать, если она тотчас же не примкнула к хорошо устроенномупраздничному шествию... Праздник благодаря успеху сделался постоянным праздником мирового пролетариата, а устраивается ли он 1 Мая или в первое майское воскресенье, это не важно... Майский праздник означаетрешительный разрыв с анархизмом, а также и с тред-юнионизмом. Требование 8-ми часового рабочего дня есть обращение к законодательству за ограничением эксплуатации... Но там, где пролетариат конституирован как особая партия, независимая от буржуазных партий, там... пролетариат имеет своей задачей не только стремление к реформам в рамках современного общества, но завоевание политической власти. Хотя манифестация в пользу 8-ми часового рабочего дня сама по себе не революционна, но при данных условиях она сделалась смотром для тех масс, которые движутся в русле международной социалдемократии».

Из приведенных слов «Neue Zeit» видно, что с одной стороны врожденный страх перед всяким «анархизмом», с другой — великие парламентские победы не позволяют немецкой социалдемократии понять все громаднейшее значение, какое имел призыв Парижского конгресса к мировой майской демонстрации. Предложение манифестации 1 Мая исходило не от официальной социалдемократии. Оно было заимствовано из Америки, где рабочие уже несколько раз устраивали массовые стачки на 1 Мая. Идея майской манифестации связывалась, таким образом, с идеей о массовой стачке. Но генеральная стачка всех стран - это ведь анархия! Социалдемократия поэтому уже в Париже прежде всего имела в виду, чтобы демонстрация не была «анархистской» и имела «как можно меньше агрессивный характер».

Поэтому парижская резолюция говорит, что в этот день должны быть устраиваемы демонстрации и предъявляемы властям требования. Несмотря на это массы, примкнувшие к демонстрации, «в такой степени, как никто не ожидал» (из той же ст. «Neue Zeit»), демонстрировали большей частью в форме стачки. Но немецкая социалдемократия, объяснив себе, что это лишь «праздничные шествия» и подача петиций властям за ничтожную реформу в настоящем строе, а значит вовсе не революционное дело, с высоты своих парламентских кресел гордо заявляет: Ради реформы в современном строе (8-ми часового рабочего дня) мы не можем подвергать опасности нашей организации, стремящейся не только к реформам, но и к преобразованию всего строя,11 мы ради этого не можем терять той доли политической власти, которую они завоевали. Майская демонстрация есть лишь смотр, праздник и т. д., между тем как наше дело есть непосредственное социалистическое дело — доля диктатуры. Майская демонстрация — праздничное шествие, наша парламентская борьба — кровавая победа».12

11 Рассуждение социалдемократического органа в этом месте должно быть в особенности интересно для тех, кто уверен, что всякая революционная оппозиция против социалдемократии может покоиться только на следующем принципе: вредно всякое завоевание пролетариата в настоящем строе, вредно всякое улучшение в экономическом положении тех слоев рабочего класса, которые этого достигнуть могут. 6 данном случае сторонником этого «анархического» принципа заявил себя... самый солидный социалдемократический орган.

12 Читатель, конечно, видит, что здесь перед ним одно пустое фразерство. Ведь именно майская демонстрация не только что может быть скорее названа кровавой борьбой в сравнении с невинным голосованием, но и действительно таковою была в некоторых местах. Но откуда же происходит это фразерство? Повторяем, что это объяснимо только тем, что социалдемократия действительно воображает, что чем больше у нее кресел в парламенте, тем больше кусок диктатуры этого кровавого дгла. С другой стороны, как показывает фраза — «празднуем ли мы 1-ое мая или первое майское воскресенье, это все равно» — от германской социалдемократии совершенно далека мысль, чтобы от нее могла кем-либо и когда-либо потребоваться «анархическая» всеобщая стачка. Каутский, конечно, не замечает, как в данном случае политика «законных и мирных средств» ограничивает «невоенное» средство борьбы — мировую стачку.

 

И вот немецкая социалдемократия, руководитель социалистической мысли в мире, поступает в этом деле по примеру консервативных английских союзов: она переносит демонстрацию на воскресенье, желая этим удалить даже возможность забастовки. Она не желает вызывать «бесцельно ярости господствующих классов». На Берлинский партей-таг 92 г. является австрийский социалдемократ Адлер, рассказывает о том, какое воодушевление создает в Австрии майская демонстрация, как она призывает к сознательной жизни самые глухие уголки, создавая в них организации, и просит от имени пролетариата Австрии праздновать 1-ое мая посредством стачки. В ответ на это Бебель объяснил ему, что майская стачка может иметь такое громадное значение только в тех странах, где пролетариат лишен политических прав, а значит в Германии она не нужна. Партейтаг чуть ли не единогласно отклонил просьбу австрийских рабочих. На международных конгрессах в Брюсселе (91 г.) и Цюрихе (93 г.) европейские социалисты стараются разъяснить германским всю важность майской манифестации и проводят резолюции в смысле обязательного для всех стран празднования посредством стачки. Германские социалдемократы заявляют, что это значит насиловать волю немецкого пролетариата (Бебель), что вследствие этой постоянной критики германской тактики и принуждения против воли подчиняться тактике других стран, международные конгрессы могут совсем опротиветь германским рабочим вместо того, чтобы быть конгрессами международного братства. (Бернштейн в «Neue Zeit» после Цюрихского конгресса). И только, когда, благодаря поведению немецкой социалдемократии, все воодушевление майской стачки пропало и наступило разочарование, так как отклик масс не находил сознательного выражения и развития дела, только после нескольких лет споров с европейскими социалистами немецкая партия признала (впервые, кажется, на Бреславльском партейтаге 95 г.), что стачка есть наилучшая форма празднования, но вместе с тем добавила, что ее нужно избегать там, где она могла бы нанести ущерб организации.

Кажется с первого взгляда совершенно непонятным, каким образом все обстоятельства этого дела не заставили немецкую социалдемократию глубоко призадуматься над своей политикой и критически рассмотреть ее основу. Ведь в самом деле, что же значит это явление: интересы европейского пролетариата входят в резкую коллизию с интересами «сознательного, социалистического» германского пролетариата. Если майская демонстрация такая, какою она была, так сильно повлияла на рост движения в Австрии, если в Польше она всколыхнула до глубины рабочий класс, если везде на ее зов являлись массы, которых никто не ожидал, то майская демонстрация, в которой бы сразу приняли участие в форме стачки сотни тысяч немецких рабочих, могла бы, неизмеримо усиливая значение демонстрации во всей Европе, всколыхнуть и русские рабочие массы, и такие явления как Петербургская стачка ускорить на несколько лет. Но это усиление солидарной акции европейского пролетариата, достигавшееся участием в стачке и германской социалдемократии, нанесло бы одновременно ущерб пролетарскому делу, так как уменьшило бы успех германской социалдемократии, которая непосредственно стремится к завоеванию политической власти для преобразования всего строя (см. вышеприведенные мнения социалдемократического органа «Neue Zeit», а именно: стачка вызвала бы усиление исключительных законов, а тогда немыслим был бы прогресс парламентских завоеваний).

Эта путаница, это мнимое противоречие пролетарского дела с самим собою проистекает из того, что немецкая социалдемократия с понятием — «завоевание пролетариатом власти для преобразования капиталистического строя» — оперирует, как утопист, не такой, конечно, утопист, который не создает ничего, но такой, который создает не то, что говорит. Этим понятием она скрещивает дело, которое по самой своей природе не может вместить его. Свои парламентские завоевания она отождествляет с достижением господства пролетариата и рассуждает так: чем больше голосов, депутатов, тем ближе захват власти. Поскольку социалдемократия это делает, поскольку, значит, смотрит на утопию, как на нечто вполне реальное, постольку она необходимо должна создавать совсем не то, о чем поет утопия, не завоевание пролетариатом власти в Берлинском парламенте, а нечто другое— германский прогресс при помощи рабочих масс. И это дело, а не дело германского пролетариата входит в коллизию с делом мирового пролетариата. Этот-то германский прогресс социалдемократия предпочла усилению дела мирового пролетариата.

Было время, когда германские социалдемократы смотрели на свою избирательную борьбу несколько реальнее, а именно, как на агитацию, а не утопично, как на завоевание политической власти для пролетариата. В 1869г. Либкнехт так объяснял значение избирательной борьбы берлинским рабочим: «Социализм не теоретический вопрос, а вопрос силы, который нельзя решить ни в каком парламенте, а только на улице, на поле сражения, как и всякий другой вопрос силы... Правда, в периоды застоя может принесть некоторую пользу поддерживание в каком-нибудь парламенте слабого огонька свободы, ярко светящего среди господствующей кругом ночи... И если народ, если вооруженные «рабочие батальоны» стоят у ворот парламента, тогда может, пожалуй, брошенное с трибуны слово, подобно электрической искре, зажечь сердца и дать сигнал к освободительному делу... Но в настоящее время мы, слава Богу, не в периоде хронического застоя и, к сожалению, еще не накануне дела, бьющего ключом из недр народных масс... Революция совершается не по высочайшему соизволению начальства: социалистическая идея не может быть осуществлена внутри современного государства; она должна низвергнуть его, чтобы иметь возможность воплотиться в жизнь... Но предположим, что правительство из чувства силы или расчета не делает употребления из своей власти и что удастся выбрать в рейхстаг социалдемократическое большинство, что составляет предмет мечтаний некоторых фантазеров-политиков. Что должно тогда делать большинство? Теперь наступает момент преобразования общества и государства. Большинство принимает мирового значения решения, рождается новый мир, но... ах! — отряд солдат гонит социал-демократическое большинство из храма, а если эти господа не соглашаются спокойно удалиться, то несколько солдат уводят их в участок, где они имеют полную возможность пораздумать о своем донкихотском деле». «Это место — поясняет Либкнехт на суде 72-го года о государственной измене - относится к тому нелепому взгляду г. ф. Швейцера (председателя Лассальянского союза), по которому рабочие, если только они агитируют ловко и аккуратно, каждые три года подходя к избирательной урне, могут действительно достигнуть мало-помалу большинства в рейхстаге, и тогда социальная революция готова». («Суд о государств, измене», стр. 449-451).

Увы! «нелепый взгляд» Швейцера, «прихвостня Бисмарка», сделался в настоящее время официальным взглядом германской социалдемократии, безошибочной формулой социалистического дела в мире. С точки зрения Либкнехта 70-х годов, — он видно тогда не вполне еще «был очищен от анархизма» — взгляды Либкнехта 90-х годов, образчик которых читатель видел на стр. 63, суть мечтания социалистического «фантазера-политика», «донкихотские затеи».

Мы очень далеки от того, чтобы утверждать, что немецкой социалдемократии в 90 гг.. достаточно было возвратиться к своей первоначальной точке зрения, для того чтобы сохранить свою пролетарскую чистоту. Наряду с такими революционными проявлениями, как вышеприведенная речь, мы можем найти у того же Либкнехта уже тогда все элементы оппортунизма современной социалдемократии. То революционное настроение, которое видно в его смелой проповеди берлинским рабочим, носило очень преходящий характер. Оно проявилось тогда у некоторых немецких марксистов, как реакция опасности, грозившей от высоко вздымавшихся волн немецкого шовинизма, на котором Бисмарк так успешно строил всегерманскую казарму и который захватил даже организованных немецких рабочих из лассальянского союза. Этот революционизм свидетельствовал лишь о том, что немецкая социалдемо-кратия не желает примириться с Бисмарковским государством.

Во время существования исключительных законов, партия старалась удержать тот взгляд на свою парламентскую борьбу, который высказан в предыдущей речи Либкнехта. Еще за три года до знаменательной парламентской победы 90 г. партейтаг в С.-Галлене решил единогласно: «Партейтаг держится того мнения, что впредь так же, как и раньше, отношение партии к парламентской деятельности депутатов рейхстага и ландтагов должно остаться таким же, как было до сих пор. Как и до сих пор главное значение нужно придавать критической и агитаторской стороне, а положительную и законодательную деятельность нужно вести только под тем условием, что при настоящей группировке партий и при современном состоянии экономических отношений не будет возбуждено никакого сомнения и никакой иллюзии на счет значения этой положительной деятельности в парламенте для классового положения рабочего класса, как в политическом, так и в экономическом отношении».

Конечно, уже такая резолюция сама по себе «возбуждает» некоторые «сомнения и иллюзии насчет значения парламентской деятельности». Это уже не ясная речь Либкнехта 69 г., прямо заявлявшая, что «социализм есть вопрос силы и не может быть решен ни в каком парламенте». Но все же еще удерживается прежняя тактика, и, во время прений по этому вопросу на С.-Галленском конгрессе, Бабель 80-х годов самым резким образом нападает на Бебеля 90-х годов. «Кто думает, говорил он тогда, что на современном парламентском конституционном пути могут быть достигнуты конечные цели социализма, тот или их не знает, или он обманщик». Но что самое главное, старые руководители партии понимали тогда вполне грозящую партии опасность оппортунизма. Если бы мы, так заканчивал свою речь Бебель, провели в рейхстаг (при последних выборах) еще большее число депутатов (нежели при предыдущих), так что от нас зависело бы склонение весов в целом ряде относительно неважных вопросов, то он считал бы такое заманчивое положение в высшей степени опасным. Стремление к компромиссам и к так называемой практической деятельности так возросло бы, вероятно, в наших рядах, что наступил бы раскол (Отчет партии на С.-Галленском партейтаге).

Как противовес резко усилившемуся в партии оппортунизму явилась в то время группа молодых. В 90-х годах наступает решительный момент. Социалдемократия проводит в рейхстаг превышавшее всякие ожидания число депутатов (20 февраля). Положение становится «заманчивым», «в высшей степени опасным». Соблазнительная перспектива легализироваться, отдать себя в ведение «обычного права» увлекает всю почти партию. Но для этого нужно дать буржуазии гарантию, что для партии далеки всякие идеи об анархических генеральных стачках, что она обычным правом злоупотреблять ни в коем случае не будет.

Социалдемократия своим отношением к майской демонстрации, изменяя требованиям международной солидарности, показала ясно, что она в этом отношении партия столь же «зрелая» и «не легкомысленная», как английские тред-юнионы, что она «единственная партия порядка». Компромисс, повидимому, приносит плод — уничтожение исключительных законов, и ободряет к дальнейшим шагам в том же духе. «Стремление к компромиссам растет и ведет к расколу», как предсказал Бебель. «Молодые» нападают резко на оппортунизм, призывают партию не отступать от революционного знамени. Но Бебели, которые еще так недавно указывали на серьезную опасность от растущих элементов оппортунизма, теперь ничего не видят просто потому, что положение их самих «соблазнило», что они сами создают теперь оппортунизм, охраняя и украшая его социалдемократической утопией о захвате власти в берлинском парламенте для преобразования строя. На Эрфуртском партейтаге в 91 г. они не признают за «молодыми» никакого права на существование и отделываются от них обычным в таких случаях упреком, что они лишь честолюбцы, завидующие авторитету старых вожаков. «Молодые» видят себя вынужденными удалиться с партейтага и известны с тех пор под именем «независимых» и «новой анархии», служа на будущее время страшнейшим пугалом для всякого протеста, могущего возникнуть внутри социалдемократии. Тут же, на том же партейтаге, сейчас же после ухода «молодых», поднялся Фольмар, служа как бы зловещим предзнаменованием того, в какую сторону придется теперь решительно повернуть всей партии. Он требовал дальнейшего логического шага. Он настаивал на том, чтобы партия сознательно стала развивать свою парламентскую деятельность, не как протест, не как агитацию, как было до сих пор, но как положительную законодательную работу, направленную к проведению всех возможных реформ для улучшения положения пролетариата. Весь партейтаг объявил тогда взгляд Фольмара ересью, рекомендующею примирение с буржуазным государством, совсем и не подозревая, что эта «ересь» по необходимости будет находить все больше сторонников в партии. Реальному взгляду Фольмара партейтаг не умел уже противопоставить ничего, кроме утопии. Зачем нам стремиться к реформам, когда после нескольких побед вроде прошлогодней, мы захватим власть и преобразуем весь строй сразу? (Известно, что в это же время Энгельс, опираясь на рост социалдемократических голосов, предсказывал германской социалдемократии в ея парламентской деятельности окончательную победу с концом текущего столетия). Фольмар улыбнулся в ответ на такие убеждения и не только не думал отчаиваться в своих планах, а напротив, уверенный в победе, стал их очень горячо и широко развивать в партии.

А утопия, по необходимости, с каждым днем бледнела. Пусть читатель посмотрит на нее теперь, как она представляется спустя два года в статье Каутского, выдержки из которой приведены выше, на стр. 64-65. Она писана в конце 93 г. Несмотря на то, что одержана новая, очень крупная победа в парламенте, яркие надежды на близкий окончательный захват власти исчезли. Напротив, пролетариат сам, говорится там, должен стараться отдалить насколько возможно окончательное столкновение, так как он не подготовлен к нему. Утопия создает здесь какую-то невероятную психологию обеих борющихся сторон: пролетариата и буржуазии. Пролетариат уверен в победе; ему достаточно рассмотреть для этого эволюцию последнего времени, чтобы вести себя с хладнокровием. (Такого настроения ожидает Каутский от безработных голодных масс/). Напротив, буржуазия желает столкновения, приведена в отчаяние и готова все поставить на одну карту. (Каутский старается указать здесь причину усиливающихся в Европе реакционных попыток господствующих классов). Но, спрашивается, зачем буржуазии делать такие отчаянные шаги, если пролетариат (для Каутского ведь социалдемократия несомненно - сознательный пролетариат) уверяет ее самым искренним образом, что он не готов, что он сам будет стараться отдалить столкновение, одним словом, предоставляет ей пока господство? Зачем господствующим классам в виду такого положения бессмысленно ставить все на одну карту? — Потому, отвечает утопия, что настоящий социалдемократический способ борьбы «законными средствами» безошибочен, что растущее число депутатов в рейхстаге — прямой и непосредственный путь к диктатуре, и этого то метода пролетарской борьбы в особенности боится буржуазия. Таким образом, утопия, потеряв яркие надежды на скорую победу, делается для пролетариата лишь усыпляющим средством, носит уже консервативный характер и не допускает развития новых форм борьбы, выставляя прямо невероятное положение, что успехи социалдемократии в избирательной борьбе являются'страшнейшим оружием против буржуазии, просто в отчаяние ее приводящим.

Но под крыльями усыплявшей умы утопии росла и крепла трезвая политика Фольмара. К ней он сразу привлек всю баварскую партию, заставляя ее действовать сообразно своим взглядам в баварском ландтаге. Вопреки принятому в социалдемократии принципу, баварская партия подает там голос за принятие государственного бюджета целиком. На Франкфуртском партейтаге 94-го года все авторитеты партии: Бебель, Либкнехт, Каутский - требуют от партейтага выражения баварцам своего порицания за нарушение принципа партии. «Принцип должен победить, а не оппортунизм», говорил еще тогда Бебель. Но Фольмар одной своею речью, встреченной громкими рукоплесканиями, склоняет партей-таг на свою сторону и выходит победителем. Таким образом, если партейтаг 91-го года (в Эрфурте) определил, что Фольмар стремится к примирению с государством, то партейтаг 94-го г. (во Франкфурте) показывает, что против этого стремления партия не в силах бороться и принуждена признать его.

Это служит сигналом, с одной стороны, к проникновению в партию явно непролетарских элементов, так нагло выступавших на прошлогоднем Штутгартском партейтаге, с другой - ко всеобщему повороту к «трезвой» политике. Бебель спешит сделать переход от необещающего успеха «принципа» к обещающему большие победы оппортунизму. Он проповедует компромисс не только с «прогрессивными» стремлениями общества, но, вместе со всей аграрной бреславльской комиссией защищает компромисс с ретроградными аграрными мечтаниями, приводя этим в телячий восторг всех русских народников. Он считает своей обязанностью собственноручно перечеркивать прежние свои резолюции, опирающиеся на «принцип». Так как в Кельне (93 г.) он был автором резолюции, отклоняющей участие в прусском ландтаге, то в Гамбурге (97 г.) он счел необходимым перечеркнуть ее и написать новую, рекомендующую самое живое участие в этом деле.

Так как в 93 г. он провозглашал чистоту принципов, по которым пролетариату нет нужды двигать вперед буржуазные прогрессы, то теперь ему необходимо устанавливать принцип оппортунизма, по которому пролетариат обязан помогать всякой либеральной оппозиции. (Его статья в «Neue Zeit», 96-97 г., № 46).

За это постоянное самоотречение весь европейский радикализм забрасывает его комплиментами: «талантливый политик», «опытный вожак рабочего класса» и т. п. И Бебель, конечно, не замечает всего лицемерия и всей пошлой лжи в этом прославлении его «здравой» тактики.

Что касается Либкнехта, то его статья, выдержки из которой приведены на стр. 63, показывает, что он уже в 95 г. также старался всецело проникнуться фольмаровским «реализмом».

В 97 г. на Цюрихском конгрессе о законодательной охране труда мы видим уже Бебеля и Либкнехта вполне солидарными с оппортунизмом Фольмара. Все вместе заботятся о том, чтобы над «партийными разногласиями» — между социалдемократами, с одной стороны, и социальными реформаторами и клерикалами, черпающими свое вдохновение из папских энциклик, с другой, — «царило нечто вроде того, что в средние века называлось божьим миром»,13 — значит совершенно иначе, чем на международных социалистических конгрессах, где социалдемократия не может вынести даже присутствия своих социалистических противников. Поэтому на конгрессе социальных реформаторов немецкие социалдемократы стараются своею умеренностью превзойти даже несоциалистических депутатов конгресса так, что это не нравится даже г-ну Струве. Резолюция о неотложности уничтожения домашней промышленности отклоняется именно немецкой социалдемократией и заменяется более умеренной резолюцией Фольмара. По вопросу об обязательном посещении школы социалдемократические представители стоят не за наивысшее требование, какое было поставлено, не за обязательный школьный возраст до 16-ти лет, как требуют английские представители, а за предложение комиссии об обязательном школьном возрасте до 15-ти лет, дабы остаться в «Божьем мире» со всем социально-реформаторским конгрессом.

И Каутский согласен с новым течением политики зрелости. Следующими словами ободряет он Бебеля в его работе перечеркивания своих собственных резолюций: Прежняя политика воздержания от компромиссов с либеральной оппозицией, которую мы легкомысленно причисляли к «одной реакционной массе», имела смысл «пока мы чувствовали себя, как Ганнибал у ворот нового общества, для завоевания которого достаточно одного или двух «ударов». Такой зрелой партии, как наша, нечего бояться компромиссов». (Франкфуртская Газета, 11 сентября 97 г.). Да ведь, наконец, прибавляет Бебель: «вся наша политическая деятельность в рейхстаге, в ландтагах, в общинных представительных органах вынуждает нас беспрестанно к компромиссам. Отрицательная политика, сторонниками которой мы когда-то хотели быть, опровергнута фактами последних 30-ти лет». (Там же, 17 авг. 97 г.). Всему этому подводит итог Бернштейн: никогда в истории никакая цель, сознательно поставленная, не воплощалась в той чистой форме, к какой стремились добивавшиеся ее люди, а всегда в форме компромиссов. И если социалдемократия хочет быть партией реального дела, а не туманной доктрины, то она должна наконец понять, что только путем сотрудничества с все новыми и все более широкими общественными группами могут быть осуществлены ее цели. («Neue Zeit», 96-97 г., № 34).

13 Заключительная речь Либкнехта см. «Новое Слово» 97 г. XI, ст., Струве о Цюрихском конгрессе.

 

Есть нечто глубоко роковое во всем этом развитии социалдемократии. После каждой победы у нея оказывается плод как будто не тот, который ожидался. Чем больше, согласно своей формуле, она приближается к своей цели, тем более в ея собственном сознании цель от нея отдаляется. Чем больше она подготовляется к делу, тем больше это дело не похоже на первоначальный план. Чем больше она приобретает сил, тем более видит она себя вынужденной входить в сотрудничество с другими общественными группами, так что наконец она, самостоятельная партия, принуждена устраивать агитацию в пользу буржуазной оппозиции (в прусский ландтаг). На свои первоначальные революционные усилия она начинает смотреть с таким скептицизмом и непониманием, как старец на свои юношеские увлечения.

II

Первые победы социалдемократии были провозглашены, как новое революционное изобретение в борьбе рабочего класса (Энгельс). Захват пролетариатом власти производится очень просто, гладко, плавно, без всяких скачков, без поражений, безошибочно. Пролетариат, организованный, как особая политическая партия, пользуется законными избирательными правами и завоевывает законодательные учреждения. Для этого нужна только «нефальсифицированная» «народная воля» в виде всеобщего избирательного права и достаточная ступень хозяйственной эволюции. Несмотря на то, что формула эта, как способ захвата власти пролетариатом для уничтожения классового господства, оказалась, как выше указано, утопией на своей родине, несмотря на это, она была провозглашена изобретением для всеобщего употребления во всех странах цивилизованного мира. Цюрихский международный социалистический конгресс 93 г. принял ее от германской соц.-демократии в качестве безошибочного критерия, отличающего повсюду пролетарское движение от непролетарского. Он выражен в той резолюции конгресса, в силу которой из него исключались анархисты и независимые всяких оттенков. Резолюция гласит: «Допускаются на конгресс все рабочие профессиональные союзы; затем те социалистические партии и союзы, которые признают необходимость политической акции. Под политической акцией нужно понимать пользование рабочими партиями политическими правами, законодательной машиной или стремление их завоевать для содействия интересам пролетариата и для завоевания политической власти». На упрек Домела-Ньювенгауиса, что Маркс, автор «Манифеста» был бы возмущен этим шагом конгресса, Бернштейн отвечает (в «Neue Zeit»), что именно эта резолюция совершенно согласна с духом Маркса-коммуниста. Однако, между путем, о котором мечтали коммунисты времен революции 48 года, и тем, который указывает цюрихская резолюция, существует чуть ли не пропасть.

Пролетариат стремится к завоеванию политической власти, говорит Коммунистический Манифест, для своего господства, для того чтобы при помощи этого господства освободить себя, уничтожая классовый строй — государство. В то время, когда демократы, по низвержении настоящего режима, спешат окончить революцию, ограничивая свое дело освобождением «народной воли», пишет Маркс в самый горячий момент революции, в 50 г., в воззвании Коммунистического Союза, коммунисты объявляют революцию «непрерывающейся» («Neue Zeit»). Это значит: когда демократы выражают «народную волю» в демократических учреждениях и правах, в которых только может проявляться для них воля различных слоев населения, коммунисты стремятся к диктатуре пролетариата, а значит не подчиняются «народной воле», в какой бы демократической форме она не выступала перед ними. Они не думают судьбу пролетариата ставить в зависимость от эволюции этой демократической «воли большинства» (как думает соц.-демократия), а желают выразить волю пролетариата помимо этого национального большинства. Они ставят судьбу пролетариата исключительно в зависимость от его силы. Они не думают выразить волю пролетариата в правах и законных функциях классового государства (как замышляет социалдемократия), напротив, в эти права и функции они предполагают «насильственное», «деспотическое вторжение» воли пролетариата.

Из этой коммунистической идеи о господстве пролетариата в настоящей политике социалдемократии, как она формулирована в вышеприведенной резолюции цюрихского конгресса, не осталось ничего, кроме голой фразы: «завоевание политической власти».

Резолюция ставит «завоевание политической власти» на одинаковую ступень с «завоеванием и пользованием политическими правами и законодательной машиной для содействия интересам пролетариата», т. е. с делом социальных реформ в области труда на почве современного строя. Вследствие этого, социалдемократическое «завоевание политической власти» совершенно потеряло весь тот характер, который заключается в идее коммунистов: завоевание политической власти для господства пролетариата. Оно превратилось в громкую фразу, играющую в резолюции лишь роль украшения для очень простого дела: проведения социальных реформ; вот почему резолюция старалась избегать даже слов: завоевание власти для преобразования современного строя.

Английские тред-юнионы, как известно, давным давно старались завоевать для себя политические права. Но от их «политической акции» не получилось, конечно, ни малейшей доли «господства пролетариата». Мало того, рабочие избиратели в своем пользовании политическими правами английской демократии оказались лишь пешками в руках либералов, которые умели им внушить даже свое манчестерское учение о невмешательстве государства в дело «свободного» договора о найме.

Резолюция открывает двери для всяких социальных реформаторов, наделяя их при этом именем социалистов. Она не могла бы закрыть дверей даже перед клерикальными опекунами рабочих, в случае если бы они явились на конгресс. Не удивительно, если вскоре оказалась, как мы видели (стр. 74), возможность жить в «Божьем мире» с подобными элементами.

Резолюция конгресса 93 г. утверждает неизбежно одно из двух: или всякая политическая акция рабочих союзов, а значит и вышеупомянутая политическая акция тред-юнионов и политика клерикальных рабочих союзов есть шаг на пути к коммунистическому завоеванию государства, нечто, повидимому, совсем уже невероятное, или завоевание политической силы, к которой стремится социалдемократия, не представляет коренного отличия от деятельности, направленной к достижению реформ в современном строе, а вследствие того коренным образом разнится от революционных планов коммунизма.

Цюрихская резолюция покоится на положении, что современный строй, конечно, в его демократических формах, предоставляет пролетариату права (ею имеются в виду избирательные права), пользуясь которыми, а значит исправляя законные функции демократического государства, он освобождает себя. Ясно, что для резолюции конституционное государство не есть уже только орган господства буржуазии над пролетариатом, как для «Коммунистического Манифеста»; оно вознеслось в некотором смысле над классами, предоставляя и пролетариату права для его блага. По мере прогрессирования этого нового «познания» о сущности государства делается излишней и революционная диктатура пролетариата — его господство. Цюрихская резолюция и не желает этого господства, она старается стремление к диктатуре выразить в законных функциях современного строя, она старается примирить революционные стремления пролетариата с «народной волей». И это примирение цюрихская резолюция конструирует не как возможный или желательный факт, а как необходимость. Создается таким образом формула социалистического дела, единственно возможная и общеобязательная: за свое освобождение пролетариат может бороться только пользуясь политическими правами демократического государства.

Где бы не пробуждались новые силы пролетариата и в какой бы степени они ни пробуждались, им дано уже назначение. Возникает и усиливается в Англии новое рабочее движение, борьба необученных рабочих, создавая социалистическое пролетарское движение, — формула определяет: они проснулись для того, чтобы пользоваться политическими правами английской демократии. Да, да, рукоплещут контр-революционеры фабианцы: слава Богу, движение направилось в конституционные каналы. — Майская демонстрация вызывает в Польше ряд массовых стачек, охватывающих целые фабричные районы. Из формулы ясно, что польские рабочие требуют политических прав. Патриоты поясняют, что эти права может им дать только независимое польское государство, и вот польский пролетариат борется за восстановление Польши. Формула создает здесь программу «Польской Социалистической Партии». Вообще же в неконституционных государствах, как Россия, с точки зрения формулы, как бы физически не может ни расти, ни даже возникнуть социалистическое дело.Ведь оно может быть выражено только в форме пользования рабочим классом политическими правами. Стало быть, до их завоевания рабочее движение должно развиваться лишь настолько, насколько это нужно для «конституции». Как удобна здесь такая формула для буржуазного радикализма, будет показано впоследствии более подробно.

Цюрихский конгресс, открывая своею резолюциею настежь двери всем консервативным стремлениям, какие только могли бы явиться от имени рабочих, облегчая им доступ, — удаляет все более горячие элементы, которые протестуют против соииалдемократического оппортунизма. Мы видели, что протест этот вполне основателен; более того, он исторически неизбежен; но отсюда, конечно, еще не следует, что и всякий девиз, под которым он производится, основателен.

Из предыдущего ясно, что социалдемократическая политика несостоятельна не потому, что, как говорят анархисты, — несостоятелен план коммунизма о захвате власти для господства пролетариата, а потому, что социалдемократия не в состоянии его выполнить; социалдемократия не желает мирового господства пролетариата, она отрекается от этого дела.

Социалдемократия с беспомощностью смотрит на то, как ее громкий план завоевания политической власти для господства пролетариата жизнь жестоко сводит на простое «участие рабочего класса в законодательстве и управлении страной». (В таких простых словах объясняют русским рабочим «коммунистический захват власти» все прокламации и газеты русских социалдемократов). Но участие рабочего класса в законодательстве и управлении современным строем, если только оно «настоящее», «искреннее» участие, или, если становится таковым (как напр. у «реалистических» элементов германской соц.-демократии 90-х годов), является лишь помощью буржуазному обществу в деле управления капиталистическим хозяйством, в деле его развития и благополучия, в деле пышного преуспеяния буржуазного прогресса, одним словом, является лишь более или менее радикальной оппозицией в составе прогрессирующей «народной воли». Это «участие» очень легко и просто может расти; для этого нужно только, чтобы оно поскорей становилось именно «искренним». Такое «искреннее» участие рабочего класса буржуазное общество принимает с распростертыми объятиями. Рабочий класс оставляет тогда планы о своем господстве, которое оказывается излишним, раз возможен рост «настоящего» участия в законодательстве и управлении. Таково развитие соц.-дем.-ской формулы: в целом оно создает следующий парадокс, лежащий в основе формулы: растущее «участие рабочего класса в законодательстве и управлении» внесет в кодекс, выражающий господство буржуазии над пролетариатом, параграфы, обеспечивающие за пролетариатом права на его господство над буржуазией.

Права пролетариата на его господство растут независимо от соц-демократической формулы и подсчитываются не числом избранных парламентских депутатов и муниципальных чиновников. В то время, когда соц.-дем.-ская формула убаюкивает пролетариат сладкими словами: растущее «участие рабочего класса в законодательстве и управлении» есть завоевание власти для его освобождения, - будничная жизнь пролетария говорит ему другое. Дело пролетария-раба, приговоренного современным строем к каторжной работе, к беспрекословному при ее исполнении, повиновению велениям господствующего и управляющего буржуазного общества, классовое дело пролетария может быть только делом борьбы, делом возмущения против такого строя. Будничная жизнь пролетария разбивает внушенные буржуазией призрачные мечтания о том, как пролетариат в демократическом государстве может управлять и издавать законы. Будничная жизнь показывает пролетарию, что сущность современного строя заключается именно в том, чтобы существовало привилегированное, благовоспитанное меньшинство для управления и бесчисленная невежественная серая масса для каторжной работы. Когда этой каторжной работы для пролетария нет, то, так как он рожден только для нея, ему незачем существовать: ему разрешается умереть голодной смертью. Это сущность, это экономическая основа современного строя. Функция управления, как хозяйственным процессом, в тесном смысле, так и всею «жизнью нации» есть исключительная монополия благовоспитанного общества, господствующих буржуазных классов, не только собственников промышленного и торгового капитала, но и привилегированных наемников капиталистического государства: политиков, журналистов, ученых и всех «благородных» профессий. Эта монополия неразрывно связана с основой современного строя, покоющейся на принципе частной наследственной собственности. Необходимые для функции управления (в широком смысле слова) знания, наука составляют исключительное владение буржуазных классов, в полное распоряжение которых поступает весь «национальный доход», национальная прибавочная стоимость, взимаемая капиталистами, доставляя только привилегированному меньшинству возможность приобресть эти знания, эту науку, это «умение руководить всею национальною жизнью». Какие бы перемещения ни происходили в «политической и иных надстройках» над этой экономической основой, большинство населения-пролетариат оказывается «от природы» приговоренным к рабскому, не смеющему рассуждать, труду. Демократизация капиталистического общества не в силах подкопать этой основы, этого отношения между правящим высшим обществом и служащим ему рабски пролетариатом. Демократизация капиталистического общества выражает прежде всего рост привилегированного общества, более «справедливое» распределение национальной прибавочной стоимости между различными слоями буржуазного общества. Утопично думать, что пролетариат, упражняясь в демократических учреждениях, подрывает у буржуазного общества его монополию управления, проистекающую из экономической основы современного строя (частной наследственной собственности), что он будет поочередно в современном строе завладевать различными функциями управления, пока не сделается правящим наравне с привилегированным обществом. Утопично при помощи законных перемещений в «надстройке» современного строя, составляющих вместе с тем нормальные отправления его основы, стремиться к уничтожению самой основы.

Экономическую основу современного строя, отношение господствующих классов к служащему у них пролетариату может подрывать только революционная борьба пролетариата, для которой нет никаких готовых выражений, никаких готовых схем в законных функциях буржуазного общества, как бы оно демократично не было. Экономическую основу эксплуатации и господства буржуазии может уничтожить только господствопролетариата, только его «деспотическое нападение на право собственности» (Коммун. Манифест).

III

Для своего освобождения, путем «деспотического нападения на право частной собственности», «Ком. Манифест» призывает пролетариев всех стран соединиться.

Но рядом с этим известным заключительным возгласом мы находим в «Манифесте» некоторые положения, сильно ограничивающие его значение. К таким принадлежат следующие два положения: 1) «Коммунисты стараются везде связать и соединить демократические партии всех стран»...» 2) «Первый шаг к рабочей революции есть возвышение пролетариата в класс господствующий, завоевание демократии».

Протекшая со времени издания «Коммунистического Манифеста» историческая эволюция проявила мировой характер пролетарского дела в далеко высшей степени, нежели предполагали издатели «Манифеста». Она вычеркнула оба вышеприведенные положения, как «устарелые». (В предисловии к изданию «Манифеста» 72 г. Маркс говорит, что некоторые его места «устарели». Мы, конечно, не думаем утверждать, что это относится к приведенным строкам).

Первое из двух приведенных положений «Манифеста» вычеркнуто собственною рукою тех, кто их написал. Его вычеркивает Марксово воззвание «Союза Коммунистов» в 50 г., о котором упомянуто на стр. 76, его вычеркивают некоторые страницы «18-го Брюмера», самым резким образом нападающие на неестественный союз социалистов с демократами во Франции в 49 году. Наконец, факт основания Интернационала явно свидетельствует о том, что его основатели принуждены бросить окончательно все планы о соединении демократических партий и соединять непосредственно пролетарские силы.

Второе из вышеприведенных положений: «Первый шаг в рабочей революции есть возвышение пролетариата в класс господствующий, завоевание демократии» — находится очевидно в теснейшей связи с первым. Раз вычеркивается первое, второе претерпевает коренную модификацию. Но социалдемократическая политика, как в виде утопической формулы о достижении господства пролетариата путем законной избирательной борьбы, так и в виде ея «зрелого реализма» социальных реформаторов, покоится именно на том, что не допускает никаких модификаций в этом положении «Манифеста». Она считает это положение чем-то вроде вечной истины для борющегося пролетариата.

«Первый шаг в рабочей революции есть возвышение пролетариата в класс господствующий, завоевание демократии». Значит, по «Манифесту», пролетариат, завоевывая демократию, тем самым делается классом господствующим.

Не прошел и год с того времени, как эти строки Манифеста» были написаны. Парижский пролетариат завоевывает демократию и притом самую идеальную демократию — «социальную республику». И что же оказывается? При этой новой политической форме его стремления являются столь же противозаконными, столь же стремлениями бунтовщика, как и при предыдущей. «Социальная республика» не делает еще из него господствующего организатора общественной жизни; он теперь столь же борющийся революционер, как раньше, ибо его стремления, неумолимо развиваясь, тяготеют к одному: к деспотическому нападению на право «частной собственности», которое защищает «социальная республика». Что завоевание пролетариатом демократии совсем еще не означает «возвышения его в господствующий класс», этому научила его та же самая любезная демократия, устроившая ему на улицах Парижа «достопамятную» резню в июньские дни. Она показала пролетариату, что его враг — не только владельцы капитала, не только монархическая плутократия, оппозиционная «прогрессивная» промышленная буржуазия, «революционное» мелкое мещанство, но и целая масса привилегированных наемников капиталистического государства: адвокатов, журналистов, ученых. В июньские дни его покинули, как неблагодарного бунтовщика, даже те, кто так недавно пел ему песенки об «организации труда» и «рабочих ассоциациях». Стало быть, действительность проявила антагонизм между буржуазией и пролетариатом глубже, чем он указан в «Манифесте». Это антагонизм не только между капиталистами и их рабочими, но между всем «республиканским» обществом и пролетариатом. И с тех пор история стала все более и более расширять пропасть между делом демократии и делом пролетариата.

Неполное познание классового антагонизма в современном обществе авторы «Манифеста» обнаружили и в низкой оценке мирового значения этого антагонизма. В странах со слабо развитою капиталистической промышленностью, какою была, ко времени появления Манифеста», Германия, они считали и классовый антагонизм так мало развитым, что воображали, будто немецкая буржуазия сыграет роль французской буржуазии конца прошлого столетия, что, вопреки явному антагонизму классовых интересов, смело поведет она немецкий народ на борьбу за общее дело Германии, - уничтожение абсолютного феодального режима,14 что немецкая демократия, вдохновленная самими коммунистами, учредит немецкий конвент. Поэтому они считают возможным для себя, как для коммунистов, заняться пока судьбою германской демократии, «не скрывая однако своих «коммунистических планов», по которым буржуазная революция для них только пролог для рабочей революции. Они стараются, после взрыва революции 48 г., подбадривать немецкую буржуазию в ее борьбе с феодализмом,15 пытаются «погонять вперед этот класс» (Меринг), когда его охватывает страшное беспокойство при виде грозных классовых противоречий во Франции и рабочего движения в Германии. Коммунисты издают во время революции «орган демократии» и вообще определяют себя, как «наиболее радикальное крыло демократии». Они указывают пути «революционной Германии» и в вопросах внешней политики изобретают для нее революционные войны.16 Они организуют демократические конгрессы и демократические общества, в которых рабочие участвуют наравне с предпринимателями.17

Конечно, все эти условия «погнать вперед» буржуазное общество остались без результата. Демократия способна воодушевляться социализмом, но только до тех пор, пока он выступает перед ней в утопической форме. Но в то время «деспотическое нападение пролетариата на право частной собственности» выражалось уже не только в виде коммунистической идеи, а в очень конкретной форме - в лице Парижского пролетариата, нападающего на демократическую палату и геройски борющегося против республиканской Франции. После подобных фактов никакая ловкая проповедь не в состоянии склонить демократию к устройству конвентов, даже в странах с «недоразвившимся капитализмом».

В таком-то виде представляется эта попытка коммунистов «напасть врасплох» на немецкую буржуазию; в своей «исповеди» Энгельс говорит о ней, как об «ошибке».18 Но «ошибка» коммунистов 48 г. заключалась не в «преждевременном стремлении к социальному преобразованию», как думает Энгельс 90-х гг., а в отсутствии у них реального стремления к этому делу в самый решительный момент (весь первый год революции). «Ошибочная» попытка «застигнуть врасплох» буржуазию заключалась в тщетных усилиях коммунистов склонить немецкое буржуазное общество к установлению для себя демократии, из которой коммунисты намеревались устроить господство пролетариата. Все разочарования, которые пережили в то время немецкие коммунисты, они пережили не как коммунисты, развивающие классовый антагонизм, а как демократы, развивающие свою деятельность вопреки этому антагонизму. Таким образом все их разочарования только подтверждают их познание о непроходимой пропасти между буржуазией и пролетариатом, пропасти, которую вмещает даже «не вполне развившийся» капиталистический строй.

14 «Немецкая буржуазия вместе со своим господством неизбежно должна создать такие общественные и политические условия... которые затем рабочие обратят, как оружие против самой буржуазии». (Коммунистический Манифест).

15 «Между буржуазным и феодальным обществом, говорил Маркс на суде 48 г., между обществом знания и обществом веры не может существовать мира, их материальные нужды обуславливают борьбу на жизнь и смерть». (Меринг. «История немецкой социалдемократии»).

16 В «Новой Рейнской Газете» — «органе демократии», издававшемся Марксом в Кельне во время революции, говорится: «Только война с Россией есть война революционной Германии, война, в которой она может смыть свои грехи прошлого (восстановить независимую Польшу) и победить своих собственных автократов». В Голштинском споре с Данией «право Германии против Дании есть право цивилизации против варварства, прогресса — против инертности» (там же). Тогдашнее «революционное» берлинское правительство исполнило это патриотическое желание «левого крыла демократии»; оно хорошо понимало, что для усмирения «революционной Германии», для отвлечения беспокойных элементов из их революционного центра, нет лучшего средства, как такого рода «революционные» походы.

17 Иные коммунисты, вследствие этого противоречивого отношения, какое они заняли во время революции, напр. вышедший из школы Маркса Борн в Берлине, руководя вспыхнувшим вдруг рабочим движением, бесцеремонно смешивают сознательно учение Маркса с французским утопическим социализмом. Меринг прибавляет по этому поводу: эта программа (Борна) была однако «вполне соответственная ступень сознания для (неразвитого) немецкого пролетариата к востоку от Эльбы».

18 Написанное Энгельсом предисловие (в 95 г.) к Марксовой «Классовой борьбе во Франции», в котором он говорит об ошибках своей «революционной молодости», так понравилось Зомбарту, что он назвал его «искренней предсмертной исповедью раскаивающегося коммуниста».

 

Но современная социалдемократическая историософия судит обо всем этом как раз наоборот. Немецкую буржуазию, испуганную событиями во Франции, «тем более нужно было погонять вперед для обеспечения тех прав, в которых нуждался пролетариат для своей политической организации. Завоевание этих прав было историческим призванием буржуазии, но, вместе с тем, ее тайным планом было отречение от них из страха перед пролетариатом», (там же стр. 361).

Как видит читатель, та выше очерченная политика коммунистов, согласно которой они решают год, два года заботиться о демократии, а затем только перейти к коммунистической деятельности, эта политика социалдемократической историософии еще теперь, спустя полвека, не только не кажется неестественной и утопичной, а напротив служит ей образцом. Для этой оппортунистической историософии совсем недоступна та простая логическая мысль, что коммунист «погонять вперед буржуазию», «уничтожать ея тайные планы» может с успехом только в том случае, когда он успокаивает буржуазию, т. е. для этой цели нарочно сам отсрачивает свое собственное дело.

Но социалдемократический историософ находит у Маркса и ошибку. «Все, в чем погрешил этот орган (издаваемая Марксом «Новая Рейнская Газета»), можно свести в конечном счете к одной ошибке, проходившей в то время красной нитью через всю деятельность Маркса и Энгельса. Она заключалась в том, что европейская классовая борьба представлялась им стоящей на гораздо высшей ступени развития, чем та, которой она в действительности тогда достигла» (Меринг, там же). Какое же заключение остается сделать верному стороннику социалдемократической историософии из познания этой ошибки? Только тот оппортунистический вывод, что немецкие коммунисты должны были на время еще более оставить в стороне свой коммунизм, еще «искреннее» и усерднее успокаивать струсившую немецкую буржуазию.

Что должны были делать немецкие коммунисты с первого же дня революции, или, по крайней мере, со времени июньского восстания в Париже, принужден был показать вскоре сам Маркс. Год спустя после начала революции, когда пропала всякая надежда на немецкую демократию, Маркс перечеркивает всю свою предшествовавшую деятельность в качестве крайнего немецкого демократа, как бесплодную. Он бросает смешанные демократические общества, которые сам создавал, бросает, как состоящие из антагонистических элементов, ведет с этих пор пропаганду непосредственно для пролетариата, основывает рабочие организации и готовится к общегерманскому рабочему конгрессу. Но уже было поздно: наступил белый террор. Маркс эмигрирует и восстановляет Союз Коммунистов, повидимому показывая этим, что его не следовало закрывать и на время революции. Тогда-то он пишет упомянутое на стр. 76 воззвание, требующее полного разрыва с демократами.

Правда, соц.-демократия может объяснить все эти шаги Маркса исключительным положением дел в то время, может видеть в них, с одной стороны, ответ на белый террор, а с другой — результат очень правдоподобной в то время иллюзии, что революционное движение в Европе немедленно возобновится. И последующая «политика» Маркса допускает подобного рода объяснение. Подвергши, при описании французской революции(«18-ое Брюмера»), суровой критике компромиссы парижских социалистов с демократами, он, однако, описывая одновременно и германскую революцию («Револ. и контррев. в Германии.»), не делает даже ни малейшего намека на несостоятельность политики немецких коммунистов, а значит, и своей, — в течение первого года революции. Таким образом, вышеприведенные положения «Манифеста» остаются, повидимому, в силе, хотя история и обнаружила их несостоятельность и показала всю неполноту их познания классового антагонизма между буржуазным обществом и пролетариатом.

Еще к концу 50-х г.г. Маркс и Энгельс заботятся о судьбах «германской демократии» и принимают участие в выработке для нея разумной внешней политики (см. у Меринга.). Но действительность, опять таки, облекает в реальную форму не это дело, а возглас «Манифеста»: «Пролетарии всех стран соединяйтесь». Без непосредственной агитации коммунистов международное движение пролетариата само является в середине 60-х г.г. перед Марксом и настоятельно требует формулировки. Действительность, одним словом, постоянно подтверждает и развивает пролетарскую сторону программы коммунистов 40-х г.г., разбивая неумолимо их демократические мечтания: немецкая демократия передает исполнение своего революционного завета в руки... Бисмарка.

Первый шаг в рабочей революции в другом месте «Манифеста» выражен еще в следующих словах: «Ближайшая цель коммунистов — та же самая, что и всех остальных пролетарских партий: образование пролетариата в класс, низвержение господства буржуазии, завоевание политической власти пролетариатом». А к этому месту еще и такое пояснение: «Хотя и не по содержанию, но по форме борьба пролетариата против буржуазии есть вначале национальная борьба. Пролетариат каждой страны должен естественно прежде всего справиться со своей собственной буржуазией». До революции 48-го года, пока предполагалось, что «завоевание демократии есть возвышение пролетариата в класс господствующий», предполагалось вместе с тем, как видно из приведенного, что пролетариат каждой страны может «сам справиться со своей буржуазией», что рабочие в границах нации могут «низвергнуть ее господство». В это время «завоевание политической власти пролетариатом» представлялось просто в форме завоевания демократии. Но революция 48-го года разбила эту иллюзию. Выросшее само собой международное движение пролетариата в начале 60-х г.г. ясно указывало, что это дело есть акт мировой и требует развития мировой акции пролетариата для своего осуществления.

Но Генеральный Совет Интернационала в некоторых случаях, по-видимому, поручает его выполнение опять таки национальным организациям.

«Наши статуты ставят, без всякого сомнения, перед всеми нашими ветвями в Англии, на континенте и в Америке ясную задачу создавать не только очаги для боевых организаций рабочего класса, но и содействовать в соответственных странах всякому политическому движению, которое способствует достижению нашей конечной цели - экономической эмансипации рабочего класса» (Прокламация Совета Интернационала, май 70 г. Цитировано по «Суд о государственной измене», стр. 864).

Конференция Интернационала в Лондоне в 71 г. стоит на той же точке зрения и поясняет, что участие пролетариата в политической жизни отдельных стран, в качестве особой политической партии, согласно с основным положением Интернационала: «Завоевание политической власти сделалось великою обязанностью рабочего класса».

Очевидно Интернационал Маркса все еще стоит на вычеркнутых историей положениях «Манифеста». Он, очевидно, воображает, что «пролетариат каждой страны должен раньше всего справиться с своей собственной буржуазией», что он это может сделать, что он отдельно в каждой стране может низвергнуть буржуазию, стать господствующим классом, завоевать политическую власть. Он все еще целиком принимает то положение, по которому завоевание демократии есть господство пролетариата.

Итак, в то время, когда международное движение рабочих выросло совершенно самостоятельно для реальной акции реального выражения политики пролетариата, стремящейся к захвату власти, Генеральный Совет Интернационала такой акции проявить не был в состоянии. На этой почве и выросло сепаративное движение бакунистов. Оно в особенности усиливается после коммуны, которая застала врасплох Интернационал и обнаружила полную его нежизнеспособность, ибо Интернационал не оказал коммунарам никакой помощи.19 Сделай тогда Интернационал хоть малейший революционный шаг, он подорвал бы в корне бакунинскую оппозицию.

19 В протесте против поведения Интернационала во время Коммуны, вышедшем в Лондоне в 72 г. и подписанном Вайяном и др. коммунарами, говорится: «Интернационал считали могущественным, ибо на него смотрели, как на представителя революции. Между тем он оказался боязливым, неединодушным, играющим в парламентаризм. Его устав и деятельность, выразившаяся в конгрессах депутатов, сделали из него скорее парламентское, нежели боевое учреждение... До сих пор, несмотря на манифесты и резолюции, различные оттенки Интернационала очень ловко воздержались от вооруженной борьбы. Лишь несколько его сторонников, по собственному почину вступили в ряды борющихся... Не желая стать решительно на сторону коммуны, он приговорил себя к самоубийству». (Цитировано по Лавелэ: «Современный социализм» — в польском переводе. Стр.183).



Бесспорно, что Бакунин вначале со своею анархическою проповедью обращался к буржуазным радикалам «Лиги мира и свободы». Несомненно также, что в его аллиансе была, в особенности вначале, масса непролетарских элементов. Но несмотря на это, фраза, которой отделывается от «сепаратистов» отчет Гаагской комиссии по поводу дела Бакунина, подписанный Марксом и Энгельсом, фраза, громко провозглашавшая, что это интрига, устроенная буржуазией для разрушения Интернационала, не более, как простая увертка от сложного, непосильного дела. Если Марксу можно было, конечно, совсем не считаться с наивной программой Бакунина об уничтожении государства по декрету в первый день революции, а также с не менее наивной его теорией о построении социалистического общества на основе «прирожденного человеку чувства солидарности», то он не имел права третировать протест против своей политики многих десятков тысяч рабочих всех романских стран, Бельгии и Голландии, которые пошли за Бакуниным. Этот протест выражал, конечно, совсем не то, что о нем говорили его анархистские вожаки. Он не был выражением порицания той централизации, которую Маркс поставил в Интернационал на место единственно будто-бы спасительного федерализма. Нет, это был протест против того, что централизм Интернационала не представлял собою никакого революционного содержания; протест возник не потому, что руководящий орган состоял из «якобинцев», готовящихся господствовать по низвержении современного строя, как утверждал Бакунин, а потому, что он не состоял из революционеров, из «коммунистов, представляющих на практике наиболее решительную, наиболее вперед идущую часть рабочих партий всех стран» (Коммунистический Манифест).

В этот период Маркс, повидимому, противопоставлял ускользающему из его рук «сектантскому» движению разных стран континента образцовую партийную жизнь английских тред-юнионов и «зрелость», как в экономической борьбе, так и в тактическом участии и отношении к прогрессивным политическим течениям (см. в отчете Гаагской комиссии Интернационала циркуляр Генерал. Совета, а также статью Бернштейна в«Neue Zeit», 96-97 г., № 17). Но скоро ему пришлось разочароваться в этой «зрелости». Вот что он говорит о политике тред-юнионов в своем письме к Либкнехту, во время русско-турецкой войны:

«Английский рабочий класс, при господстве коррупции, падал с 1848 г. все ниже, деморализировался все более и наконец дошел до того, что составляет лишь хвост великой либеральной партии т. е. своих собственных угнетателей, капиталистов. Им руководят исключительно продажные вожаки профессиональных союзов и агитаторы. Эти мошенники подняли страшный шум ad maiorem gloriam царя освободителя, следуя примеру Глад стона, Брайта..., а между тем и не ударили пальцем в пользу собственных братьев, приговоренных владельцами рудников Южного Уэльса к голодной смерти» (Либкнехт. «Должна ли Европа сделаться казацкой?»).

Этот плачевный результат «участия» английского рабочего класса в «политической жизни своей страны», участия, еще недавно по Марксу, столь «образцового», доказывал неопровержимо следующее: «великое дело» «захвата пролетариатом государственной власти» не есть, однако, дело настолько простое, чтоб оно могло стать вполне «ясной задачей» только потому, что Интернационал написал в своих статутах: «Завоевание политической власти пролетариатом сделалось великой обязанностью рабочего класса». Этого дела нельзя было решить простой пересылкой его национальным организациям, с указанием, что «по характеру борьбы рабочего класса его экономическое движение неразрывно связано с политической деятельностью» (Резолюция конференции Интернационала в 1871 г.).

Мы видели, как немецкая социалдемократия исполняла это поручение, «стараясь завоевать в своей стране власть для пролетариата, независимо от ея состояния в других странах». При этом развитии соц-д-ия фатально теряет идею о господстве пролетариата.

Соглашаясь, по совету либералов и демократов, признать «устарелыми» идеи «Манифеста» о «деспотическом нападении пролетариата на право собственности», о «насильственном перевороте» всего строя, она не допускает ни в одной букве видоизменения вышеприведенных положений «Манифеста», касающихся отношения к демократии. А так как демократия осуждена на беспрестанное гниение, то соц-д-ия должна стать наследницей всех демократических «заветов».

И своим наследством соц-д-ия гордится. Но владение им обходится очень дорого. Меринг, рассказывая о деятельности Лассаля накануне его разрыва с прогрессистами, говорит:

«Как Маркс и Энгельс в 48 г., так и Лассаль в 62 г. примкнул к крайнему крылу буржуазного движения. Несмотря на все горькие опыты, которые Лассаль сделал в дни новой эры либерализма, он твердо держался взгляда, который руководил им в 50-х г.г.: не нападать на буржуазный класс, не ослаблять, но усиливать его и погонять вперед, пока есть еще какая-то надежда, что он исполнит свое историческое призвание и покончит с реакцией феодализма и абсолютизма... Даже если бы попытка (подогнать буржуазию) казалась совершенно бесплодною, ее должно было однако сделать. Пока прогрессистская партия не показала наглядно перед народом, что она не может и не хочет решить поставленной перед ней задачи, не было никакого смысла махнуть на нее рукой».

И, очевидно, до бесконечности нельзя будет никогда, по этой с-д.-ой формуле, «махнуть рукой» на буржуазную оппозицию. Ведь всякий раз, «как ни бесплодной может казаться» данная попытка подогнать буржуазию, - ее «должно сделать». Сколько ни будет таких бесплодных попыток, они не в состоянии изменить формулу. Пролетариат на вечные времена впрягается этой формулой в демократическую колесницу. Он может сделать революционный шаг только тогда, когда он этим не ослабляет буржуазной оппозиции, или, другими словами, дальнейший революционный шаг разрешается пролетариату только тогда, когда это в интересах крайнего крыла демократии.

Поясняя эту формулу, Бебель говорит в «Neue Zeit» (№ 46, 96-97 г.): «Если буржуазия, — является ли ея политическим представителем национальный либерализм, или прогрессистская партия, или, как ее теперь называют, свободомыслящая партия, уже десять раз показала себя политически ненадежной, малодушной и бесхарактерной, как по отношению к правящим сферам, так и по отношению к рабочему классу, то это нисколько не изменяет нашей обязанности поддерживать ее в одиннадцатый раз, в том случае, если она борется с большим для нас злом».

Это, очевидно, обязанность раба, не смеющего отнестись непочтительно к дешевому благородству своего господина.

Так как демократия с каждым днем все более и более примиряет свою оппозиционную природу с защитою «престола и отечества», то с. д.-тия, приковавшая дело пролетариата к «демократическим заветам», тоже благополучно легализируется, стараясь стать «единственной партией порядка». «Там, где государство честно поставило всеобщее избирательное право, оно обеспечено от революции» (Либкнехт, см. стр. 63.). И там, как говорит Фольмар, с. д. будет «проявлять свою силу только в согласии с волей народа». «Завоевание политической власти для пролетариата есть завоевание демократии». Но так как в Швейцарии, напр., несомненно уже существует демократия, то там, собственно говоря, уже господствует пролетариат «в согласии с волей народа», а потому Швейцария, говорит Либкнехт на Цюрихском конгрессе 67 года, «представляет собою государство будущего в миниатюре».

Со времени пролетарского восстания против «республиканской Франции» (48 г.) европейская демократия беспрекословно решила занять по отношению к существующему строю такое положение, какое вообще занимала либеральная оппозиция, - положение законной борьбы. Ей ни в каком случае нельзя расшатывать государственных устоев. В какой бы самодержавной форме не выступало государство перед ней, она не осмелится нападать на него для его низвержения, как она еще мечтала в 40-х годах. Ее «республиканские» мечтания, потребности «свободы» могут осуществиться лишь в форме законных уступок. Она и может стремиться самое большее к тому, чтобы получить для себя подарки законным путем, не ослабляя государственных основ. В этом смысле она и эскамотирует пролетарское революционное движение, передавая ему свои «заветы». Но природа этих заветов такова, что никогда ни к каким революциям привести не может. Демократические революции в национальных рамках перестали иметь в цивилизованном мире всякий смысл. Даже в стране со столь мало развитым капитализмом, как Россия 70-х г.г., где есть как будто все данные для чисто политической революции, революционное движение уже не выступает под открыто демократическим флагом, а принуждено, чтобы возникнуть и удержаться хоть несколько лет, принять социалистическую оболочку. Маркс, смотря на это движение, принужден оставить в стороне промежуточные для «неразвитой страны» демократические ступени и подумать о «скачке» для нее так, чтобы русская революция была сигналом для «рабочей революции» на Западе; очевидно, в этом лишь случае он ожидает для русской революции настоящего успеха. (Предисловие Маркса к русскому изд. Коммунист. Манифеста 82 г.). Лишь только исчезла окутывавшая движение оболочка утопического социализма, по своей природе недолговечная, пало и само революционное движение, не будучи в состоянии создать чисто политической революции. Возникшее вновь движение в 90-х г.г., несмотря на возросшие «демократические потребности свободы» у русского общества, не в силах без колебаний и прямо идти навстречу революции в России до тех пор, пока не поставит сознательной целью пролетарской революции.

Когда французской демократии 70 года нужно было не более, как занять место абсолютизма, павшего вовсе не под ея ударами, а под ударами прусской армии, она и этого уже не могла сделать, потому что неожиданно (неожиданно и для Маркса) пришла на очередь непосредственно и потребовала решения немедленно пролетарская революция. Таким образом, в то время, когда соц-дем-ая формула указывает все на «первый шаг в рабочей революции — завоевание демократии», история беспрерывно готовит элементы и силы для «деспотического нападения» на буржуазное право собственности. Эта формула, просто по своей природе, сводя все эти силы к демократизации государства для пролетариата, — не в состоянии создать для них достаточного выражения, не в состоянии дать понятия об их размере. Она лишь способна обуздывать их.

Идея коммунистов 40-х годов о господстве пролетариата, чтобы быть достаточным выражением этих растущих элементов, должна по необходимости выйти наконец из тесных для нее демократических и национальных рамок.

Соц-дем-ия пыталась создать политику пролетариата на основании того принципа, согласно которому рабочие, организуясь в политическую партию, должны составлять партию самостоятельную, особую от всех других национальных партий. Этот принцип, который соц-д-ия не только не сумела осуществить, а напротив, превратила в настоящее время в политику открытых компромиссов, этот принцип означает: в то время, когда всякая другая партия своею политикой выражает отношение данного слоя населения к данной государственной форме, пролетариат своею политикой выражает нечто высшее, чего не может сделать ни одна национальная партия. Его политика выражает в данном месте отношение мировой силы пролетариата к международному «братству» буржуазии. Поэтому то первое условие для основания самостоятельной партии пролетариата в странах, где лишь начинается стихийное рабочее движение, заключается в точном познании выросшими сознательными силами пролетариата этого мирового отношения и в сообразной с этим постановке политики пролетариата в этой стране или, выражаясь иначе, политика самостоятельной партии пролетариата сообразуется прежде всего с «экономикой» всего мира, а не того или другого уголка его.

Пролетарская революция есть революция в цивилизованном мире. Захват власти пролетариатом есть акт мировой. А стало быть и его сознательное подготовление может быть выражено только как международное дело, которого никаким образом не уложишь в национальные рамки: последние всегда для него будут Прокрустовым ложем. В этих рамках оно лишь превращается в утопию вроде с. д.-ой формулы, становящейся фатально, как мы видели, лишь прикрытием для «участия рабочего класса»... в буржуазных прогрессах.

Самостоятельная «политика» пролетариата есть сознательное проявление единой мировой воли, следующей из тождества интересов пролетариата всех стран, а стало быть воли высшей, чем какая бы то ни было демократическая «народная воля», не могущей по своей природе подчиняться ей, а, напротив, по сущности своей, могущей только господствовать над ней, а потому призванной диктовать свою волю национальным законодательным органам, уничтожая классовое господство — государство.

Мировая организация пролетариата, его международная конспирация и единодушная акция, как одного целого, вот единственный путь к его господству, к его революционной диктатуре, организация захвата политической власти.

Мы видели, как с. д.-ая формула подорвала в корне призыв парижского конгресса к мировой майской демонстрации, эту робкую попытку выразить возросшие силы мирового пролетариата в совместной солидарной акции. Подобным же образом действовала в этом деле формула и впоследствии.

Так как с. д.-тии приходилось на международных конгрессах наталкиваться на неприятности и критику с анархистской стороны, то эти конгрессы становятся все реже и реже. Вместо этого с. д.-ия, как мы видели, принимает участие в социально-реформаторском конгрессе, на который раньше не соглашалась. Из среды немецкой с. д.-ии слышатся голоса (Ауер), что конгрессы следовало бы заменить съездами парламентских депутатов.

Поставленные на очередь на Цюрихском конгрессе 93 г. вопросы о мировой организации пролетариата и о мировой стачке почему-то не обсуждаются. В Лондоне в 93 г. удалось поставить на обсуждение конгресса предложение отдать на рассмотрение всех рабочих союзов вопрос о мировой стачке. Но даже это, столь скромное требование, — «отдать на рассмотрение», — отклонено, так как известно ведь, что генеральная стачка — утопия, и не следует даже разговаривать о подобных вредных вещах.

Впрочем с. д.-ая политика признает генеральную стачку, но только в одном случае. Она должна, во-первых, вестись в национальных рамках. Раз массовая стачка переходит через границу из одной страны в другую, она становится тут же утопическим предприятием. Затем, генеральная стачка может выставить только политические требования, демократизацию государственного строя, может быть предпринята только в защиту или для завоевания «народных прав». Так, например, Бельгийская массовая стачка за расширение избирательного права совершенно в духе с. д.-ой политики. Тут допускаются даже кровавые столкновения.

Когда австрийская с. д.-тия выставила требование всеобщего избирательного права, широко агитировалась идея о всеобщей стачке. Но лишь только австрийские профессиональные союзы согласились присоединиться к общей забастовке, но с тем условием, чтобы стачка была предпринята вместе с тем и за 8-ми часовой рабочий день, воодушевление среди с. д.-ии сразу исчезло: стачка показалась ей в таких условиях неосуществимой.

Итак, незаконное, с точки зрения современного строя, средство борьбы — генеральная стачка — не утопична, если предпринята за освобождение, или более справедливое выражение «народной воли»; если же дело касается непосредственных требований рабочих, как сокращение рабочего дня во всех отраслях производства, то такое требование скорее всего, как уверяет с д.-ия, достигается в самом парламенте. Но сколько раз ни ставилось это требование — 8-ми часового рабочего дня — в европейских палатах (напр., в 1896 г. в Париже, Берлине), на его стороне оказывалась лишь горсть социалистических депутатов, и его осуществление возможно здесь разве в минуту «с. д.-ого большинства», значит... совсем не скоро.

Эта двойственная политика по отношению к генеральной стачке не означает стало быть ничего другого, как установление принципа, по которому непосредственное революционное давление рабочих масс допускается для демократизации государственного строя, но не допускается для удовлетворения непосредственных нужд рабочих. Но демократизация, расширение «народных прав», означает прежде всего допущение к управлению более широких сфер «интеллигентного» общества. Игра классового интереса «крайнего крыла демократии» во всем этом очевидна.

IV.

Вся выше намеченная эволюция с. д.-ии, конечно, очень поучительна для буржуазного радикализма. Он давно перестал пугаться красного словечка с. д.-ого «завоевания пролетариатом политической власти». Он давно стал питать сладкую надежду, что с. д.-ое ведение этого дела позволит легализировать его. С. д.-ия дала ему достаточно гарантий того, что она будет во что бы то ни стало удерживать свою политику законных и мирных средств. Вследствие этого, буржуазный радикализм заявил себя другом с. д.-ии и возымел благородный план производить с с. д.-ой политикой ту же операцию, что и с трэд-юнионской политикой. После легализации английских тред-юнионов он признал необходимость профессиональной борьбы в решении классовых противоречий между капиталистами и рабочими, признал за трэд-юнионами «право войны» на этой почве для блага цивилизации, прогресса и с помощью «зрелой» политики профессиональных союзов, враждебной всяким «социалистическим утопиям», старался истреблять социализм.

Подобным образом он ныне признал за рабочими право на легальное представительство своих интересов в качестве особой национальной партии. Он признает легальную политическую борьбу с. д.-ии для того, чтобы с тем большим успехом, с тем большею силою и яростию нападать на революционное прошлое с. д.-ии, стараясь склонить ее к отречению от него, стараясь оторвать ее современную политику от революционной основы.

Этой игры с. д.-ия не замечает и давно идет на удочку. Мы видели, как Бебель, при взгляде на всю историю партии, старается доказать, что она есть сплошь развитие компромиссов. Либкнехт, когда ему напоминают его революционную агитацию 60-х г.г., старается показать, что это была лишь тактика, что настоящее положение так изменилось, что такая «тактика» ныне немыслима. Когда, говорит он, их было в парламенте два, три человека, было тактично вести отрицательную политику, ныне она не имеет смысла. Но отсюда следует, что чем более с. д.-ических представителей, тем более с. д.-ия должна по необходимости удаляться от этой «тактики», от революционной тактики.

Когда на конгрессе 93 г. Домела Ньювенгауис призывает немецкую с- д-ию остаться на революционной почве и выражать, как никогда, в парламенте лишь протест, — Бернштейн отвечает ему после конгресса в «Neue Zeit»:

«От нас требуют бессмысленной кастрации своих сил, нас хотят свести на ступень секты. Там, где социализм представляет молодое движение, где у его сторонников недостаточно средств и возможности заинтересовать на продолжительное время в своих стремлениях народные массы, там социализм по необходимости должен принять характер утопического или утопирующего. Этот период и мы, немцы, прошли во время молодости нашего движения»... Но теперь «мы требуем для себя права не позволять нашим благомыслящим друзьям одевать нас в наряд паяца только потому, что он кажется им воплощением фальсифицированной чистоты социалистической этики».

Революционная проповедь Либкнехта (см. стр. 69), учившая немецких рабочих, что социализм, как вопрос силы, нельзя решать законным парламентским путем, — есть лишь «наряд паяца» времен молодости соц-д-ии.

Английский тред-юнионистский политик смотрит на социалистические планы рабочих континента, как на неподходящую для «зрелых» английских рабочих детскую забаву, смотрит с такой же гордостью и презрением, как Бернштейн на революционное социалистическое движение. Мало того, прославившийся своею борьбой с с-д-ией, проф. Адлер, оценивая историческое значение революционного социализма, говорит, что он играл роль средства для того, чтобы привлечь к политической жизни массы, погруженные во мрачное невежество. Далеко ли ушло от такого объяснения вышеприведенное объяснение Бернштейна?20

Получив достаточно доводов в пользу того, что с. д.-ия имеет большое желание стать «единственной партией порядка», буржуазный радикализм почувствовал некоторую симпатию и к теоретической основе с. д.-ии, к марксизму. Он приступает к новым исследованиям Маркса, постоянно комментируя его учение современной политикой с. д.-ии, как настоящей ученицы Маркса. При помощи поправок, внесенных самими несомненными учениками, он открывает настоящий «дух» учения Маркса (Струве). При этом оказывается, что Маркс, давая разрешение проблемы, выставленной революционным социализмом, не успел однако вполне «освободиться» от некоторых его «фраз и идей», которые в сущности не согласны с «духом Марксова учения». Это особенно относится к «коммунистической крыше», приставленной Марксом лишь искусственно к своему учению, но не связанной с ним органически... «Прогноз Маркса для ученого не обязателен» (Струве). Неизбежность коммунистического строя вообще ведь доказать нельзя, можно доказать разве лишь «неизбежность коммунистического идеала», говорит Зомбарт. (Михайловский удовлетворен).

20 Читатель, пожалуй, заметит, что на последнем прошлогоднем Штутгартском партейтаге произошло, в некотором смысле, отречение от Бернштейна, теоретика оппортунизма. Этим «отречением» буржуазный радикализм не смущается. Вот что говорит о результатах Штутгартского партейтага "Frankfurter Zeitung", орган буржуазной демократии: «Те, которые ожидают развития социалдемократии в том смысле, что ея центр тяжести все более будет передвигаться с революционной стороны к реформаторской, не ошиблись... Кто слышал или читал речи Гейне, Пейса, Греденауэра, Ауэра, Фольмара — может быть удовлетворен. Мы держимся того взгляда, что эта поссибилистская группа неизбежно отодвинет ей противостоящую другую так, что фактически она определит направление с.-д-ой политики». И о всем настоящем историческом моменте буружазная газета рассуждает следующим образом: «Действительного господства буржуазии в Германии еще никогда не было. В 60-х годах мы стояли на верном пути к этой цели, но тогда вдруг пришлось буржуазии бороться на два фронта — против феодализма и против подымающегося нового врага ее, против с-д-ии, в то время действительно революционной... Большая часть буржуазного общества, испуганная нападением рабочих батальонов, бросилась охотно в объятия феодалов. На этом месте мы еще стоим и сегодня. Итак, ныне дело не в изыскании средств и путей, как осуществить утопию государства будущего, но в выполнении того, чего не успела сделать либеральная буржуазия — демократизация государства»... И с уверенностью газета заключает; «Из всего видно, что соц-дем-ия находится на хорошем пути, и если она должна будет его покинуть, то это будет наверно не ее вина, но вина тех, которые верят предрассудку, что они могут уничтожить соц-д-ую партию силою и исключительными законами».

Свою уверенность буржуазный орган черпает из того, что упомянутая им группа «поссибилистов» действительно не слаба. Это явные непролетарские элементы. Они советуют примирение не только с буржуазным государством, но даже с настоящим германским правительством, в форме своей политики компенсации, рекомендующей согласиться на пушки, дабы взамен получить «народные права». Они, таким образом, оппортунисты даже для оппортуниста Бебеля. Эти господа все «новые люди», вступившие в ряды соц-д-ии только после того, как она стала легализироваться. (Они сами заявляют это с гордостью).

Им мало, что комитет соц-д-ой партии при последних выборах упомянул в своем манифесте о «конечной цели» лишь в нескольких строках. Они хотели бы иметь «программу акции», в которой было бы совсем вычеркнуто социалистическое введение, ибо «проповедь о конечной цели легко создает окостенение», а «пророк скоро становится скучным попом». Для них «движение — все, конечная цель — ничего». Отцом этой «поссибилистической» группы является на конгрессе Фольмар. Но если Пейссов республиканцы Либкнехты считают нужным удерживать и предостерегать, то Фольмару они ничего сказать не смеют. Поэтому Фольмар, чувствуя свою силу, не считает нужным соблюдать даже соц-д-ое приличие (Вот некоторые из его сентенций на конгрессе: «Если бы коммунары, вместо того, чтобы бороться на баррикадах, пошли спать, они тем оказали бы социализму совсем неплохую услугу... Для нас не могло бы случиться большего несчастья, как если бы вдруг, совершенно неожиданно нам досталась власть»).

Что касается «отречения» от Бернштейна, то отрекающиеся от него — Каутский, Либкнехт, Бебель - совсем и не думали, чтобы проявившаяся «глубокая» разница во взглядах их с Бернштейном мешала этому последнему и впредь оставаться «теоретиком соц-д-ии».

Поэтому то, когда Плеханов, принимая это отречение всерьез, удивляется после конгресса, почему германская соц-д-ая партия не «хоронит» окончательно Бернштейна, человека, который в своих статьях, к великой радости всей «реакционной массы», «хоронит социалистическую партию», Каутский упорно повторяет ему, что Бернштейн именно этими статьями оказал услугу соц-д-ии, обратив ее внимание на новые явления исторического развития (Отдает ли себе отчет Плеханов в том, что Бернштейн, самый доблестный воин соц-д-ии в борьбе с анархизмом и независимыми, стал «хоронить» революционный социализм не только в последних своих статьях, но, между прочим, как видел читатель на стр. 94, уже в 1893 г., и вся соц-д-ия питалась этой духовной пищей, не подозревая в ней ничего противоречащего принципам социализма. Именно на Бернштейне воспитались русские соц-д-ты, которые теперь не станут одобрять Плеханова за его критику проникшего в ряды соц-дем-ии оппортунизма).

Крайне характерен, для оценки отношения всей немецкой партии к «ереси» Бернштейна, следующий факт. Либкнехты, заявляющие на партейтаге о «глубокой» разнице во взглядах с Бернштейном, тут же, при решении практического вопроса, делают то, что угодно Бернштейну. Бернштейн был инициатором участия в выборах в прусский ландтаг. Выставив этот проект еще в 93 г. в Кельне, он встретил тогда единодушный отпор со стороны партейтага. Но за пять лет, протекших с Кельнского партейтага, он привлек к своему проекту всю партию. Штутгартский партейтаг, отрекающийся от его «теории», принимает одновременно с этим его «практическое» требование «сотрудничества с другими общественными группами», предоставляя отдельным округам право голосовать за буржуазную оппозицию. Либкнехт, еще в 97г. отклонявший это участие, в Штутгарте отказывается от оппозиции в тот самый момент, в который заявляет о глубокой разнице во взглядах с Бернштейном.

Проявившееся на Штутгартском партейтаге и нападающее на поссибилистов левое крыло партии (Шенланк, Цеткина, Люксембург, Парвус), с одной стороны, пока очень немногочисленна; с другой стороны, удовлетворяясь на партейтаге голым заявлением Каутского о разнице во взглядах с Бернштейном, обнаруживает этим самым неособенную силу своей оппозиции.

 

Маркс таким образом благополучно «очищен». Наука, пропустив его теорию сквозь тончайший фильтр своего беспристрастного, стоящего выше всех земных споров, анализа, получает в результате чистую, как слеза, марксистскую истину, общеобязательную для всех без исключения партий (и Кареев удовлетворен!), значит даже для прогрессивных государственных мужей.

Эта истина доказывает целесообразность и полную законность современного строя, несомненную желательность и спасительность его развития для всех без исключения слоев населения. Капитализм, развиваясь, поднимает из мрака и невежества целые народные массы, вводит их в культурную жизнь человечества, заставляет их для защиты своих классовых интересов принимать все большее участие в политической жизни, в решении национальных задач, развивает тем самым общечеловеческий прогресс и цивилизацию и разрешает вместе с развитием этого участия противоречия капиталистического строя.

Какие успехи прогресса и культуры обещает такая благополучная эволюция классовой борьбы, такое счастливое соотношение общественных сил!

С каким усердием будет работать общественная наука, раз она знает, что ее содержание ей во всяком случае сполна обеспечено, что трудящиеся миллионы, несмотря на постигающие их бедствия, доставляют ей это содержание с полной готовностью и уверенностью в своем растущем счастии, ибо ведь и наука с своей стороны стоит за законную защиту интересов рабочего класса.

С.-д.-ия глубоко тронута таким великим беспристрастием науки. На всю операцию очищения Марксова учения радикальными учеными она смотрит, как на проникновение пролетарской идеологии в официальную науку.

То, что в «Манифесте» выражается в понятии «насильственного переворота», «деспотического нападения пролетариата на право собственности» - беспрестанно совершалось после издания «Манифеста» в продолжении всего полустолетия, только в другой форме, говорит Меринг, - в форме мирных завоеваний с.д-ии... Предсказание Маркса есть предсказание лишь морфологическое, а не хронологическое, поясняет Лабриола... Пролетариату достаточно просмотреть развитие последнего периода, чтобы почерпнуть уверенность в беспрестанном прогрессе своего дела, говорит Каутский... (стр. 65). Политическое положение пролетариата — продолжает он в той же статье — требует от рабочего класса, как можно долее сохранить свой настоящий метод борьбы законными средствами... Но политика, подхватывает радикальная наука, говорящая уже на марксистском языке, есть только надстройка над экономикой, стало быть, экономическое положение пролетариата, не только рост его нравственной силы, но и рост его действительного благосостояния заставляет пролетариат отклонить окончательное столкновение. Неотвратимая неизбежность, следующая из «неумолимых исторических законов», не есть неизбежность «катастрофы», «резкого падения», а неизбежность нормального развития капиталистического строя с неизбежной борьбой пролетариата, разрешающей капиталистические противоречия.

Ничто не в состоянии видоизменить этого установившегося нормального развития современного строя. Если Маркс доказывает, что растущая армия безработных, растущая неотвратимо из потребности прогрессирующего капиталистического строя, сделает невозможным его дальнейшее существование, то теперь справедливая к рабочему классу наука показала, что эта Марксова «идея» не связана с духом его учения и составляет лишь рудиментарный след давно минувшего бунтарского социализма.

В течение трех последних десятилетий рабочий класс возложил все свои надежды на науку, говорит Рейхесберг, и наука не обманула этих надежд.

Вероятно, рабочему на Западе не придется уже голодать, благодаря этому верному заступничеству науки. Вероятно почтенный профессор надеется нас скоро известить о том, что всюду в цивилизованном мире вместо рабочих домов выстраиваются, — при участии науки, конечно, — великолепные «народные дома», в которых все незанятые «осадки» населения промышленных городов живут в полном довольстве.

О нет! Это был бы совсем ненаучный метод. Наука никогда так поверхностно не лечит общественных недугов. Она всегда схватывает глубже. В данном случае «социальная наука» познала всю ошибочность мнения, утверждающего «будто пролетаризация есть вместе с тем и пауперизация» (Струве, см. выше стр. 62). Она доказала, что «осадки» совсем не принадлежат к рабочему классу, пролетариату. Это совсем особый класс — лумпенпролетариат, состоящий преимущественно из лентяев и «полууголовных субъектов». Как свидетельствует сама с. д.-ия, этот класс не может иметь никакого голоса в решении «социального вопроса». Ему противустоит трудящийся пролетариат. (Наука любит, когда рабочий трудится). Это она е г о никогда не обманула. Так, она беспрестанно уверяет его в немедленном введении, с ее помощью, нормального рабочего дня и всесторонней охраны его труда, забрасывает его комплиментами за его прогрессивность в борьбе за культуру и свободу, комплиментами, особенно учащающимися тогда, когда «левому крылу демократии» нужно отвоевать у реакционеров участие в «управлении», т. е. в умножающихся общественных синекурах.

Английский рабочий до сих пор знал, что если, потеряв работу, он не найдет ее раньше исключения из профессионального союза, если опасно заболеет, или состарится, то, вступая в рабочий дом, он теряет, по кодексу своей страны, право голоса. Теперь он может утешаться тем, что это кодекс всего цивилизованного мира, что, по приговору новейшей социальной науки, он в упомянутых случаях переводится в ряды особого нерабочего класса и всею своею судьбою не может оказать никакого влияния на направление классовой борьбы рабочих.

Значит, те проклятия, которые иногда доносятся до ушей гуманитарной науки из-за ограды рабочих домов и некоторых кварталов промышленных городов, те стоны, которые она может услышать у слоняющихся по улицам бродяг, совсем не должны смущать ее: они не могут повлиять на ход событий.

Нищета, вырождение, проституция, каторжный труд детей - совсем не спутник крупной капиталистической индустрии. И этот факт ясно доказывает, что они достояние недоразвившихся капиталистических форм. Достаточно сравнить современную Россию с Западом, чтобы увидеть, что русские повальные голодовки результат недоразвития капитализма в этой отсталой стране. Они, вероятно, сразу бы исчезли, если бы управление Россией перешло из рук царской реакции, попов и жандармов в руки русских ученых, которые дали бы полный простор развитию отечественного капиталистического прогресса.

Промышленные «осадки» среди блеска городов цивилизованного мира, ужасное положение сельского пролетариата всех стран, обрекающее его на нищету и невежество средневековых рабов, возмутительный гнет сельских рабочих в Венгрии, хронический голод в Италии, повальные голодовки в Индии и России, открытый грабеж, зверства и истязания дикарей капиталистическими цивилизаторами, — все это не капиталистические отношения, не капиталистические «противоречия». Ясно, что этот особый некапиталистический мир не может доставить пролетариату ни одного довода в пользу необходимости его «деспотического нападения на право капиталистической собственности». «Трудящийся пролетариат не только не желает этого нападения, но напротив, дисциплинируя рабочие массы в профессиональных и политических союзах, обеспечивает цивилизацию от насильственных, грубых взрывов черни, как в этом уверяет нас соц-д-ия» («Neue Zeit», 97-98, № 8-й, примечание редакции к ст. Бернштейна: «Толпа и преступление»).

Все вышеуказанные открытия внушили новейшей социальной науке неоспоримую и весьма утешительную истину о невозможности никакого социального катаклизма. Спокойный величественный облик современной гуманитарной науки, приобретенный ею вместе с новыми социальными открытиями, лишь изредка слегка омрачается мыслью о том, сколько штыков, тюремщиков, международных шпионов, травящих анархизм, участвовали в установлении научной истины.

V

В утопические мечты соц-д-ии о решении капиталистических противоречий мирной, законной борьбой пролетариата не укладываются с самого начала два явления: анархия и возрастающие попытки европейской реакции.

Несмотря на все проповеди соц-д-ии, анархия, как протест против соц-д-ой политики, не исчезает. Соц-д-ия, как мы видели выше, приняла цюрихской резолюцией 93 г. самые решительные меры, дабы не проникла на международные конгрессы ни малейшая доля «анархического яда». И, несмотря на это, лондонский конгресс (96 г.) принужден был согласиться на присутствие анархистских представителей рабочих: в их числе оказалась половина депутатов рабочих союзов Италии и Франции, не говоря уже о большинстве голландской рабочей партии. Проклятая анархия! — она просто компрометирует социализм. Если бы не анархия, как далеко подвинулось бы дело парламентского большинства, дело убеждения европейской демократии быть справедливой к пролетариату!

Но наиболее для соц-д-ого оппортунизма досадны «не настоящие анархисты». От «пропаганды делом» он отделывается очень просто. Это все, по его уверениям, проделки полиции. «В анархических покушениях единственный политический элемент представляют агенты провокаторы» (Каутский, «Neue Zeit», 93-94 г., № 13), и это мнение соц-д-ия распространяет даже после покушений Вальяна и Казерио. Нападая на различных «независимых», соц-д-ия старается прежде всего обнаружить их непоследовательность, лицемерие, упрекает их в том, что они лишь «замаскированные» анархисты. Она бы уже скорее хотела их увидеть «настоящими» анархистами, которые, как известно, скоро погибают.

Что касается увлечения рабочих масс анархизмом, то Каутский — спрятав на этот раз в карман все свое миросозерцание материалиста, — заявляет, что

...«бывают времена, когда более значительные пролетарские массы предаются анархической фразе... как бы из потребности опьянения. Религию назвали морфием народов, — анархизм можно назвать их алкоголем» (там же).

Что означает анархическая и социалистическая оппозиция рабочих против соц-д-ой политики — это показывают прошлогодние события в Италии, где рабочие массы так любят «опьяняться» алкоголем анархизма.

Прошлогоднее восстание итальянского пролетариата показывает всю вздорность соц-д-ой политики в качестве мирового рецепта.

Буржуазия нагло смеется над «страшнейшим оружием» пролетариата — «мирным методом борьбы», над «соц-д-им завоеванием власти законным парламентским путем».

За последние годы дело завоевания соц-д-ого парламентского большинства заметно росло в Италии: несмотря на это, оно не было в силах погнать итальянское буржуазное общество даже к капиталистическому прогрессу. Рядом с постоянным совершенствованием этого «страшнейшего оружия революции» буржуазия устраивает одну за другою итальянские панамы, празднует беспрепятственно свои оргии господства и приводит к голодной смерти целые массы.

Соц-д-ий ученый в своем кабинете пишет: «Пролетариату всех культурных стран достаточно проследить развитие последнего периода, чтобы увидеть, как повсюду он прогрессирует» и, сообразно с этим, вести себя в своей борьбе «с хладнокровием» (Каутский, см. выше, стр. 65).

Миланские повстанцы говорят этому ученому, что его благоразумные советы — лишь жестокое издевательство над голодающими массами:

«Красные щеки» наживает партия пролетариата своею законною борьбою, - говорит Энгельс и убеждает итальянских рабочих следовать указаниям мирной политики германской соц-д-ии. Миланский рабочий с высоты баррикад отвечает, что достояние пролетария — morte blаnса, голодная смерть.

Итальянские рабочие своей многолетней борьбой приобрели себе целую массу пекущихся о них идеологов, социалистических депутатов, журналистов, агитаторов, и все эти интеллигентные силы ничего не сделали во время прошлогоднего восстания для того, чтобы отчаянные взрывы голодных масс перешли в сознательную пролетарскую революцию. Напротив, когда во время восстания все итальянское общество с ужасом ожидало призыва комитета железнодорожных рабочих (союз насчитывает около 70 тысяч человек) ко всеобщей стачке, значит — шага, который нанес бы правительству страшный удар, — этого призыва не последовало, и руководящий орган железнодорожного союза дал этим правительству возможность подчинить всех железнодорожных рабочих военной дисциплине.

Итальянские социалисты умеют бороться за свободу Греции: в 1897 г. они образовали легионы, отправляющиеся на войну с турками. Но они не способны стать во главе борющихся голодных масс.

Европейская соц-д-ия, со своей безошибочной политикой, беспомощно смотрела, как поочередно были подавлены все отчаянные взрывы итальянского пролетариата.

Соц-д-ая премудрость умеет советовать голодающим безработным массам лишь особенную с.-д.-ую добродетель — «терпеливое выжидание» (Дашинский на съезде в Штутгарте), присоединяя к этому фразы негодования против беснующейся буржуазии. Резолюция Штутгартского съезда говорит по поводу итальянского восстания: «Преследования, которым венгерское и итальянское правительства подвергли сторонников с-д-ии и другие оппозиционные направления, вызывают по своей жестокости и гнусности ужас всех честно мыслящих людей... Партейтаг обращает внимание всех честных людей на эти отношения».21

До тех пор, пока новое революционное направление борьбы пролетариата не даст сознательного выражения тем «противоречиям» современного строя, которые социалдемократия преспокойно оставляет в стороне, анархия, этот «алкоголь» масс, неизбежна, как их стихийное выражение, как голый протест против насилия и утопии законной борьбы, протест, которого не в силах уничтожить никакими средствами даже те слои рабочего класса, которые «организовались в партию с-д-ой мирной политики».

Подобно тому, как рост «страшнейшего оружия» с-д-ии, — парламентских голосов — не был в состоянии предотвратить оргий итальянской буржуазии, точно так же и во всей Европе он не в силах уничтожить реакционных попыток. Аппетит реакционеров, наоборот, возрастает.

21 «Демократы» — (ныне социалдемократы) — «веруют», говорит Маркс в «18 Брюмера»: «в те трубы, от грома которых пали стены Иерихона».

В Германии Вильгельм со всею реакцией становится все нахальнее. Немецкая с-д-ия старается поразить его, выставляя против него буржуазную оппозицию в прусском ландтаге; она не замечает, что именно такие шаги придают смелость реакции, так как сознательный немецкий пролетариат, думавший было недавно о перевороте всего современного строя, доводит свое дело до устраивания агитации в пользу буржуазных радикалов.

Во Франции, согласно указаниям с-д-ой формулы, социалисты объявляют себя защитниками республики и «совсем не врагами армии». Формула заставляет защищать силу, которая травила коммунаров на улицах Парижа. Что же удивительного, что во французской республике неистовствует ныне милитаризм не в меньшей степени, чем в любой сильной монархии, что монархическая партия подымает теперь голову, осмеливаясь строить даже прямые заговоры. При этом — к великой радости господствующих классов — карты так перемешиваются, что социальный вопрос как будто воплощается в деле Дрейфуса, и «революционным защитником народных прав» является Золя, которого с этим званием и поздравляют брюссельские социалисты.

В Англии с-д-ая формула ставит перед социалистами мудреную задачу: при существовании установившихся веками двух «великих партий» создать самостоятельную рабочую парламентскую партию, как первое условие для прогресса социалистического дела. Мучаясь над разрешением этой задачи, английские социалисты все более замечают, что между ними и крайними радикалами оказывается небольшая разница. Самым сильным социалистическим направлением является ныне в Англии антиреволюционнный буржуазный социализм фабианцев. И здесь формула выставляет, как первое дело пролетариата, охрану демократии, и потому... вожак английской соц-д-ии, Гейндман, считает необходимым для защиты своего отечества — наиболее передовой в мире страны — увеличение английского военного флота. И опять таки, что же удивительного в том, что у английских консерваторов усиливаются империалистические мечтания и стремления к военным захватам.

Итак, на отречение соц-д-ии от «деспотического нападения на буржуазное право собственности», на ее благородные усилия разрешить «капиталистические противоречия» обязательно мирными «цивилизованными» средствами борьбы, действительность отвечает усиливающимся неистовством западно-европейской реакции. «Демократизация» мира, ожидаемая от «искреннего участия» соц-д-ии в официальной жизни Европы, не ослабляет вековых органов господства, вековых орудий гнета и насилия: она, напротив, позволяет им более, чем когда-либо, усиливаться и вооружаться.

VI

В течение последнего десятилетия и в границах российского государства окончательно установилось соц.-д.-ое направление классовой борьбы пролетариата. Здесь образовались три партии: Польская Социалистическая партия, Обще-Еврейский Рабочий союз и Российская Социалдемократическая партия.

Все эти три организации старались быть строго марксистскими, строго соц.-д.-ими; они ни разу не задумались над проблемой спора западноевропейской соц.-д.-ии с ее социалистической оппозицией, никогда не осмеливались на какую бы то ни было критику соц.-д.-ой проргаммы действия, а слухи о проникновении оппортунизма в западноевропейскую соц.-д.-ию считались ими всегда лишь анархистскими сплетнями.

А между тем эти три организации, все строго марксистские, строго соц.-д.-ческие, не могли здесь установиться иначе, как в форме компромисса межлу делом пролетариата и делом «крайнего крыла» буржуазного общества.

Польское привилегированное общество после восстания 63 г. оставило, казалось, раз навсегда всякие планы старой шляхты о восстановлении Польши. Быстрый рост польского капитализма в эту эпоху, вследствие открывшихся восточных рынков, удовлетворял буржуазное общество. Передовые ряды его своею т. н. «программой органического труда» ставили себе целью развитие отечественной культуры, науки, прогресса. Конечно, не вполне приятно положение, в котором порядочная доля «национальной прибавочной стоимости» перепадает в карманы обрусителей и царизма. Но польское привилегированное общество должно было мириться с ним потому, что возникшая тогда партия польского рабочего класса, партия «Пролетариата» стала угрожать, повидимому, самому существованию прибавочной стоимости. Польскому радикализму приходилось защищать привилегированное общество от угроз польского пролетариата. Отказавшись на время от вопроса о распределении «национальной прибавочной стоимости» между польским обществом и «завоевателем страны», он с усердием травил «космополитов-социалистов».

Но дело сразу приняло другой оборот после того, как на смену «Пролетариату» (партии революционного марксизма) пришла польская соц.-д.-ия. Польские социалисты в лице соц.-д.-ии провозгласили утопичность непосредственного стремления к социальному перевороту. В ту же самую минуту проснулся к новой жизни польский патриотизм. Как некогда польская шляхта призывала весь польский народ на борьбу с деспотизмом за свободу для того, чтобы восстановить свое непосредственное господство над рабом — мужиком, так и в настоящее время буржуазное польское общество начинает мечтать о восстановлении Польши для водворения своего непосредственного господства над рабом — пролетарием, для исключительного пользования — без раздела с абсолютизмом и обрусителями - теми богатствами, которые создает раб-пролетарий для самостоятельного управления всем процессом эксплуатации польского рабочего класса. (Это нисколько не мешает тому, чтобы польская плутократия и аристократия стремились к примирению с царизмом).

Польские соц.-д.-ты (создавшие затем «Рабочий Союз») развивают рабочее движение, классовую борьбу фабричных рабочих с их непосредственными эксплуататорами — капиталистами за улучшение условий труда. Они «отрекаются от политики», т. е. они не считают нужным формулировать той цели, к которой стремится классовая борьба. При таких обстоятельствах польский патриотический радикализм пытается направить по своему руслу борьбу польского пролетариата. Устанавливая все более идею борьбы польского народа с «завоевателем страны», он старается показать, что классовая борьба рабочих — лишь доля этой «великой общенациональной» борьбы. Зародившиеся в половине 80-х г. чисто патриотические организации находят большой отклик в особенности среди польской учащейся молодежи. Здесь то, для включения классовой борьбы рабочих в общенациональные цели, создаются самые разнообразные комбинации между двумя началами - «патриотизмом и социализмом». Появляются различные оттенки польского «национального социализма». Несмотря на все разнообразие, они все имеют одну общую черту: социализм у них не борьба за интересы, а за идеи. Поэтому весь этот «национальный социализм» в этот период — антимарксистский. Он ни за что не хочет признать принципа «классовой борьбы», нападает на грубый исторический материализм за то, что он не признает никакой роли за «идеей». «Национальный социализм» имеет свою нелегальную литературу, но действует почти исключительно в сфере интеллигенции.

В течение этого времени польские с.-д.-ты, как сказано выше, «отрекаются от политики», предоставляют ее патриотам и все более исчезающим остаткам «Пролетариата». Они считают возможным значительную часть своей деятельности развивать при помощи легальных изданий; некоторые из них мечтают даже о развитии чего-то вроде легального тред-юнионизма в русской Польше. Но вот раздается призыв парижского конгресса к майской демонстрации; горячо подхватывается он остатками «Пролетариата»; посильно развивают они агитацию в пользу массовой стачки и принуждают самих с.-д.-ов приняться за устройство празднования 1-го Мая. Рабочие массы широко откликаются на призыв. В 92 г., в ответ на несколько прокламаций, разбросанных лодзинскими с.-д.-ами, поднимается на 1-го Мая все рабочее население города. Рабочие выставляют определенные требования, и стачка продолжается целую неделю. Мало того, поднимаются и все фабричные окрестности Лодзи. Перед таким неожиданным для польской с.-д.-ии фактом она теряет голову и не в состоянии дать никакого выражения переросшему ее планы движению: она не издает даже ни одной прокламации во время стачки.

Вот тогда то польский патриотизм начинает говорить от имени польского пролетариата. Польское рабочее движение показывает, что общественное развитие Польши достигло гораздо высшей степени, чем в России. Партия «Пролетариата» напрасно приковала революционное движение Польши к революционному движению России. Польский рабочий только теряет от этого, ибо он связывает свое дело с судьбою движения в совершенно отсталой стране.

«Раньше геройская когорта русских революционеров заслоняла нам фон, на котором они действовали: теперь мы убедились (так объясняет генезис П.П.С. "Przedswit" в 1894 г.), что наш рабочий несомненно перерос русского, что структура русского общества гораздо ниже... И сами русские революционеры (продолжает "Przedswit") стали теперь иначе ставить дело: говорится уже не о революции, а о "Земском Соборе". В этом отношении были согласны и народовольцы, и соц.-д.-ты и "Свободная Россия"... Пока была речь (так говорил "Przedswit" еще в 92 г.) об уничтожении русского государства, дело само собой шло хорошо. С момента же образования конституционной монархии в России надо подумать о конституционных гарантиях, а самой сильной гарантией будет отделение Польши в границах ее революционного очага».

Под этим революционным очагом разумеется не только собственно Польша, но и «тяготеющие к Польше страны», как Литва, Малороссия; в особенности Литва, связанная с Польшей исторической традицией совместной борьбы с царизмом во время шляхетских восстаний, одним словом, — «завоеванные у нас земли». Подобного рода соображения при тогдашнем затишье в русском революционном лагере увлекают всех польских социалистов в конце 92 г. (Сам идеолог русского революционного движения - Плеханов - благословил этот новый поворот). Они сближаются и объединяются во имя лозунга «независимой Польши». Таким образом, создается «Польская Социалистическая Партия» (П.П.С.).

Но одно это признание польскими социалистами целесообразности требования от имени польских рабочих «независимой Польши» -вводит в их ряды явно непролетарские элементы. В особенности среди эмиграции, и именно среди признанных польских социалистов начинает пышно расти польский шовинизм. Заграничный орган нового «пролетарского» направления старается превзойти в шовинизме всех патриотов. Этот поворот радует даже шляхетских эмигрантов 63 г.. Они раньше даже в самых смелых своих мечтаниях не воображали, что к миросозерцанию «классового социалиста» («walkoklasisty») удастся привить когда-нибудь мечтания о «Польше от моря до моря» и весь багаж национальной традиции. Действительность превзошла их ожидания.

К первому мая 93 г. издается за границей брошюра (с надписью, конечно, - «Пролетарии всех стран соединяйтесь!»), в которой намечена новая программа: для польского пролетариата настоятельно необходимы: 8-ми часовой рабочий день и «независимая Польша». Свобода для него может наступить лишь тогда, когда последний москаль будет прогнан из Польши.

Эти растущие шовинистские элементы отталкивают варшавских рабочих. Объединение разрывается. Протестующих рабочих соединяют в отдельную партию польские соц.-д.-ты. Они только теперь спохватились, что «политики» рабочего класса никому передавать нельзя. Они думают поправить теперь дело выставлением требования русской конституции. Но весь дальнейший ход подпольной жизни в русской Польше при такой постановке дела оказывается идущим против них. Соц.-д.-ие рабочие начинают замечать, что им все более недостает «интеллигентов», что все социалисты, революционные энтузиасты, бывшие пролетариатцы, когда то больше нежели соц.-д.-ия боровшиеся с польским патриотизмом, теперь в П.П.С.

Польские соц.-д.-ы начинают проигрывать дело и перед судом соц.-д.-ой Европы. Судьба их очень поучительна в данном случае для правоверного сторонника соц.-д.-ой политики. Польская соц.-д.-ая эмиграция 94 и 95 гг. старается быть верною, даже так сказать, каждой букве политики немецкой соц.-д.-ии. Она в спорах соц.-д.-ии с «независимыми» признает безошибочным каждое слово Каутских. Она, конечно, стоит целиком за цюрихскую резолюцию, исключающую из конгресса всякую социалистическую критику соц.-д.-ии. Но вот эта же самая резолюция (завоевание политических прав, как первое условие социалистического дела) вводит на конгресс польских «соц.-патриотов», как представителей польских рабочих, организует их в национальную польскую секцию конгресса, которая исключает вернейших последователей Каутского — польских соц.-д.-ов. Они не были допущены ни на цюрихский, ни на лондонский конгрессы. Мало того. Заграничная представительница польского соц.-д.-изма, Люксембург, верующая, конечно, в безошибочность немецкой политики, критикует накануне лондонского конгресса в «Neue Zeit» П.П.С, как партию «социал-патриотов». Каутский на это отвечает, что настоящий соц.-д.-тизм в Польше представляет именно П.П.С, а Люксембург со всеми польскими соц.-д.-ами играет в руку русскому абсолютизму:

«Противники П. П. С. предохранены, пожалуй, от того, что бы погрязнуть в мелко-мещанском национализме, но за то подвержены гораздо большей опасности - служить палачам Польши. Антинациональный оттенок польских социалистов предпочитает подвергнуться опасности помогать царю, нежели опасности помогать мелко-буржуазной демократии».

Одним словом, самый настоящий соц.-д.-т - Каутский определил, что настоящая соц.-д.-ая партия в Польше не может иначе конституироваться, как компромисс пролетарского дела с делом патриотического радикального общества.

После этого пропала бесследно «антинациональная соц.-д.-ия». В Варшаве ее организации остались без «интеллигентов». Патриоты успели убедить остатки этих организаций примкнуть к П.П.С.. Только некоторые соц.-д.-ты, как напр. та же Люксембург, начали наконец призадумываться над оппортунизмом в рядах западно-европейской соц.-д.-ии, и на Штутгартском партейтаге (98 г.) мы видим ее на левом крыле немецкой партии борющейся против поссибилизма Фольмаров и Берн-штейнов,

Вместе с основанием П.П.С. среди польских революционеров окончательно прекращаются споры о роли идеи, принципа классовой борьбы и т. д. Очевидно все эти философские рассуждения со стороны антимарксистов имели целью направить при помощи «идеи» классовое движение рабочих масс в сторону «восстановления Польши». Раз эти требования удовлетворены, раз «классовая борьба» и исторический материализм признают идею — общенациональные стремления — нечего против них более спорить. Те же самые люди, что недавно нападали на Марксов материализм (напр. Лимановский в своей истории социализма) находятся ныне в рядах строго-марксистской П.П.С.

«П.П.С, включая в свою программу стремление к восстановлению Польши, свела этим к нулю значение патриотической партии, ибо отняла у нее единственный raison d'etre» («Przedswit», 9Ь г.).

Как легко, подумаешь, разоружить буржуазию! Нужно поставить только пролетариату требования, выставляемые буржуазными партиями, и они при помощи такого простого фокуса сразу убиваются.

«Социализм, читаем мы дальше, есть стихийная сила. Идеи, которые в руках других партий являются лишь пугалом воробьев, — оплодотворенные социализмом — становятся могущественным оружием».

Несчастный социализм? В настоящее время ему все приходится оплодотворять отживающие идеи — он наследник демократии и ее сгнивших заветов, он «вспрыскивает новую жизнь и возводит снова на трон парламентаризм» (Каутский); он оплодотворяет шляхетскую ветошь — «Польшу от моря до моря».

Но П. П. С, конечно, никогда не признает, что выставив требование независимого польского государства, она тем самым приняла в партию непролетарские элементы. Нет, она приняла только идею и показала, что эта идея — интерес пролетария... Польские социалисты, ставя требование "восстановления Польши", руководятся не какою-либо абстракцией, а реальными интересами рабочего класса. Заграничный бюллетень П.П.С. говорит:

«Мы всегда сохраняли непримиримое отношение партии "Пролетариата" к патриотам, имея в виду, что независимость Польши может и должна быть завоевана только для пролетариата и только через пролетариат».

И в самом деле, кто может хоть на минуту усомниться в том, что независимое польское государство, т. е. новая политическая форма классового господства польской буржуазии над пролетариатом, не будет служить исключительно интересам польских рабочих. Странно только, что у того же издателя «Бюллетеня», ожидающего независимой Польши только для пролетариата и только от пролетариата, печатается одновременно патриотическая брошюра, в которой убедительно разъясняется, что восстановление Польши будет результатом кооперации демократической и рабочей партий («Program narodowy»). Интересно также, что патриоты, к которым П.П.С, по уверениям «Бюллетеня», сохраняет самое «непримиримое отношение», питает к П.П.С. самую дружелюбную склонность, вероятно, вследствие своей буржуазной наивности. «Насчет будущности П.П.С. мы разделяем все надежды, которые возлагает на нее "Przedswit", говорит патриотический нелегальный орган «Walka», призывающий на борьбу польское общество, ксендзов и др.

В 94 г. «Przedswit», обсуждая вопрос о том, может ли русская конституция быть достаточной гарантией «свободы», пишет:

«В России наступит большая перемена по достижении конституции, но перемена эта будет для нас пагубна. Для царизма все равно, служит ли ему цензор поляк или русский, но для русского интеллигента, который ищет местечко для своего сына, это две различные вещи. Из этого проистекает полное исключение поляков из правительственных мест. Но Tappetit vient en mangeant; поэтому за правительственными местами пришел черед железным дорогам, более значительным банкам, наконец, даже местам рабочих при общественных постройках. Многочисленное польское население в Литве и Малороссии также пользуется специальной опекой русского правительства. Что же будет, когда на место презренного царизма явится могущественная либеральная буржуазия, видящая в поляках врага, который конкурирует с ней на этой "искони русской земле" — тогда только мы можем ожидать настоящих оргий национального гнета, гонений и т. п.».

Все это место очень наглядно показывает, как «надежнейшая гарантия», — независимая Польша требуется только во имя классовых интересов польского пролетариата.

Но мы просим читателя не забывать, что при всем этом П.П.С есть партия чисто соц.-демокр. Она более чем какая-либо другая соц.-демокр. партия предохранена от всяких вредных анархистических течений. В «Przedswit'e» (сентябрь 97 г.) читаем:

«Анархистов, бунтарей теперь вовсе нет в социалистических партиях; ныне все идут от этапа к этапу, разрешая один за другим практические вопросы. Это метод "марксистского соц.-дем. или действительного классового поссибилизма"».

Для чего «Przedswit'y» нужна такая соц.-дем. правоверность, видно из следующего:

«Известная перестройка государственных границ может быть этапом к полному уничтожению границ, подобно тому, как известное классовое соотношение, достигнутое при помощи известной податной реформы, есть этап к полному уничтожению классов. Поэтому мы должны создать минимальную программу отношений между государствами — союзы, территориальные образования, подробности колониальной политики и пр. Такова классовая поссибилистическая политика. Детали этой политики далеко еще не выработаны, но основной принцип таков: пока государства, преследующие политику территориальных захватов, будут в состоянии нападать на другие нации; пока пролетариат какого-либо государства не в состоянии обезоружить надлежащим образом свое реакционное правительство, напр. русское, до тех пор пушкам реакции придется неизбежно противоставить пушки революции».22 До окончательной выработки этой международной политики пролетариата, можно руководствоваться пока следующими тезисами: «1) изолирование России в международной политике, подкапывание под ее основы и обезоруживание ее, как главного оплота реакции. Отсюда следует востановление Польши... 2) Ввиду приближающегося союза всех континентальных государств под эгидою России против Англии, — содействие Англии, как стране выше всех стоящих по культуре, наиболее близкой к социалистическому строю».

22 «Przedswit» думает, что «есть случаи, когда война необходима... и тогда не только не нужно противиться ей, но даже нужно принуждать государство начать кровавую пляску, а в случае его отказа, пользоваться этим, как доказательством того, что оно не в состоянии защищать интересы народа» (Отчет о Гамбургском партей-таге).

Как видит читатель, в органе заграничного союза польских социалистов возрождаются дипломатические мечтания польских повстанцев о направлении революционных пушек Европы против реакционных пушек России. Над этими мечтаниями нахально ставится надпись: классовый социализм, марксизм и т. д. П.П.С. впитала в себя явно непролетарские элементы патриотического буржуазного общества, - их потребности, мечтания, идеи назвала классовым пролетарским социализмом и получила, таким образом, целую массу настоящих соц.-дем. идей, принципов и проч. Польский патриотизм, пользуясь затишьем в подпольной жизни России в начале 90-х г.г., при одновременном росте рабочего движения в Польше, успел внушить польским социалистам убеждение, что в то время, как Польша находится накануне национальной революции, в России будет обязательно расти все большая реакция, а, ввиду такого положения, Польша является «наиболее выдвинутым на восток постом европейской революции», а П. П. С. - «крайним отрядом международной социалистической армии».

Дальнейший ход событий все больше ослабляет надежды на польскую революцию, обнаруживая пустоту всех патриотических фраз, и вместе с тем развивает рабочее движение в России. Но П. П. С. не перестает утверждать, что растущие в России революционные силы «годны лишь в качестве помощника в нашей борьбе за независимость, но на их самостоятельную акцию мы рассчитывать не должны». «Сепаративная политика» П. П. С, утвердившаяся до пробуждения русского движения, ни на йоту не видоизменяется даже после таких фактов, как петербургская стачка (1896 г.). Польский патриотизм окончательно облекся у П. П. С. в марксистский соц.-дем. мундир и выставил свое дело, как дело международного социализма.

Полемизируя с Общееврейским Рабочим Союзом, «Przedswit» говорит:

«Задачей международного социализма является ослабление во что бы то ни стало могущества царизма. Поэтому польские, русские и прочие социалисты, борющиеся в пределах России, должны всеми силами ослаблять своего величайшего врага, содействуя всему, что только может нанести вред официальной России. Так как правительство видит, и вполне справедливо, величайшую опасность для себя в центробежных стремлениях сепаративных "окраин", то социалисты всеми силами должны содействовать этим стремлениям. Только таким образом социалисты в России исполнят свою обязанность по отношению к международному пролетариату».

Эту идею «международного социализма» «Przedswit »в другом месте (сентябрь 96 г.) поясняет следующим образом:

«Написав на своем знамени требование независимой польской республики, П. П. С. по необходимости должна искать в России союзников, которые равным образом стояли бы на сепаративной почве. Есть в России несколько национальностей, которым выгодно было бы оторваться от России. С ними то мы должны войти в более близкие отношения. Мы должнь! отыскать среди финляндцев, балтийских немцев, эстов, латышей, украинцев, армян, грузин и т. д. партии или группы, среди которых можно было бы привить проповедываемую нами идею политического сепаратизма».

Таким образом, социалисты в России могут исполнить свою обязанность по отношению к международному социализму, только развивая расовые различия и кристаллизуя их в политические программы. Эту обязанность лучше всего сознает, понятно, П. П. С, и потому она свысока смотрит на всех других социалистов в России, которые никак не могут добраться до этой квинтэссенции международного социализма. П. П. С. считает поэтому первым своим долгом защищать эту именно «международную» идею и строго выдерживать свою сепаративную политику для спасения пролетарской идеи в России. Она находит нужным держать «под своим контролем движение в завоеванных у Польши землях», требует от русской партии «обязательства, не входить в сношения без ее ведома ни с какой революционной организацией в Польше или в Литве, за исключением таких литовских организаций, которые при агитации употребляют исключительно литовский язык», т. е. за исключением таких, которые защищают социалистический сепаративный принцип (Резолюция IV съезда П. П. С). Так как организация Литовской соц.-дем., очевидно, не защищает в достаточной мере этот принцип, то она объявляется ненужной.

Мы уже упомянули выше, что действительность все более разбивает яркие надежды на польскую революцию за независимое государство. П. П. С. изготовляет, конечно, бесчисленные брошюры и статьи о том рае, который несет с собою польская республика. Она уверяет польские рабочие массы, что это будет обязательно «республика народная... это будет наше господство, господство польского народа... никаких угнетателей, никакой власти... Будет народная палата и прямое законодательство... всякий закон обязательно утверждается всем народом. Эта палата будет единственным правительством... никакого императора, ни короля, ни князя не будет» (Брошюра П. П. С. для сельского населения, 96 г.).

Однако, рабочие массы как-то не очень воодушевляются этим апофеозом независимого польского государства. Польские рабочие чуть не каждый год выступают то здесь, то там целыми массами и говорят по своему (Лодзь 92 г., Ченстохова 94 г., Белосток 95 г., Домброва 97 г.). Они ставят определенные, свои рабочие требования и ни разу не заговорили до сих пор патриотическим языком, ни разу это движение не приняло характера патриотической демонстрации. «Przed-swit» беспрестанно повторяет, что каждый такой факт, как напр. Домбровская резня 97 г. является «кирпичом для здания независимой Польши; он упрекает товарищей центральной организации в самой Польше в том, что они не отвечают надлежащим образом на запросы самих масс: «массы де эти проявляют своими взрывами полную готовность бороться за независимую Польшу, а организаторы движения еще ни разу даже мельком не призадумались над подготовлением для этой цели вооруженного сопротивления». Но польские социалисты, непосредственнно руководящие рабочим движением, хорошо знают, что их заграничный орган предается только мечтаниям. Действительность, повидимому, и здесь, на польском обществе, этом «вечном революционере», показывает, что революция, борьба на жизнь и на смерть со старой властью — может быть только борьбой мирового пролетариата, выросшей не из «сепаративного начала», а из единодушной международной акции.

Для полноты картины считаем нужным отметить еще и следующую черту. Те агитационные издания (брошюры и органы) П. П. С, которые предназначены для непосредственной экономической борьбы рабочих с капиталистами, популяризирующие теорию взимания прибавочной стоимости, — ни на йоту не отступают от экономического научного анализа Маркса. Польский патриотизм П. П. С. оперирует стало быть не извращением экономической науки Маркса, как она представлена, напр., в «Капитале», а его полным признанием. Вот почему никакая соц.-дем. партия не уличает П. П. С. в нарушении принципа.

*

Мы видели, что П. П. С, этот «крайний восточный форпост европейского социализма», этот «крайний восточный отряд революционной Европы» — неутомимо учила всех социалистов России тому, что в этой варварской стране первым делом международного пролетариата должно быть разрушение во что бы то ни стало русского деспотического государства; что самым опасным движением для русского абсолютизма является «сепаративное движение окраин», стремящихся оторваться от русского государства; что, ввиду этого социалисты отсталой России могут исполнить свою обязанность перед мировым пролетарским движением, лишь развивая эти грозные для абсолютизма сепаративные стремления.

Кто мог предполагать, что этим «социалистическим учением», выросшим исключительно на почве патриотизма польской демократии, проникнутся, согласно указаниям П. П. С, и другие социалисты России? Литовские социалисты-евреи в начале 90-х годов, так же, как и П. П. С, пришли окончательно к заключению, что в столь отсталой стране, как Россия, немыслимо развить рабочее движение в пролетарское социалистическое движение, в дело революционно-пролетарского социализма. Возможно лишь профессиональное рабочее движение во имя минимальных требований, возможна лишь тред-юнион-ская борьба отдельных профессий. По их мнению, такой вывод неизбежно следует из их собственного опыта, который показал всю неуспешность пропаганды в рабочих кружках академического социализма, сторонниками которого они до тех пор были. Отложив в сторону социализм, как непонятную вещь для литовского еврейского рабочего и ремесленника, они и приступают к развитию тред-юнионского профессионального движения, поучая всех, что о социализме можно говорить разве лишь в форме указания мельком на то, что когда-нибудь не будет ни богатых, ни бедных, ни капиталистов, ни рабочих.

Но они — «не тред-юнионисты». Они стремятся формулировать и политические задачи рабочего класса. Когда П. П. С, при своем основании, упрекает их в том, что они, руссифицируя еврейские массы в Литве, играют на руку русскому абсолютизму, русскому деспотическому централизму, то им больно слышать такой упрек, ибо и они, как и П. П. С, убеждены в безошибочности «социалистического принципа, по которому — первое дело пролетариата в России — это уничтожение, во что бы то ни стало, абсолютизма». Если еврейский пролетариат — этот «авангард русского рабочего движения», проявил полную неспособность к восприятию и развитию социалистического дела, то тем более нельзя ожидать развития этого социалистического дела, революционного социализма, в самой России, еще более отсталой, еще более удаленной от западной Европы. А между тем, «первое дело пролетариата — уничтожение во что бы то ни стало абсолютизма». Это положение становится все более непоколебимым. Но этому «первому делу» симпатизируют и непролетарские слои населения. И как прекрасно воспользовалась этой симпатией П. П. С. Выставивши требование независимой Польши, она ведь так успешно увеличила свои революционные силы за это «первое дело пролетариата». Можно стало быть для успешного проведения «первого дела» рабочего класса пополнить его «недоразвившиеся» интересы интересами других общественных групп. И еврейские социалисты, несмотря на то, что они прекрасно видят весь растущий в рядах П. П. С, их столь отталкивающий, шовинизм, ставят себе за образец П. П. С: они в «политике» вступают на ту же почву, что и она. Они начинают защищать интересы «еврейского народа»; они воюют с юдофобами, стараясь убедить их в том, что еврейский кулак вовсе не хуже русского. (Брошюра по поводу смерти Александра III). Они требуют для еврейских средних классов возможности подыматься по лестнице привилегированного общества, чему мешает антисемитская политика самодержавия. И они убеждают еврейский пролетариат в том, что требование гражданского равноправия евреев выставлено ими только ради интересов пролетария, точно так же, как П. П. С. утверждает, что «независимая Польша» только для пролетариата и должна быть зовоевана только пролетариатом.

Таким образом, Общееврейский Рабочий Союз» оказал неменьшие заслуги, чем П. П. С. в великом открытии того неоцененного дотоле значения, которое играет в деле международного пролетариата выставленное П. П. С. «сепаративное начало», проистекающее из интересов нации. Здесь, правда, очаг национальной традиции не горит такими блестящими огнями, как в Польше, и поэтому идеологи движения не могли добраться до тех высот соц.д.-ого поссибилизма, до которых дошел смелый польский патриот, создавая принципы дипломатии международного «классового» социализма (стр. 108). Но тем не менее соц.-д.-ий поссибилизм и здесь сделал в своем роде шаг вперед: еврейский патриотизм вынудил низвести соц.-д.-ое мировоззрение до кругозора даже литовского ремесленника; потребовал еще более утвердить в уме «классового социалиста» принцип «научного движения от этапа к этапу»; еще дальше отодвинуть в «туманную даль веков» «конечную цель», так чтобы непосредственное к ней стремление сделалось для «классового социалиста» несомненной утопией.

VII

Российская Социалистическая Партия (Р. С. П.) установилась окончательно всего год тому назад. Перед нами только одно ее официальное издание - ее «Манифест». Но и эта краткая формулировка основных положений партии наглядно показывает, что Р. С. П. поставила дело пролетариата на ту же почву, на которой оно поставлено в Польше, т. е. на компромисс между интересами рабочего класса и «революционными стремлениями» крайних рядов буржуазного общества.

«Как движение и направление социалистическое, Р. С. П. (говорит Манифест) продолжает традиции всего предшествовавшего революционного движения в России; ставя главнейшей из ближайших задач партии в ее целом, завоевание политической свободы, соп-д-ия идет к цели ясно намеченной еще славными деятелями старой «Народной Воли».

Если русские соц-д-ты когда-либо полагали, что они первые создают в России социалистическое движение пролетариата, если они доказывали, что «основа» прошлого социалистического движения («народ») ни к чему не годна и может создавать и создала лишь утопические фантазии, то Манифест Р. С. П. говорит им ясно, что они ошибались, ибо Р. С. П. «продолжает традиции всего предшествовавшего революционного движения в России» и продолжает эти традиции именно «как движение и направление социалистическое».

Вся историческая роль социалдемократии состояла, казалось, в раскрытии утопичности прошлого социалистического движения. Социализм прошлого движения основывался на целом ряде фикций, учила она постоянно.

Самобытные устои русского хозяйства, как элемент будущего социалистического строя — фантазия, ибо эти устои лишь неразвившаяся форма индивидуалистического строя. Русский «социалистический народ» - обыкновенная демократическая фикция, ибо русский народ, как и всякий другой, состоит из двух противоположных общественных сил, пропасть между которыми все более расширяется. Все прошлое социалистическое движение — утопично, потому что оно стремилось скрыть классовые противоречия в народе и его классовую борьбу... Утопично стремление достичь неклассового строя при помощи «критической мысли», интеллигенции, потому что эта «критическая мысль» является достоянием буржуазии, и новый строй, полученный при помощи ее, есть строй классового господства. Утопично стремиться к неклассовому строю путем захвата власти революционерами, для передачи ее народу, ибо власть единого русского народа есть власть буржуазии.

Разбив одну за другой все фикции прошлого социалистического движения, соц-д-ия заявляет себя теперь наследницей этого ниспровегнутого ею же утопического социализма. Неужели социалисты антинародники пошли в среду пролетариата для того, чтобы затем объявить себя продолжателями народнического социализма? Неужели они были «столь узкими», защищавшими «интересы горсти» только для того, чтобы принять впоследствии традиции национального русского «широкого» социализма? Разве таких результатов на самом деле ожидали русские марксисты-революционеры от своих усилий развить классовое самосознание пролетариата?

Однако, невозможно даже предположить, чтобы авторы Манифеста вдруг решили воскресить народнический социализм. Что же в таком случае означает их объявление себя продолжателями прошлого социалистического движения? Оно показывает, что несмотря на всю многолетнюю деятельность соц-д-ии, социализм в России остается на том же уровне, на котором он находился у старых народовольцев; что, несмотря на развившуюся классовую борьбу русских рабочих, цель движения та же, что и у старого народовольчества — завоевание политической свободы, как первой задачи социализма в России. А так как русский рабочий мог бы, пожалуй, усомниться в том, чтобы возможно было «ясно» начертать цель его движения в то время, когда еще совсем не существовало его классовой организации; чтобы могла быть начертана «ясная цель» социалистами-утопистами, даже не предполагавшими, что в России придется раскалывать «народ»; то русской соц-д-ии пришлось назвать в Манифесте прошлое революционное движение социалистическим и настолько неутопическим, что оно было в состоянии начертать «ясную цель» современному классовому движению.

Таким образом, согласно всей истории соц-д-тии и Манифесту, вместе взятым, прошлое социалистическое движение было утопичным, за исключением одного выработанного им положения, той народовольческой аксиомы, по которой первое дело социализма в России - завоевание политической свободы. Эту аксиому народовольцы неустанно твердили марксистам революционерам, требуя, чтобы всякие вновь пробуждающиеся силы рабочего класса были немедленно направлены на борьбу с абсолютизмом. Некоторое время со-д-ты старались, казалось, не поддаваться искушению, но народовольцы, как видно, одерживают победу. Целью нового «самостоятельного движения пролетариата» является все та же старая цель прошлого революционного периода. Развивающееся рабочее движение должно поставить своей задачей не развитие пролетарского социализма в России, а осуществление цели, поставленной старыми народовольцами. Манифест и старается раньше всего разъяснить все дело именно сторонникам прошлого революционного движения, дабы лишить всякого смысла их оппозицию соц.-дем-изму. Он объясняет им, что хотя рабочее движение и проходило непонятные для народовольца стадии («первые шаги русского рабочего движения и русской соц.-дем.-ии не могли не быть разрозненными, в известном смысле случайными, лишенными единства и плана»), «эти рабочие организации сознательно или бессознательно всегда действовали в духе соц.-дем.-их идей», а стало быть, как теперь выясняется, во имя той же «намеченной еще народовольцами цели», т. е. во имя уничтожения абсолютизма.

Р. С. П. является, стало быть, раньше всего организацией объединения т. н. «революционных сил страны». В этом отношении она вполне сходна с П. П. С. Осуществляются мечтания представителей старого революционного миросозерцания, конечно, не в предполагаемой ими форме. Что же получает русский пролетариат? Фактом утверждения Р. СП. он не вынуждает русское общество к новой уступке, не делает никакого шага вперед, а прежде всего входит в переговоры с обществом.

До сих пор, какими мелкими кусочками ни давалось русскому рабочему добытое западноевропейским пролетариатом классовое самосознание, как туго ни шло соц-д-ое движение, — оно все-таки было поступательным. Сначала рабочему давались научно-популярные истины с целью повысить его культурный уровень; затем ему подносился академический социализм с целью сделать его достоянием весь научный аппарат русского марксизма, причем ему удалось услышать и не одно горячее слово западно-европейского пролетариата; наконец ему помогли и прямо начать непосредственную борьбу с эксплуататорами. Но лишь только он к ней приступил, как Манифест Р. С. П. подает ему благоразумный совет: стой, подожди немного, — кое-что надо «закрепить». Как будто уж так быстро бежали вперед в последнее время, что устали ужасно... Русскому пролетариату даже в его подпольной жизни нельзя, повидимому, развиваться свободно, без всяких «закреплений». Неужели авторы Манифеста думают, что в русском буржуазном обществе отсутствуют силы, классовый интерес которых заключается в том, чтобы удержать и закрепить самосознание русского рабочего на данной ступени? Никогда пролетариату не приносило никакой пользы какое бы то ни было «закрепление». Успеха своему делу он может ждать только от беспрерывного движения вперед. И в данном случае закрепление нужно не ему, а кому-то другому.

«Своим установлением Р. С. П., как говорит Манифест, окончательно закрепляет переход русского революционного движения в новую эпоху сознательной классовой борьбы... Социалдемократия идет к цели, ясно намеченной еще славными деятелями старой "Народной Воли". Но средства и пути... иные. Выбор их определяется тем, что она сознательно хочет быть и остаться классовым движением организованных рабочих масс».

Итак, все «классовое движение организованных рабочих масс» сведено к роли средства для давно установленной народовольческой цели, на чем оно и «закрепляется»; все существование и развитие русской соц.-д-ии имело как будто лишь тот смысл, чтобы открыть новый путь для продолжения прошлого революционного движения, а именно народовольчества. Все дело пролетариата в России, дело борьбы с буржуазным строем, которое, казалось, начинала развивать соц-д-ия, сведено к роли нового средства и нового пути для осуществления народовольческого «идеала». «Закрепление» проводится, таким образом, в угоду народовольчеству. И народовольчество в самых разнообразных своих оттенках, вплоть до «национальной» Партии Народного Права, своим переходом в ряды соц.-дем.-ии выкажет полное признание программы Р. С. П. и станет все более ценить всю услугу, какую оказала Р. С. П. делу обновления народовольчества.

Народовольчество - дело низвержения абсолютизма во имя освобождения всего русского «социалистического народа» — в последние два десятилетия само постепенно отказывалось от всех народнических утопических мечтаний и тем не менее оно существовало и развивалось, как направление «социалистическое», потому что выражало реальные потребности в «свободе» русского передового общества. Для последнего народовольчество позднейшего времени потому и было удобнейшей формой выражения своих классовых интересов, что оно называло его потребности потребностями несомненно социалистическими и отвечающими интересам всех трудящихся масс, а всякий нелегальный протест против абсолютизма несомненною борьбою за социализм.

Р. С. П., как наследница «Народной Воли», эту специальную функцию народовольчества, — стремление к удовлетворению потребностей «свободы» русского передового общества, — укрепляет и развивает с помощью всего соц.-дем.-ого поссибилизма и его фразеологии. Если народовольческая идея, в своей борьбе с идеей соц-дем-ой, сводила все свое содержание к тому положению, что политическая свобода есть основное условие русского социализма, то та же народовольческая идея, оплодотворенная соц-дем-измом, заявляет уже на европейском языке научного социализма, что «политическая свобода — основное условие свободного развития русского пролетариата и его успешной борьбы за частичные улучшения и конечное освобождение» (Манифест). И так как Р. С. П. твердо убеждена, что «освобождение рабочего класса может быть только его собственным делом и будет неуклонно сообразовывать все свои действия с этим основным началом международной социалдемократии», то она, согласно с этим «основным началом международного социализма», утверждает, что «нужную ему политическую свободу русский пролетариат может завоевать себе только сам» (Манифест).

«Основное начало международного социализма доходит в лице Р. С. П. до такого совершенства, что начинает само себя отрицать. — "Освобождение рабочего класа", его "конечная цель" - социальный переворот "может быть только его собственным делом"» - вот какую идею пыталось выразить это «начало». Но осуществление этого принципа, конечно, немыслимо, раз в деле достижения «посредствующих стадий» пролетариату насильно закрываются глаза на те оппозиционные слои современного буржуазного общества, «бок о бок с которыми пролетариат борется» до тех пор, пока завоевывает лишь частичные улучшения. «Начало» стало быть, должно раскрывать те буржуазные силы, которые прячутся под пролетарским знаменем и настойчиво уверяют пролетариат, что данное завоевание на почве современного строя приобретается им только для себя. В русском государстве, где прогрессивное общество чувствует такую настоятельную потребность к «свободе», поссибилистский социалдемократизм признал нецелесообразной эту тактику международного социализма, дабы не ослаблять революционного настроения рабочего при нападении на абсолютизм соображением, что «политическая свобода» нужна и некоторым врагам пролетариата. Таким образом, Манифест Р. С. П., при помощи слишком уж прозрачных натяжек в толковании «начал социализма», натяжек, подсказываемых классовыми интересами русского радикального общества, — благополучно дошел до той почвы, на которой, путем той же софистики, поставили дело пролетариата П. П. С. и О. Е. Р. С. (Независимое польское государство только для пролетариата и через пролетариат. — Гражданское равноправие евреев только для еврейского пролетариата). Итак, в этом отношении между этими тремя организациями полное тождество.

Укрепив, таким образом, народовольческую идею, по которой борьба с абсолютизмом в России есть борьба социалистическая; обновив ее новыми доводами, Манифест Р. С. П. и по отношению к условиям вообще социалистического дела в современной России, принимает и подкрепляет лишь указания народовольцев. Возможность развить в современной России рабочее движение в социалистическое пролетарское движение, стремящееся непосредственно к своей конечной цели, авторы Манифеста отвергают следующими народовольческими соображениями: еще старыми народовольцами «ясно намечена цель движения» в России, и еще тогда выработана жизненным опытом аксиома, что при существующих политических условиях социалистическое дело невозможно, так как русский пролетариат

«совершенно лишен того, чем спокойно и свободно пользуются его заграничные товарищи: участия в управлении государством, свободы устного и печатного слова, свободы союзов и собраний — словом, всех тех орудий и средств, которыми западно-европейский пролетариат улучшает свое положение и вместе с тем борется за свое конечное освобождение, против частной собственности и капитализма, за социализм» (Манифест).

Как видит читатель, народовольческая формула счастливо совпала с формулой западно-европейской соц.-дем.-ии 90-х годов. Единственный путь развития социалистического дела, указываемый соц-д-ой формулой (пользование политическими правами и законодательной машиной) в России, в этой отсталой стране, так давно уже познан еще старыми народовольцами, понимавшими социализм не как узкое дело пролетария, а как широкое дело русского народа. Резолюция Цюрихского конгресса (93 г.), обрекающая в Польше социализм на компромисс с патриотами, в России воскрешает народовольческую аксиому, как единственную тактику пролетариата, пишет ее на знамени русской социалдемократии. Но здесь соц.-д-ая формула, оплодотворенная народовольчеством, отбрасывает окончательно ненужную фразу о «завоевании пролетариатом политической власти» и, ничуть не стесняясь, рассказывает пролетарию утопические сказки о том, как «участие в управлении, предоставляемое ему конституционным государством, является средством его окончательного освобождения. Мало того, конституция не только средство для окончательного освобождения рабочего класса, но и единственное средство. Так как Россия не конституционное государство, то русский пролетариат и "лишен совершенно всех тех орудий и средств, которыми западно-европейский пролетариат... борется за свое конечное освобождение против частной собственности и капитализма, за социализм"» (Манифест). Стало быть, до тех пор, пока в России нет конституции, до тех пор вся классовая борьба пролетария может вестись только за конституцию, до тех пор немыслимо пролетарское социалистическое дело в России, до тех пор просто физически невозможна борьба пролетариев за конечную цель. Россия, таким образом, опять спасена: хотя и на время, но зато несомненно предохранена от пролетарской революции. Счастливая страна! Как долго предохраняли ее от грубого пролетарского социализма ее освященные веками родные устои! Хорошее то было время! Но и теперь может быть спокойно буржуазное общество. Хотя и началась классовая борьба рабочих, но отсталость все еще спасает: благодаря существованию самодержавия, стремления пролетариев к конечному освобождению немыслимы; их классовая борьба благополучно вводится в рамки борьбы за общенациональное дело, за конституцию.

«Пробуждение классового самосознания русского пролетариата (говорит Манифест Р. С. П.) и рост стихийного рабочего движения совпали с окончательным развитием международной социалдемократии, как носительницы классовой борьбы и классового идеала сознательных рабочих всего мира».

Мы знаем уже, как приятно сложилась история. Пока западно-европейская соц-д-ия все еще угрожала в большей или меньшей степени социальным переворотом, пока ей не удалось установить своей настоящей политики мирных и законных средств, до тех пор не существовало в России другого социализма, кроме народнического и другого марксизма, кроме марксизма Михайловских и Николай-онов, марксизма, который не нуждался в пролетариях, испорченных наносным капитализмом детях русского народа; марксизма, у которого социальное преобразование фигурировало под самой безобидной формой развития и укрепления «основ» и «устоев». И только после того, как западно-европейская соц-дем-ия решительно объявила себя сторонницей законных средств, отвергла окончательно планы подготовления социального переворота; только после того, как соц-дем-ий поссиби-лизм поднялся до высоты народовольческой аксиомы, только тогда русское буржуазное общество допустило интеллигентов в рабочую среду для пропаганды социалдемократической классовой борьбы. Но чтобы молодые люди не увлеклись и не уничтожили всех выгод, какие Россия черпает из своей отсталости, их сопровождал беспрерывно раздающийся по всей России, громкий народнический вой и ругань против «грубых материалистов». Русские соц-д-ты, как ни издевались над этим воем, приняли его, однако, в соображение: они поняли, что общество требует от них ясного отчета в том, до какого именно предела они думают играть с огнем, и надежной гарантии того, что движение дальше известного предела не пойдет. И эту гарантию получает русское буржуазное общество "в Манифесте Р. С. П. воскрешением народовольческой аксиомы. Как ни широко станет разливаться по России настоящее рабочее движение, его цель — конституция.

Точь в точь такую гарантию получило несколько лет тому назад от польских социалистов польское передовое буржуазное общество фактом конституирования пролетариата в П. П. С. с основным требованием польского государства. Мы видели, как после этого исчез антимарксистский протест в рядах радикального патриотического общества.

Русское передовое общество, получив от марксистов вышеуказанную гарантию, повидимому, начинает проявлять подобное же отношение. Антимарксисты достигли цели: раз марксистский материализм, классовая борьба признают идею «общественных нужд» — русского народа, — зачем же бороться против такого марксизма и такой классовой борьбы? Горячие споры прекращаются, страсти укладываются. Успокаивается и Михайловский и довольно откровенно разглашает тайну всего похода анти-марксистов против грубого материализма. Недавно еще, - говорит он, - можно было полагать, что европейское рабочее движение угрожает всей мировой цивилизации, — теперь оказывается, что рабочие борются за культуру и цивилизацию. И Михайловский постарается сделаться «другом непосредственного производителя».

*

С тех пор, как установилась Р. С. П., открыто говорить о компромиссе, положенном в ее основу, не полагается, точно так же, как о компромиссе с патриотами в программе П. П. С. Компромисс этот прикрыт фразеологией соц-дем-ого поссибилизма и прячется под щит мнимой самостоятельности русского рабочего класса, которую ему обеспечивает Манифест Р. С. П.

Но для того, чтобы осуществить компромисс, до окончательного установления Р. С. П., поневоле приходилось говорить о нем. Брошюра Аксельрода «К вопросу о современных задачах и тактике русских социалдемократов», изданная «Союзом русских социал-демократов», откровенно требует компромисса между делом русского пролетариата и делом «образованных высших классов», между классовыми интересами рабочего и «общенациональными нуждами» России. Те соображения, которые Аксельрод высказывает в этой брошюре, являются одним из мотивов, побудивших партию принять именно ту программу, какая указана в Манифесте. Интересно посмотреть, насколько и каким образом программа Р. С. П. отвечает этому открытому требованию компромисса.

С первого взгляда может показаться, что упомянутая брошюра Аксельрода и Манифест Р. С. П. стоят на прямо противоположных точках зрения. По Манифесту, русская буржуазия, повидимому, совсем примирилась с абсолютизмом, и все дело завоевания политической свободы падает на «крепкие плечи» русского рабочего. Аксельрод напротив видит «огромную революционную силу» в образованных высших классах, в оппозиции земств, городских дум и «либеральной печати». Он даже предполагает, что будущим освободительным движением России, при неудачной тактике русских социал-демократов, могло бы, пожалуй, руководить русское буржуазное общество вполне самостоятельно, втягивая в свое движение русских рабочих, наподобие западно-европейской буржуазии; - это одна из тех двух перспектив возможного общественного развития, которые рисуются перед глазами Аксельрода. Она для него, должно надеяться, нежелательна. Но при надлежащей тактике русской социал-демократии, русский рабочий класс может стать во главе освободительного движения: «революционизируя земства, городские думы», «развивая эти зародыши конституционной жизни в России», «защищая общенациональные нужды», он, таким образом, по убеждению Аксельрода, достигает своей полной самодеятельности. Только такие две перспективы рисует себе современный идеолог русского рабочего класса: или пролетариат втягивается, как составной элемент в буржуазные прогрессивные партии, или он сам сознательно руководит и заведует всем буржуазным прогрессом. Как увидим дальше, и вся Р. С. П. не в состоянии даже вообразить себе другого выхода, кроме этих двух Аксельродовых перспектив.

Потеряв всякую способность смотреть на дело пролетариата в России в его движении, видя в нем лишь то, что определилось, что было, а не то, что зарождается, что неизбежно будет, Аксельрод рассуждает так: защищать исключительно экономические интересы рабочих и ничего более не видеть, кроме сферы отношений труда и капитала, это значило бы попасть на русской почве в «узость», в «доктринерство» первых социал-демократов. Рабочее дело сделалось бы узко профессиональным делом улучшения условий найма и труда горсти фабричных рабочих; освободительное движение было бы всецело буржуазным, велось бы под буржуазным знаменем. Но можно попытаться, рассуждает Аксельрод, создать и самостоятельное движение пролетариата. Так как организовать пролетариат в самостоятельную партию, во имя его собственной конечной цели, в настоящий момент -утопия (поссибилистический соц-дем-изм отрезал всякий путь к действительно самостоятельному делу пролетариата в России), то можно мыслить лишь такую самостоятельность рабочего класса: соц-дем-ия становится во главе всех оппозиционных и революционных сил русского общества, объединяет и сосредоточивает их в одной общей борьбе против абсолютизма; она становится тогда передовым отрядом всей революционной армии, заключающей в себе всевозможные элементы «русской демократии». Только на такую «самостоятельную» роль может претендовать пролетариат в России, и она полагается ему, как неотвратимый результат отсталости России, ее некультурности и пр. и пр. В конце концов у Аксельрода получается довольно курьезное рассуждение: и в рабочем классе, и в буржуазном обществе налицо революционные силы; ergo, если эти силы будут идти отдельно друг от друга, пролетариат будет пешкой в руках буржуазии: если они объединятся, получится самостоятельное движение пролетариата. Вопрос о том, играть ли социалдемократии руководящую роль в русском движении, или стать одним из революционных течений, предстал и потребовал решения не только от Аксельрода, но и от русской соц-д-ии вообще. Но Аксельрод, желая ярче осветить эту проблему, довел ее лишь до ее логического конца. Ему нужно было прежде всего подчеркнуть наличность и вне соц-дем-ии революционных течений. Но он уже давно обманут силой этих несоциалдемократических «революций», уже давно в своих взглядах вступил с ними в компромисс, который успел его уже вполне деморализовать. Он уже называет революционной всякую либеральную оппозицию земцев, декламирует, как либерал, о благородстве «образованных высших классов» в России, отличных по своей природе от тех же классов на Западе, ибо в России «они сами заражены разрушительными стремлениями, с которыми борются западноевропейские высшие классы». Он поэтому указывает на земства, городские думы, на эти «зародыши конституционной жизни в России», как на источник революционных социалдемократических сил. Так как существование такого источника революционной силы для многих русских социалдемократов, даже согласных вполне с поссибилизмом Аксельрода, покажется невероятным, то и сама проблема брошюры «К вопросу о задачах и т. д.» может показаться несуществующей. Она, однако, вполне конкретна и состоит в следующем:

Русские социалдемократы в начале текущего десятилетия, указывая беспрестанно русским раволюционерам на «новую революционную силу» в России, русский пролетариат, не решаются, однако, создавать непосредственно революционного выражения классовых интересов пролетариата, этой новой силы. Такое дело кажется им немыслимым при настоящем общественном развитии России. Марксизм они воспринимают не как формулировку революционных стремлений пролетариата и его классовых интересов, а, прежде всего, как научную теорию. В своей деятельности они, повидимому, первым делом стараются не обидеть русской отсталости: им поэтому приходит в голову поднимать в нелегальных кружках культурный уровень рабочего. Перейдя к агитационной работе, они забывают о пропаганде социализма, о формулировке политики рабочего класса и мечтают о тред-юнионизме. За все это время они с пренебрежением смотрели на развивающиеся подле них революционные течения в «обществе», как на неиграющие никакой роли. Но скоро они с удивлением заметили, что эти течения растут. А росли они вот по какой причине: из всей деятельности с-д-ии революционеры антимарксисты могли заключить, что если в лице русской с-д-ии русский пролетариат приобрел силы, которые познали его историческую роль и выводят его на историческую арену, то отсюда еще не следует, что эти сознательные силы выражают только его классовые интересы, не позволят русским революционерам и передовой интеллигенции пользоваться русским рабочим, как средством для «ясно намеченной народовольческой цели». Эта то надежда на возможность пользоваться русским пролетариатом, выводимым на сцену русскими соц-дем-атами, для удовлетворения потребностей в «свободе» русского общества, усиливает нелегальную деятельность революционеров-антимарксистов, не признающих классовой борьбы до тех пор, пока последняя не сведена в русло общенациональной борьбы за конституцию. Дело происходит точь-в-точь, как в Польше (стр. 103-104). Поссибилизм соц-д-ии ободряет антимарксистов в их революционной деятельности, как в Польше патриотов, позволяет им расти и принужден наконец сам признать в них революционную силу. В России все эти революционные течения идут под знаменем прошлого революционного движения. Народовольчество служит им самым удобным плащом. В них оно окончательно выветривается от всякого социалистического содержания: весь их «социализм» состоит в пропаганде той идеи, что социалистическое дело и обязанность всех русских трудящихся масс, значит, и организующихся рабочих, есть борьба с абсолютизмом. Наконец, как крайнее проявление этой эволюции народовольчества, является «Партия Народного Права». Она даже и не считает нужным назвать себя социалистической, напротив, убеждает «спрятать красное знамя социализма», ибо борьба с абсолютизмом «отодвинула все другие общественные вопросы на второй план» (см. ее Манифест, 1894 г.). Она не заявляет никакой претензии на представительство трудящихся масс, а только на традиции прошлого революционного движения, на защиту общенациональных интересов. Соц-д-ий поссибилизм сделал возможным в России существование либералов-революционеров.

Вот тут-то явилась перед русскими соц-д-тами настоятельная потребность выяснить и установить свое отношение к этим другим революционным течениям. Это именно и есть Аксельродова проблема. Проблему эту стал решать еще «Петерб. союз борьбы за осв. раб. класса» при своем развитии; ее решила окончательно Р. С. П. при своем основании.

Как же она ее решила? Против желания Аксельрода? Никоим образом. Аксельрод несомненно удовлетворен решением, данным Манифестом. Аксельрод взывает к объединению революционных сил страны и требует, чтобы социалдёмократия стала во главе их. Русская соц-д-ия нисколько не думает отклонять от себя почетной роли объединительницы. Так как все несоциалдемократические революционные течения шли под знаменем прошлого движения, то Р. С. П. в своем Манифесте целью своею ставит цель народовольцев, называет себя продолжательницей прошлого революционного движения, для того, чтобы привлечь к себе все конспирирующие против абсолютизма оппозиционные элементы. Таким образом, уже этим шагом исполнено требование открытого компромисса, требование защищаемое Аксельродом.

И все широкие планы компромисса вполне осуществимы на основе Манифеста Р. С. П.

Аксельрод требует, чтобы русская соц-д-ия сделалась «наиболее решительным и передовым борцом за общенародные интересы и прогресс», чтобы поставила себе задачей оказывать «воздействие и в крестянстве и среди высших классов, которым приходится терпеть от... отсталого общественно-политического строя России...».

«Но для воздействия на эти слои отнюдь нет необходимости, чтобы соц-дем-ты отправились действовать в их среде. Задача приобретения приверженцев и союзников среди непролетарских классов решается, прежде всего и главным образом, характером агитационно-пропагандистской деятельности в среде самого пролетариата». Эта задача "требует расширения объема агитации и пропаганды вопросами, представляющими собою те узловые пункты, в которых сходятся и переплетаются интересы как пролетариата, так и других классов, угнетаемых и теснимых абсолютизмом и покровительствуемой им капиталистической буржуазией. Но эти вопросы оказываются... самыми существенными... для пролетариата. Следовательно, подчеркивая и выдвигая их, наша пропаганда и агитация будут наиболее целесообразны и с точки зрения, имеющей в виду исключительно развитие политического сознания рабочих". Вообще нужно "раздвинуть рамки своей деятельности и повести атаку хотя и под классовым знаменем пролетариата, но во имя и в защиту всех угнетенных и обездоленных"».

Аксельрод, стало быть, несмотря на свое требование компромисса со всеми «друзьями прогресса» в России, не предлагает ничего такого, чего бы русская соц-д-ия уже не делала. «Друзья прогресса», входя в дружбу с соц-д-тами, и не думают требовать от них отречения от агитационной работы в рабочих массах; они не хотят, чтобы соц-д-ты «отправились действовать в их среде», совсем наоборот, они желают только, чтобы соц-д-ты довели до сведения рабочих о тех страданиях, которым подвергаются «друзья прогресса» со стороны абсолютизма.

«Соц-д-ческая тактика», доказывает далее Аксельрод (построенная на только что указанных соображениях), «будет на каждом шагу обнаруживать общенациональное значение нашего рабочего движения... По мере роста ее (социалдемократии) значения и популярности, как наиболее решительного и передового борца за общенародные интересы и прогресс, либеральным слоям придется все более и более считаться с потребностями и стремлениями пролетариата». Их «легальные усилия и средства... будут непосредственно служить и на пользу создания условий, благоприятствующих политическому развитию и организации рабочих в оковах деспотического государства».

«Тактика, построенная на этих соображениях» - ликует Аксельрод, — «уже принята отчасти соц-д-ией. Стачечное движение в какие-нибудь два года поставило зашевелившиеся рабочие слои и их организационный авангард лицом к лицу с абсолютизмом и успело уже выдвинуть перед ними на очередь вопрос о политической свободе. Этим самым соц-д-ое движение вступило на такую почву, которая должна привлечь к нему всех истинных друзей прогресса в России, как бы отрицательно они не относились к теориям и окончательным целям социалдемократии» .

Тут уже Аксельрод говорит не только о своих пожеланиях, а о фактах, и эти факты, как оказывается, вполне отвечают тем планам, которые начертал компромисс. Когда, во время Петербургской стачки, «друзья прогресса» убедились, что «организационный авангард» рабочих даже не пытается развить и усилить чисто экономических требований стачечников и притом совершенно не отличается той «узостью», которою были заражены первые соц-дем-ты, когда он именно выдвигал и широко пропагандировал во время волнений рабочих не какие-либо «отдаленные цели социализма» (Аксельрод), а требование политической свободы, т. е. тот «узловой пункт», который выражает общенациональные интересы, тогда соц-дем-ты приобрели вдруг симпатию всего прогрессивного общества, и у рабочего класса сразу оказалось несметное количество друзей.

Ничего, стало быть, особенно нового Аксельрод не требует. Нужно лишь продолжать все в том же духе. Но Аксельрод не уверен, прониклись ли этим духом в достаточной мере все русские соц-дем-ты и будет ли в этом духе создана программа новой партии, объединяющей все местные группы. Он подозревает присутствие в соц-дем-ких рядах сторонников стачечного движения и опасается, как бы оно не выродилось в нового рода бунтарство. Желая предохранить партию от этой беды, он горячится, начинает говорить языком, каким говорили до сих пор самые ярые противники марксизма, и производит вообще такое впечатление, как будто народовольцы выбрали его своим представителем при редактировании программы соц-дем-тии. Он припоминает все грехи соц-дем-ов (доктринёрство кружков саморазвития, политический индифферентизм и пр.) и доказывает, что первые их шаги были поставлены совсем не в духе первоначальной программы «Группы Освобождения Труда» (1885 г.), которая ведь вполне была свободна от узости сторонников стачечного движения, от того недостатка, вследствие которого движение и организация определяются «самодовлеющими интересами пролетариата».

На все это авторы Манифеста отвечают: Успокойтесь: «первые шаги соц-дем-ии не могли не быть разрозненными и лишенными плана». Но теперь незачем и вспоминать о прежних грехах: дело теперь обстоит совершенно иначе. Манифест с самого начала до самого конца только и трактует о «том узловом пункте, в котором сходятся и переплетаются» интересы различных слоев народа и который выражает общенациональные нужды.

Р. С. П. воплощает в жизнь Аксельродову перспективу самостоятельности рабочего движения, этой призрачной самостоятельности, основанной на объединении разнообразных «революционных» сил, на компромиссе. Если те, которые были до сих пор настолько «узки», что хотели защищать интересы «горсти рабочих», теперь решили выражать и общенациональные интересы; если они признают, что их цель, это — «ясно поставленная еще старыми народовольцами цель движения», т. е. уничтожение абсолютизма, то, в свою очередь, те, которые до сих пор стремились исключительно к этой цели и вовсе не думали претендовать на представительство рабочего класса, теперь могут смело признать, что они собственно соц-дем-ты и стоят на той же классовой почве. Лишь по недоразумению первые соц-дем-ты не были народовольцами, лишь по недоразумению они отрицали традицию народничества целиком. По тому же самому недоразумению «Народное Право» метало громы и молнии против «классовой точки зрения». Ныне все борющиеся с абсолютизмом силы отождествляются, и над каждой из них ставится надпись: «социалдемократия».

Решив впитать в себя все силы, развивающиеся в настоящий момент в подпольной жизни России, Р. С. П. начинает приобретать уверенность, что в ее рядах будут все те, кто конспирирует против абсолютизма, а вне ее — лишь легальная оппозиция либералов. Но так как Р. С. П. есть несомненная выразительница интересов пролетариата в России, то отсюда следует ясная, как Божий день, истина: только пролетарий борется за политическую свободу и представительное правление, все же буржуазное общество примирилось с азиатским режимом. «Нужную ему политическую свободу русский рабочий завоюет себе только сам» («Манифест»). Это основной принцип, на котором, по Манифесту Р. С. П., должно покоиться все соц-дем-кое движение в России; тот же самый принцип, та же самая истина, которая открыта в Польше П. П. С. и гласит так: только интересы пролетария создают революционное стремление к независимому польскому государству.

Аксельродова проблема о такой тактике соц-дем-ии, которая бы приняла во внимание наличность и в пролетариате, и в русском буржуазном обществе революционных сил для борьбы за «свободу», благополучно разрешается этим принципом, столь благоприятным для всех «истинных друзей прогресса» и все же «чисто пролетарским». Этот принцип, таким образом, во всех отношениях в высшей степени ценен и удобен: с одной стороны он делает возможным осуществление всех широких планов компромисса, даже сотрудничества соц-дем-ии с «высшими классами образованного общества (Аксельрод), как бы отрицательно они не относились к теориям и окончательным целям соц-дем-ии»; с другой стороны, он удовлетворяет и... «основному началу международного социализма, по которому — освобождение рабочего класса должно быть его собственным делом». Русский пролетариат «выдвигает и подчеркивает общенациональные нужды», но тем не менее он вполне самостоятелен, ибо за их удовлетворение борется... «только сам».

Если народовольцы, народоправцы и вообще сторонники традиции прошлого революционного движения вполне основательно считают Манифест Р. С. П. окончательной уступкой им со стороны социалдемократии, то, с другой стороны, русские соц-дем-ты глубоко уверены в том, что в настоящий момент они достигают важного пролетарского завоевания: они принуждают своих революционных противников признать принцип классовой борьбы. Р. С. П. спешит обеспечить за собой эту победу, и поэтому Манифест «закрепляет переход русского революционного движения в новую эпоху сознательной классовой борьбы». Победа достается таким же простым приемом, как и в Польше. П. П. С, как мы видели, утверждает: поставив требование независимого польского государства, раньше защищавшееся только патриотами, мы отняли у партии демократов - патриотов всякий raison d'etre. Назвав русскую соц-дем-ию продолжательницей прошлого революционнного движения, может точно так же сказать теперь о себе Р. С. П., мы тем самым «вводим все движение в новую эпоху сознательной классовой борьбы».

Русские революционеры принуждены отречься от принципов утопического социализма. Но они давно уже постепенно сами это делали, пока, наконец, продолжательница прошлого революционного движения, Партия Народного Права, не отказалась от принципов всякого социализма: она старалась достигнуть лишь «цели, ясно намеченной старой Народной Волей».

Но ведь русские революционеры принуждены не только отречься от старых принципов, но и признать новый принцип «классовой борьбы». Они это и сделают, но только потому, что классовая борьба признала предварительно их принцип и объявила себя средством по отношению к нему. Они принуждены признать не классовую борьбу пролетариата с его планами социального переворота, а классовую борьбу рабочих, подчиненную их общенациональной цели, т. е. принуждены признать ту только ступень классовой борьбы, которую установили в России соц-дем-ты, те только требования русских рабочих, которые формулировал их «организационный авангард». Но этот последний проявляет, как всякому хорошо известно, неподражаемую осмотрительность и осторожность, как будто зная, что он ведет работу именно для ясной «общенациональной цели». Все прокламации и листки, издаваемые социал-демократами во время стачек, свидетельствуют о том, что «организационный авангард» считает своим делом выставлять и формулировать лишь такие требования, какие успели зародиться в среде самой рабочей массы, и не слыхавшей никогда о тех требованиях, которые заявляет пролетариат в цивилизованном мире. «Организационный авангард» и не думает вовсе доводить до сведения стачечников эти требования и тем усиливать и повышать их непосредственные требования. Во время волнений рабочих, хотя бы они достигали таких размеров, как петербургские, ни разу не упоминается в этих прокламациях даже мельком о тех «правах пролетария», которые пропагандирует революционный социализм. Мало того, в момент борьбы, «организационный авангард» и словечком не обмолвился о том, что целые миллионы требуют ежегодно на Западе 8-ми часового рабочего дня. Какое познание своих прав приобрели стачечники благодаря существованию «организационного авангарда»? —Только сознание прав на сокращение рабочего дня и обуздание хищнической эксплуатации в размерах немногим более тех, какие установил царский фабричный закон. Эта классовая борьба не тронула ни на йоту, даже не показала того, что она угрожает основе буржуазного строя. И вся Россия возрадовалась: конечно, у рабочих есть соц-д-ий «организационный авангард», но ведь он никаких социалистических переворотных планов не питает. Для всех ясно, что он так и хочет оставить борьбу в тред-юнионистских рамках. Но право на такую классовую борьбу признает за рабочими и всякий социальный политик, кроме разве уж совершенно отъявленного ретрограда. Эти права признает даже Слонимский в тех своих статьях, в которых он истреблял социализм, в надежде получить вещественную или невещественную награду от абсолютизма за это служение отечеству. Манифест Р. С. П. требует от сторонников традиции прошлого революционного движения признания такой именно ступени классового сознания рабочего — ничего сверх этого; — на этой ступени он «закрепляет» движение. Народоправцы и народовольцы знают, конечно, хорошо, что к такой ступени классовой борьбы рабочих английским либералам удавалось прицепить всевозможные «прогрессивные политики».

Но это еще не все. «Организационный авангард» рабочих (напр. Пет. Союз, Б. за О. Р. К.) показал, что то «сознательное классовое движение», которое представляет собою соц-д-ия, не только не соединяется с усилением требований рабочих масс путем социалистической пропаганды, не только позволяет «организационному авангарду» удерживать для себя познание силы и прав мирового пролетариата, но и допускает прививать уму рабочих ту буржуазную проповедь, которую английские либералы прививали уму тред-юнионистов. «Петербургский Листок» (январь 97 г.) считает такую пропаганду вполне целесообразной и потому утверждает, что русские рабочие требуют свободы союзов, дабы достичь «права, как равные с равными договариваться и вступать в переговоры с фабрикантами». Тут уже «сознательное классовое движение» вплотную подошло к «ясно намеченной народовольческой цели», и притом к тому ее изданию, которое выражало Народное Право. Подобно тому, как Нар. Пр. заявляет, что «представительное правление на основе всеобщего избирательного права будет гарантией экономического обеспечения личности», так и соц-д-ческий «Петербургский Листок» учит русских рабочих, что они достигнут равенства с фабрикантами, получив право стачек и союзов («право устраивать забастовки, как устраивают свои стачки керосинозаводчики, сахарозаводчики и проч».)

«Сознательное классовое движение» требует, чтобы к русским рабочим, которые, как известно, столь невежественны, не доходили никакие сведения о революционной политике пролетариата; оно позволяет объяснять нахально, без всяких стеснений и именно ввиду забитости русских рабочих, все революционные планы западно-европейского пролетариата с точки зрения буржуазных социальных реформаторов. «Рабочая газета» доводит до сведения русского пролетария: «Австрийская рабочая партия стала постоянно заявлять перед правительством требование о введении всеобщего, равного, прямого голосования для всех жителей Австрии, начиная с 21 года», ибо «австрийские рабочие быстро поняли, что они только тогда смогут помочь себе прочно и основательно, когда и они будут посылать своих депутатов в Австрийский рейхстаг, так как эти депутаты будут там добиваться введения лучших законов относительно заработной платы, рабочего дня, страхования рабочих от несчастных случаев и т. д.» (Автор, конечно, хорошо знает, что все это не так, что австрийская рабочая партия поднялась совсем на для того, чтобы помочь себе «основательно» посредством депутатов). «В полезности такой парламентской работы их убеждал пример в особенности немецких рабочих, которые провели очень много хороших законов в Германском парламенте».

Жаль, что автор не привел ни одного примера; впрочем он не виноват в забывчивости, так как, сколько бы ни думал, он не мог бы придумать ни одного (Во время исключительных законов соц-д-ия присутствовала в парламенте для протеста: а теперь буржуазия старается показать рабочим, что vaterlandlose Gesellen не в состоянии провести ни одного закона.).

Вот какова та «сознательная классовая борьба», на которой Манифест Р. С. П. закрепляет русское революционное движение.

Если русская соц-д-ия, начиная с того периода своего развития, который она называет агитационным, и шла как будто наперекор народовольчеству, и стремилась не к «ясно намеченной народовольческой цели», а, казалось, к развитию исключительно непосредственной классовой борьбы русского пролетария, то зато она не пыталась, к величайшему ликованию сторонников традиции прошлого революционного течения, развить эту борьбу настолько, чтобы затем народовольческому идеалу не удалось подчинить себе в качестве средства всю ее работу.

Этот исход Аксельрод считает благополучным: во всех же отступлениях соц-дем-ии за время агитационного периода от «ясной народовольческой цели», во всех ее недоразумениях с народовольческой аксиомой он видит, как и всякий народоволец, «узость». Но ведь не будь этого периода «узости» и «доктринерства», его собственное дело — ясная народовольческая цель — находилось бы в таком же плачевном положении, как и в начале 90-х годов.

У старых русских марксистов, у «Группы Освобождения Труда», агитационный период вызывал одно недоумение. Современный марксизм зародился в России не в момент разочарования социалистов-народников 70-х годов в социалистическом народе, а уже после установления народовольческой аксиомы, по которой нельзя сделать вперед ни шагу до тех пор, пока не будет низвергнут абсолютизм. Он появился не только для установления в России европейского социализма на место разбитой самобытной социалистической утопии, но и для продолжения русского революционного движения, для достижения «ясной народовольческой цели», при помощи массового движения рабочих вместо, оказавшегося несостоятельным, террора. Об этом свидетельствует программа «Группы Освобождения Труда», требующая «покрыть Россию сетью рабочих кружков», «первою задачею» которых должно быть низвержение абсолютизма. Аксельрод вполне верно замечает, что эта программа построена не ради исключительно «самодовлеющих интересов пролетариата» или «отдаленных целей социализма». Но до тех пор, пока соц-д-ое движение стояло на этой точке зрения, т.е., хотя и на марксистской, но в то же время признавая и народовольческую аксиому, оно не могло никоим образом дождаться прочного непрерывающегося движения. Действительность говорила: нельзя пробудить массы к революционному движению проповедью коммунизма, который наступит в России когда-нибудь в отдаленном будущем, после того как она подымется на высшую ступень экономической и политической жизни. Массы могут двигаться только во имя конкретного дела. Действительность, таким образом, вынуждала приступить к реальной классовой борьбе, начать немедленно, вопреки формуле, борьбу пролетария с буржуазией. И она была начата переходом к «агитационной» работе. Этот переход подрывал то основное положение, по которому — первая задача рабочей организации в России - низвергнуть абсолютизм и «добиться, как первых ступеней, таких форм общественного устройства, которые уже теперь существуют в передовых странах и необходимы для дальнейшего развития партии» (Программа 85 г.). Он ставил первой задачей рабочей организации развитие конкретной классовой борьбы - стачечного движения; он нападал на реакционную песенку о том, что «мы — не Запад», «мы на совершенно другой ступени развития, чем передовые страны». Направление революционного движения, вызванное им, соответствовало больше, чем раньше, в пропагандистском периоде именно «самодавлеющим интересам пролетария».

Но отсюда, конечно, не следует, что этот период, поколебав при своем начале основные положения предыдущего, уничтожил их. Вовсе нет. Аксельрод победоносно восклицает, что движение в настоящее время благополучно возвращается к исходной точке 80-х годов.

Тут же, под давлением могущественных, хотя и не познанных, удерживающих сил, социалисты-агитаторы стали объяснять себе дело в духе русской самобытности. Соц-дем-ты-пропагандисты, согласно этому объяснению, не потому были обречены на неуспех, что вздорно кормили рабочих не делом, а отвлеченным академическим социализмом; не потому потерпели крушение, что обещали лишь в будущем конституционном строе социалистическую классовую борьбу, а в настоящее время считали ее, по недоразвитию капитализма, невозможной, — а потому, что русский рабочий невежествен и не мог их понять. Нужно занимать ум рабочего не социализмом, а как можно более мелкими требованиями. Они стали почему то отделять «социализм» от своей работы, как будто социалистическое дело — не классовая борьба, а нечто другое. Этим путем они и призывают к жизни старую формулу, которая теперь принимает такой вид: социалистическое дело можно развивать только по достижении политической свободы; та же классовая борьба, которая ведется в настоящее время, должна быть пока несоциалистической; и вот на смену «пропагандистскому социализму» пошла тред-юнионистская классовая борьба, профессиональное движение, и рабочему, как мы видели, стал прививаться соответственный тред-юнионистский кругозор.

Развитие соц-дем-ии 90-х гг., в целом, характеризуется не тем, что соц-дем-ая интеллигенция применялась к низкому уровню рабочих, а чем-то другим: этой интеллигенции легко было разрисовывать классовую борьбу с ее конечною коммунистическою целью, когда эта борьба указывалась в будущем, но лишь только действительность заставила эту борьбу начать немедленно, социалдемократическая интеллигенция съежилась и опустилась до уровня тред-юнионизма.

Мы сказали, что для старых марксистов, для Аксельрода, Плеханова, новое направление было непонятно. Они ожидали рабочего движения, но такого, у которого первая задача — борьба с абсолютизмом. Между тем новое движение откладывает, повидимому, в сторону этот безошибочный принцип и пытается развить то, что им кажется при настоящих условиях невероятным — непосредственную борьбу пролетариата с буржуазией. Их соц-дем-ая правоверность не дает им возможности понять движение, стать душою его, посвятить ему свои силы. Цюрихский конгресс определяет социалистическое дело, как пользование пролетариатом политическими правами. Значит, он подтверждает народовольческую аксиому, по которой первое дело рабочих в России — борьба за политические права. Русские заграничные марксисты — правоверные соц-дем-ты; им поэтому нечего сказать представителям нового движения, кроме того, что жужжат им постоянно в уши народовольцы: направьте поскорей движение на борьбу с абсолютизмом. Соц-дем-ое мировоззрение и не допускает мысли, что начинающееся классовое движение — это «узкое дело» — может сделаться социалистической борьбой с буржуазным строем, если, широко разро-стаясь, приобретает достаточные силы для отпора обуздывающим его могучим силам буржуазного общества.23 Напротив, каким то странным образом выходит, что народовольцы и народоправцы лучше понимают социалдемократическое дело, хотя они и не заявляют никаких претензий на марксизм, а социалдемократы проявляют узость, политический индифферентизм и т. д.. С этого момента у Аксельрода сложилось убеждение, что сфера труда и капитала слишком узка в России, и заниматься ею исключительно, значит попасть в доктринерство.

В то время, как соц-дем-ты в России приступают к конкретной классовой борьбе, сознательное выражение и развитие которой, раскалывая «народ», должно соответственно раскалывать и интеллигенцию, и революционеров, должно выделять тех, которые кричат: не надо классовой борьбы (народники), не надо социализма (Нар. Право), — Плеханов надеется привлечь к соц-дем-кому движению всю как есть «революционную интеллигенцию» (В предисловии к польскому изданию Туна, в 93 г., он говорит: на стороне соц-дем-их принципов уже около 3/4 революционеров России). Притом это дело оказывается очень простым: надо лишь разрушить народнические предрассудки, и революционеры, человек к человеку, сразу сделаются революционерами-марксистами, защищающими интересы пролетариата. Значит, первая задача — просвещение русской передовой интеллигенции. И марксисты-революционеры, борющиеся с народнической утопией, сами задумывают невероятное утопическое предприятие народников-социалистов 70 гг. Если те думали совершить социалистическое преобразование при помощи передовой интеллигенции, то современные русские социалисты думают привлечь передовую интеллигенцию, как таковую, к пролетарской идеологии, усовещевая ее понять идею «самодеятельности пролетариата».24

23 Самостоятельная партия пролетариата могла, стало быть, возникнуть лишь на почве критики европейского соц-дем-ого движения, на почве пролетарского социализма, непризнающего соц-дем-ого оппортунизма. Но каким-то роковым образом оппортунизм германской соц-дем-ии начинает замечаться Плехановым только теперь, после того, как в России установился и упрочился соц-дем-ий оппортунизм и поссибилизм.

24 Эта критическая работа имела огромный практический смысл. Здесь «велся не ученый спор, имеющий лишь академический интерес. Речь шла и идет о последовательном проведении идеи политической самодеятельности пролетариата в его классовой борьбе» (Доклад русских соц-дем-ов Лондонскому конгрессу).

В русской жизни происходит интереснейшая эволюция: русское привилегированное общество подвергается коренной ломке. Объяснить эту эволюцию с пролетарской точки зрения можно было конечно не на глазах абсолютизма. Но революционеры марксисты не считают нужным у себя дома, в подпольной жизни, отдать себе отчет в новых явлениях. Они ждут, как решит дело передовое общество. Они за этот период не издают никакого органа. Вся подпольная литература представляет невообразимое убожество; это не развитие какой либо определенной мысли, а один шаблон. Вся агитационная литература наводит ужаснейшую скуку даже на тех «непонятливых» рабочих, для которых она специально написана. В уме революционной интеллигенции — и марксистской в том числе — все более складывается убеждение, что «самодовлеющие интересы пролетария» — дело «узкое».

В русском обществе на смену народническому радикализму, соответствующему стадии торгового капитализма, шел, как выражение промышленного капитализма, настоящий европейский буржуазный радикализм. Его задачей было разъяснить, насколько это было возможно, русскому передовому обществу следующую истину: как там ни обстоит дело с народным потреблением, какие бы ужасные голодовки ни происходили в России, решающим фактом является тот, что капитализм несет не «мрак», как утверждают народники, а свет, культуру, прогресс. Но рост капитализма означает увеличение национального дохода, увеличение числа пользующихся этим доходом, рост привилегированного, благовоспитанного общества и все большее и большее увеличение его содержания.

Марксисты «связанные буквою доктрины», стали усовещевать этот буржуазный радикализм объявить себя, не стесняясь, стоящим на классовой точке зрения, заявить, что, если он и желает развития капитализма, то только ради интересов пролетариата, если он и восхищается миссией капитализма, то только ради будущего коммунистического строя (Тулин в «Материалах»). Буржуазный радикализм, удерживая все свои основные положения, последовал благоразумному совету и начал делать скромные, «по условиям (конечно!) русской действительности», намеки в этом смысле. В настоящее время он вполне овладел фразами: «классовая борьба», «пролетарий», «чистый труд», - бросает ими направо и налево, к великой радости наивных. За такую уступку он купил участие всех марксистов, «связанных буквою доктрины», в своей работе: он принудил их, в борьбе с народнической утопией, серьезно заняться вопросами отечественной промышленности, прогресса и цивилизации, вопросами о рынках и вообще о «нуждах нашего хозяйства». Мало того, он заставил их признать такие свои основные положения, как напр., голодовка не результат современного классового строя, а наказание за грехи нашей некультурности. Марксисты, выступающие перед обществом в качестве «примыкающих по всем пунктам к доктрине», советующие передовой интеллигенции заняться интересами русского пролетариата, не замечали, как они сами, под дудку буржуазного радикализма, сковывали своими теориями ведущуюся в подпольной жизни классовую борьбу, как, желая убедить общество в великой исторической роли этого слоя («ввиду необходимости предварительного перехода к высшей ступени капитализма»), они только сводили классовую борьбу, долженствовавшую разрастись в борьбу с капиталистическим строем, на борьбу тред-юнионистскую — за «право коллективного договора с хозяевами о найме». «Глупо усовещевать», г.г. марксисты, классовый интерес буржуазного общества!

Раз таким образом «самодовлеющие интересы пролетариата» оказались, «по некультурности России», «узкими», надо их, стало быть, дополнить широким руслом русского демократизма, «подхватить выпускаемую обществом демократическую нить», дополнить их «ясной народовольческой целью». Эта «ясная цель», предполагается, таит в себе неимоверную революционную силу. В таком предположении русские соц-дем-ты пишут на прокламациях: мы требуем созыва парламента. Русский абсолютизм может только рассмеяться в ответ на такой «демократический гром». Посмотрите на господ. Аксельрода. Он проникся больше чем все соц-дем-ты русским демократизмом, «ясной народовольческой целью», и вот он сразу заговорил о «зародышах конституционной жизни в России», о взаимодействии революционного пролетариата и легальных средств и путей высших русских образованных классов и т. д. Очевидно, «парламент», «свобода слова, печати, союзов», «всеобщее избирательное право» - нужно представить себе при существовании абсолютизма и без малейшего нарушения самодержавной власти. Стало быть, это — уступки, сделанные по указу царя: но абсолютизм делает уступки только тем слоям, которые это заслуживают перед ним; он те только слои допустит к влиянию на управление, которые становятся с прогрессом все благонадежнее, и за то только, что они становятся таковыми. Зачем же попусту болтать фразы — «всеобщее избирательное право», когда даже в своих мечтах революционеры думают только о возможном «полуконституционном строе» (Доклад Лондонскому конгрессу), а в действительности, при настоящем «революционном настроении», как его результат, предвидится только расширение полномочий земств, городских дум и уступки либеральной печати. Если бы предполагалось что-либо другое чем уступки абсолютизма благонадежным слоям, то неужели был бы какой-либо смысл серьезно выставлять такие широкие требования и в то же время не ставить предварительно в подпольной жизни даже вопроса о революции? Впрочем кое-кто мечтает о «решительной схватке», причем, характерно для соц-д-ого революционизма, мечтают о неудавшейся революции 48 г.. Именно такая революция, а не какая-либо другая, является идеалом; революция, в которой пролетариат был обманут. «То что сделали ваши предки 50 лет тому назад, нам только предстоит совершить», гласит надпись на венке, посланном в Берлин русскими соц-дем-тами.

«Решительная схватка» в соц-дем-ой агитационной литературе такая же пока пустая фраза, как у П. П. С. «борьба не на жизнь, а насмерть» за независимое государство. В «решительную схватку», в борьбу не на «жизнь, а на смерть» не идут с компромиссом в мыслях, с убеждением, что результатом «борьбы не на жизнь а на смерть» будет все-таки «полное господство» врага — буржуазии.

 


 

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

В ответ на требования Плеханова «похоронить» Бернштейна, Каутский, между прочим, отвечает:

«Вряд ли подлежит какому-либо сомнению, что наша экономическая и политическая жизнь начала в два последние десятилетия развивать такие черты, которые оставались еще скрытыми во время создавания наших основных сочинений и прежде всего "Коммунистического Манифеста" и "Капитала". Ввиду этих фактов новая проверка, пересмотр "наших представлений" сделался неизбежным».

Самым важным новым явлением современной политической жизни, явлением, непредвиденным автором Коммунистического Манифеста и «Капитала», является эволюция соц-дем-ии, как «несомненной выразительницы» интересов мирового пролетариата.

«Внутри капиталистического противоречия собственник есть его консервативная сторона, пролетарий — разрушительная. От первого исходит акция к удержанию противоречия, от второго — акция к его упразднению» (Маркс «Святое семейство»).

Современная соц-дем-ия, если ее считать представительницей исключительно интересов пролетария, стоит в полном противоречии с этим основным положением марксистского коммунизма. Интересы пролетария, согласно современной политике соц-дем-ии, повелевают как можно дальше отдалять момент «упразднения капиталистического противоречия» (Каутский, стр. 65). Эта политика достигает своего апогея в возгласе Фольмара: не могло бы быть большего несчастья, как если бы пролетариат получил внезапно в свои руки политическую власть (стр. 95).

Вся эволюция соц-дем-ии показывает, что в ее рядах находятся силы, которые по самой своей природе не могут желать упразднения капиталистического противоречия. Очевидно соц-д-ое знамя формулирует стремления пролетариата неполно; очевидно, марксизм, который соц-д-ия такое долгое время ни за что не хотела развивать, допускает вместе с исторической эволюцией непрерывное проникновение непролетарских элементов в революционную армию пролетариата, элементов, которые задерживают его развитие и окончательное нападение на буржуазный строй.

Мы упоминали выше, что французская революция 1848 г., а именно июньские дни, проявили «капиталистическое противоречие» глубже, чем оно формулировано в Ком. Ман.,-не как антагонизм лишь между капиталистами и рабочими, а как антагонизм между буржуазным о б-ществом и пролетариатом. Как ни ярко обрисованы в этом отношении июньские дни в «18-ом Брюмера», но из этого исторического явления не сделано необходимого вывода, который бы видоизменил или хоть дополнил коммунистическое знамя «Манифеста».

Германская соц-д-ия, основывая пролетарскую партию, не только не выразила и не развила этот антагонизм (между буржуазным обществом и пролетариатом), но закрыла на него глаза. В период революционной молодости немецкой соц-д-ии, когда современная оппортунистическая политика не так еще громко давала о себе знать, как в настоящее время, Либкнехт, говоря об испанской революции 1869 г., так объясняет это антагонистическое отношение:25

15 Писано в 1869 г., значит, в том же году, в котором он держал свою революционную речь перед берлинскими рабочими (см. выше, стр 69).


«Итак, старая история — революции терпят поражение из-за социального вопроса. В геройстве у испанских республиканцев не было недостатка, но они еще не поняли, что гражданское общество (Buergerturn) должно отречься от мысли о классовом господстве и быть справедливым к пролетариату: они еще не поняли, что общество не может без пролетариата успешно бороться против милитаризма, и что общая борьба обуславливает общую цель: социал-демократическую республику (sic/)... Совершенно так же, как во Франции 21 г. тому назад. Вместо того, чтобы быть справедливым к рабочим, вместо того, чтобы помогать их экономической эмансипации, без которой политическая свобода — пустой звук, хотели отделаться от пролетариата пустыми фразами, и так как он ими не удовлетворился, то насильно бросили рабочих в июньскую борьбу и отдали республику в руки подстерегавшему ее авантюристу. Страх общества (бюргерства) перед пролетариатом — мать современного цезаризма. Пролетариат не может отказаться от своих стремлений, ибо они для него — борьба за существование. Стало быть, обществу приходится решить (мы говорим конечно, не о буржуазии, не о крупном капитале, который необходимо должен нам противостоять, как враг), что оно предпочитает: иго цезаризма или полное признание соц-д-ии» («Суд о государственной измене»).

Итак, общество просто по недоразумению травило июньских инсургентов. Ему достаточно понять свой интерес, чтобы совместно с соц-д-ией стремиться к «общей» с нею «цели» - соц-д-ой республике. Германская соц-дем-ия не только руководит рабочим движением, но и дает советы «бюргерству» и надеется на его благоразумие. Буржуазное общество, конечно, старалось понять в чем дело. Вот напр., польское патриотическое общество уже не настолько наивно, чтобы требовать от пролетариата защиты «прав польской нации» даром. Оно знает, что нельзя «отделаться от пролетариата пустыми фразами», и потому надо стремиться к независимой Польше «исключительно для польского пролетариата». Равным образом, русское радикальное общество не требует, чтобы рабочий «вытягивал для него каштаны из огня» — вовсе нет — оно справедливо к рабочему классу и обещает ему равенство с фабрикантами в форме свободы коллективного договора о найме. Такими же путями, какими в настоящее время «справедливое к пролетариату» общество в Польше и России овладело рабочим движением, такими же путями, вероятно, оно проникло в западноевропейскую соц-д-ию. Оно и проповедует ныне устами Фольмаров немецкому пролетариату истину, по которой - величайшая беда постигла бы рабочий класс, если бы он неожиданно получил власть в свои руки. Общество решило, по совету Либкнехта, быть справедливым к претензиям рабочего класса; оно стало думать о «своей совместной с пролетариатом цели — соц-дем-ой республике»; оно принялось за беспристрастное развитие учения пролетариата и обогатило его глубоким научным познанием, что конечное освобождение пролетариата пока немыслимо по причине недостаточного развития производительных сил и недостаточной политической зрелости рабочих, и потому «рабочие батальоны» к таким взрывам, как итальянское восстание, должны относиться лишь как к несчастному недоразумению.

Но какими же именно путями буржуазное общество достигает своей цели в данном случае?

Соц-дем-ия сама не раз заявляла, что при массовом росте движения в партию неизбежно должны проникать мелкобуржуазные элементы, не успевшие еще дойти до чисто пролетарского мировоззрения.

Однако, с этой стороны грозит не особенно большая опасность. Экономическая эволюция беспрерывно и неотвратимо несет гибель этому классу собственников, и они по необходимости принуждены все более становиться на точку зрения наемников капитала. Если во Франции, Голландии соц-д-ий оппортунизм зашел так далеко, что делает уступки мелкой буржуазии и берется ее защищать, то однако это, так сказать, явление уже вторичного порядка. Оно не существенно для соц-д-ого оппортунизма в том смысле, что последний существует и независимо от того, делает или не делает он уступки мелкой буржуазии. Это ясно можно видеть на П. П. С. Эта партия представляет классический пример той операции, которую допускает соц-д-ая политика и которую производит буржуазное радикальное общество с пролетарскими массами, распоряжаясь ими как средством для своих целей. И однако П. П. С. не делает, повидимому, мелкой буржуазии никакой уступки. Французскую аграрную программу она считает «чудовищной». В упомянутой на стр. 111 брошюре для сельского населения П. П. С, решаясь призывать даже к защите католической веры, не внушает, однако, сельскому населению никаких мелко-буржуазных мечтаний, стало быть, те общественные силы, при помощи которых «бюргерство» властвует над мыслью пролетариата, не принадлежат к категории, обнимаемой обыкновенно общим названием «мелкой буржуазии» с ее реакционными планами увековечения мелкого хозяйства. Эти силы, как будет видно из нижеследующего, — «прогрессивны».

Обсуждая возможность осуществления основного требования П. П. С, Каутский говорит:

«Почти еще с большим легкомыслием, нежели о мелкой буржуазии, противники П. П. С. - польские соц-д-ты (антинационалисты) -говорят об интеллигенции. Но и эта последняя представляет силу, которую нельзя низко оценивать. Общество нуждается не только в инженерах, государственных и частных чиновниках, учителях и врачах, но также в журналистах и адвокатах, чтобы удержать в движении свой механизм. Вместе с ростом капиталистического производства растет сфера действия этих профессий и их значение для хозяйственной жизни. При этом на их долю выпадает выдающаяся роль в политике. Они обладают монополией знания в современном обществе; их интересы слишком разнообразны для того, чтобы они были в состоянии создать сплоченный класс. Вообще они стоят ближе всего к буржуазии, но не принимают участия, как класс, в ее классовой борьбе. Члены интеллигенции могут поэтому легче, нежели члены буржуазии подняться выше тесного классового кругозора и сделаться представителями общих интересов нации, или же больших слоев народа, которые возбуждают в нем особенную симпатию» (Каутский опять бесцеремонно отложил в сторону весь свой экономический материализм). «Мещанская интеллигенция часто доставляет духовных вожаков народу в его классовой борьбе, в особенности, в ее начале, пока она носит инстинктивный, бессознательный характер, придавая ей большую выразительность стремлений, большую решительность и силу... Она имеет еще большее значение, когда выступает в защиту известной идеи, ибо создает духовный узел общества... Ведь нельзя закрывать глаз на то, что в Польше именно и страдает от русского правительства более всего интеллигенция, что она насильно вталкивается в объятия национального дела».

Несмотря на всю туманность языка «экономического материалиста», напоминающую скорее русский субъективизм, и на двусмысленное его отношение к данному вопросу, мы подчеркнем одну его, здесь лишь мельком выраженную, верную мысль о «росте» интеллигенции, как привилегированного буржуазного класса, росте, вызываемом потребностями самого прогрессирующего капиталистического строя. На это явление, которого программа соц-д-ии не считает нужным принимать во внимание, тот же Каутский указывает еще яснее в своих статьях об интеллигенции в «Neue Zeit», 94-95 г., №№ 27, 28, 29.

«В капиталистическом обществе умственный труд становится специальной задачей особого класса, который "обыкновенно, да и, по самому существу дела, это не обязательно — не заинтересован непосредственно в капиталистической эксплуатации, который получает свое содержание из реализации собственных знаний и способностей..:' Этот класс растет быстро при капиталистическом производстве, которое не только передает ему все более ту умственную работу, которая до сих пор исполнялась самими эксплуататорами, но притом еще изо дня в день открывает для него все больше областей труда»...

«Интеллигенция рекрутируется прежде всего из своего собственного потомства... Но, кроме того, падение мелкого хозяйства в городе и в деревне принуждает в настоящее время мелких мещан и даже иных крестьян... поднимать свое потомство в ряды интеллигенции за какую бы то ни было цену, иначе ему грозит ниспадение в ряды пролетариата... Таким путем образуется новое среднее сословие, по числу очень сильное и беспристанно растущее»...

«Как ни заманчиво ближе разработать этот вопрос (так заключает Каутский в этом месте свое обсуждение), — мы принуждены отказаться от этого, так как этим прервался бы ход нашего исследования (обсуждавшегося тогда в "Neue Zeit" вопроса, насколько можно привлечь интеллигенцию к социалдемократическому движению.)».

Каутский очень благоразумно увертывается от «заманчивого исследования», потому что он спохватился, что основательное исследование констатируемого им явления и последовательное проведение следующих из него выводов входят в коллизию с соц-дем-ими "принципами"». Так, это явление несомненно вычеркивает следующее положение Эрфуртской программы (1891 г.): «Все выгоды этого преобразования (капиталистического развития) монополизируются капиталистами и крупными земельными собственниками». Это положение неверно, ибо от роста капиталистического производства непосредственно получает выгоду, между прочим, и «новое среднее сословие» — интеллигенция, — «по числу очень сильное и беспрестанно растущее». Рост новой буржуазной привилегии, рост нового буржуазного класса привилегированных «наемников», рост капиталистической интеллигенции зависит от благополучного существования и преуспевания капиталистического производства.

Согласно духу социалдемократических программ следует, что враг пролетариата есть постоянно уменьшающаяся горсть («относительно малое число» — Эрфуртская программа) капиталистов и крупных земельных собственников (отсюда следует «терпеливое выжидание» и др. социалдемократические добродетели). Напротив, новое явление, на которое Каутский принужден был обратить внимание, ясно показывает, что враг пролетариата есть постепенно растущее буржуазное общество. Каутский будет призывать на помощь все образцы соц-дем-ого оппортунизма, но ни за что не сделает подобного вывода, потому что враг Каутского только «относительно малое число капиталистов и земельных собственников»; все же остальное буржуазное общество, «бюргерство», как для Либкнехта 69 г., в некотором смысле бесполое неклассовое существо, зритель, «незаинтересованный непосредственно в капиталистической эксплуатации», «способный вознестись выше тесного классового кругозора», в котором «возбуждают симпатию интересы больших масс народа»... — одним словом такой элемент, с которым, как бы не складывалась капиталистическая эволюция, пролетариат приговорен более или менее «сотрудничать» в деле борьбы с «относительно малым числом капиталистов и крупных земельных собственников».

Несмотря на свою образцовую соц-дем-ую воздержанность от «заманчивого исследования», Каутский, однако, принужден раскрыть кое-какие тайны в природе интеллигенции, этого благородного слоя, способного «возноситься выше тесного классового кругозора». Он принужден это сделать, ибо иным в рядах германской соц-д-ии все еще мерещатся уж слишком утопические затеи образования «рабочих батальонов» из врачей, учителей и т. д. («Neue Zeit», 94-95, № 21, статья Макса об интеллигенции). В упомянутых статьях Каутского читаем:

«"Умственные рабочие", как привилегированный слой населения, стоят в антагонизме с пролетариатом, который, как самый низший класс, желает покончить со всеми привилегиями»... "Для дворянства в эпоху феодализма военная служба и церковь составляли средство обеспечения (тех именно его членов, которые не могли сделаться непосредственными владельцами). Капиталистическое производство присоединило сюда и интеллигенцию... Интеллигенция есть аристократия духа и ее интерес в современном обществе повелевает ей всеми средствами удерживать свою аристократическую обособленность. Отсюда ее антисемитизм, ее антифеминизм и т. д. Если соц-д-ия провозглашает право на образование для всех, и если она старается разрушить препятствия, которые в настоящее время мешают женщине и пролетарию подняться в ряды интеллигенции и именно в ряды зарабатывающей интеллигенции, то это равнозначно стремлению неизмеримо усилить явление, которое на интеллигенции отзывается тяжелее всего в современном обществе, — перепроизводство образованных. В этом решающем пункте интересы пролетариата и интеллигенции диаметрально противоположны».

Итак, Каутский знает, по-видимому, кое-что о паразитизме существования интеллигенции, как класса буржуазного общества, который всеми средствами старается удержать свою монополию, интересы которого «диаметрально отличны» от интересов пролетариата. Но вот в русской Польше эта привилегия интеллигенции сама «более всего страдает от русского правительства». Имея перед собою этот факт, Каутский даже и не думает сделать вывода, который по социалистической теории классовой борьбы единственно следует из него, а именно, что «страдания» польской интеллигенции порождают определенный, очень сильный классовый интерес польского буржуазного общества, задача которого состоит в том, чтобы воспользоваться рабочим движением, как орудием для уменьшения этих «страданий» привилегии, для развития паразитной жизни класса интеллигенции во всей полноте. Наоборот, он даже сам помогает этому классовому интересу достигнуть своей цели. «Страдающий» в Польше класс интеллигенции прежде всего вызывает в нем грустные думы, под влиянием которых он начинает сентиментальничать на подобие «критической мысли» и поучает польских рабочих, протестующих против «социал-патриотической» интеллигенции, тому, что интеллигенция «не принимает участия как класс в классовой борьбе буржуазии», что интеллигенция - «духовный узел общества», что она придает «классовой борьбе народа» (?)... в особенности в ее начале (значит именно в настоящее время в Польше)... «большую выразительность стремлений, большую решительность и силу». Итак, тот самый Каутский, который указал на «диаметральное различие» в интересах рабочих и «интеллигенции», который в интеллигентном труде видел «средство обеспечения для потомства буржуазии» и в интеллигенции, казалось, видел врага пролетариата, тот же самый Каутский теперь преспокойно передает польского пролетария в руки этого его врага. И прибавляет при этом характерную для соц-дем-ого оппортунизма фразу: «Столько доверия мы должны иметь к нашей партии, чтобы не сомневаться в том, что она сумеет противиться... опасности погрузиться в мелкобуржуазный национализм». Если же мы вспомним, что «наша партия» в то время в Польше только устанавливалась и представлялась в виде двух течений на почве одной и той же "нашей партии"» (соц-дем-ии), то Каутский, становясь решительно на сторону П. П. С. и видя в протесте против нее польских соц-дем-ких рабочих лишь игру в руку абсолютизму, требует от польского пролетария «столько доверия» не к «нашей партии», а к благородной страдающей польской интеллигенции, к буржуазному польскому обществу, к врагу пролетария.

Это образцовое, с точки зрения соц-дем-ого оппортунизма, отношение Каутского к польскому патриотизму является необходимым последствием его умения во-время удержаться от «заманчивых» исследований, дабы не нарушить какой-либо соц-дем-ой формулы. Новое явление капиталистической эволюции заставляет его указать, что класс «интеллигенции» есть неотвратимо растущий привилегированный класс, что он носит аристократический характер, что он ближе всего к буржуазии, но соц-дем-ие принципы не позволяют ему ни в коем случае назвать этот класс прямо буржуазией, т. е. врагом пролетариата, ибо ведь известно, что буржуазия — враг пролетариата — только «относительно малое число капиталистов и крупных земельных собственников». Интеллигенция составляет, правда, «привилегированный слой буржуазного общества», «средство обеспечения для потомства буржуазии», но она все-таки состоит из «рабочих», хотя и привилегированных, ибо «не рабочие» в капиталистическом обществе «только капиталисты и крупные земельные собственники» (5-ый пункт Эрфуртской программы).

Таким образом, безошибочные соц-дем-ие принципы решили раз навсегда, что «новое сильное и растущее среднее сословие» — «интеллигенция», есть неклассовый элемент классового строя и обречено, согласно этим принципам, оставаться таковым, как бы оно ни разросталось и ни усиливалось. Как бы ни умножались его привилегии, как бы ни росла его паразитная жизнь, как бы сильно ни проявлялась «диаметральная противоположность» его интересов и интересов пролетария, оно обречено «не принимать участия, как класс, в классовой борьбе буржуазии» с пролетариатом и, значит, по соц-дем-ому учению, до бесконечности одарено способностью в большей или меньшей степени «возноситься» выше тесного классового кругозора. Соц-дем-ие принципы считают, как мы видели (стр. 140), «реализацию особенных знаний и способностей» интеллигенции, как класса, не связанной по своему существу с «капиталистической эксплуатацией» и даже противополагают первую второй. Безошибочные соц-дем-ие принципы даже и не подозревают, чтовозможность из поколения в поколение реализации интеллигенцией, как классом, ее «особенных знаний и способностей», предполагает «особенное» наследственное владение у этого класса, а стало быть, эта реализация непосредственно связана с эксплуатацией и непосредственно заинтересована в ее существовании.26

26 Каутский говорит, правда, о «монополии знания», но он же учит, что «знания суть... рабочая сила» («Neue Zeit», 91-92 г.. Max «Ueberfuellung der hbeheren Ве-rufe»).


Каутский не забыл, что «пролетариат, как самый низший класс, желает покончить со всеми привилегиями». Но затем, желая точнее указать различие интересов пролетариата и интеллигенции и открыть «решающий в этом отношении пункт», он говорит не об интересах интеллигенции, как класса, а о стремлениях реакционной интеллигенции (антисемитов, антифеминистов) и сопоставляет с ними не «желания пролетариата покончить с привилегиями», а требование соц-дем-ией «свободного доступа для пролетария и женщины "в настоящее время'» к привилегии вступления в ряды зарабатывающей интеллигенции», требование, под которым подписываются и буржуазные радикалы. Если бы соц-дем-ия желала, как и пролетариат, покончить со всеми привилегиями, а не довольствовалась провозглашением туманного «равного права на образование для всех» и «старанием разрушить препятствия, которые в настоящее время мешают женщине и пролетарию подняться в ряды... зарабатывающей интеллигенции», она знала бы, что враг пролетария не только антисемиты и антифеминисты, "ставящие искусственные преграды" проникновению новых членов в интеллигенцию, но и радикалы, стоящие за "свободный доступ" для пролетария в настоящее время в ряды зарабатывающей интеллигенции», что враг пролетария — интересы интеллигенции, как класса, заключающиеся в существовании эксплуатации пролетариата, без которой интеллигенция, как класс, немыслима. Все широкие планы прогрессивной социальной политики, государственного социализма и т. п., рождающиеся в сфере «класса, способного возноситься выше тесного классового кругозора», имеют целью, конечно, не уничтожение эксплуатации пролетария, а ее смягчение для того, чтобы ее еще более укрепить.

Соц-дем-ие принципы в своей «чистой» форме отрицают возможность какого бы то ни было роста средних слоев общества и гласят: «все выгоды развития капитализма монополизируются относительно малым числом капиталистов и крупных земельных собственников». Между тем, капиталистическая эволюция проявляет несомненный рост буржуазного общества. Если маленькие предприятия и неотвратимо гибнут, то средние классы буржуазного общества, в виде все умножающегося числа привилегированных наемников капитала, растут несмотря на это, и, таким образом, «все выгоды гигантского роста производительных сил монополизируются» не «горстью» только плутократов, с, все растущим буржуазным обществом.

Враг пролетария за последние полвека глубоко эволюционировал. Стоять в виду этой эволюции за чистоту вышеуказанных соц-дем-их принципов, — значило бы только уклоняться от настоятельной необходимости новой формулировки цели пролетариата — уничтожения классового господства; значило бы представлять себе неизменным эволюционизировавшее с половины текущего века буржуазное общество; значило бы предоставлять этому обществу — «бюргерству» — право на рост его благосостояния, рост, отрицаемый соц-дем-ими принципами. Это значило бы само это благосостояние выставлять, как рост благосостояния народного, а значит и пролетариата, в то время как последний получил лишь такие уступки, какие общество вынуждено было дать для обуздания плутократов в свою же пользу.

Эволюция соц-дем-ии, от ее переворотных планов до ее современных стремлений легализировать пролетарское движение отражает не видоизменившееся лишь положение пролетариата. Противоречия капиталистического строя не слабее в настоящий момент, чем полвека тому назад.Если, благодаря революционной борьбе пролетариата западно-европейских стран, некоторым слоям его удалось немного улучшить свое положение, то тем более бедственно и безвыходно положение огромной, все растущей безработной армии, а положение всего пролетариата в таких странах, как Италия и Венгрия, не говоря уже о русских голодающих массах, конечно, не лучше положения английских и германских пауперов 40-х гг.. Соц-дем-ая эволюция отражает, значит, и нечто другое - эволюцию, происходящую и в самом буржуазном обществе.

Когда-то быстро надвигавшийся капитализм, стремительная концентрация богатств и развитие машинной индустрии не только превращали в пауперов крестьян и ремесленников, но и угрожали самому привилегированному обществу. «Среднее сословие должно все более исчезать, пока мир не разделится на миллионеров и пауперов, на крупных земельных собственников и бедных поденщиков», писал Энгельс в 40 гг. («Deutsch-Franz. Jahrb.»). Это угроза и привилегированному обществу, ученым и другим интеллигентам, с которыми кулак-миллионер готов обращаться, как с простыми поденщиками. Капиталисты суть «уполномоченные буржуазного общества, но они присваивают себе все плоды этого полномочия» (Маркс, «Капитал», т. III, стр. 208). От капиталистов страдает, значит, и буржуазное общество. И рядом со стихийным рабочим движением, из среды привилегированного общества производится с разных сторон — то под влиянием страха, то под влиянием зависти к миллионерам, «присваивающим себе плоды», — нападение на капитал. Такой безусловный защитник привилегированного общества, — «аристократии духа», как Родбертус, «проникает в сущность капиталистического производства» (Маркс) и чертит для буржуазного общества свойкоммунистический строй.

Этот период отражается в более или менее революционном настроении соц-дем-ии. Под ее давлением, растущая сумма национальной прибавочной стоимости, взымаемая «уполномоченными», доставляет все большее содержание привилегированному обществу, растет число лиц, пользующихся «национальным доходом», растет буржуазное общество, «новое среднее сословие, по числу очень сильное», сословие привилегированных наемников капитала, допускаемых все более к управлению страной, к господству. Наука получает почетное место и надлежащее содержание, и буржуазия господствует над умами пролетариев при помощи науки. Этот исход выражается в решительном стремлении соц-дем-ии 90-х гг. стать «единственной партией порядка».

Когда столь благоприятное для «бюргерства» развитие капитализма проявилось в достаточной мере и под крылышком германского абсолютизма, Бернштейн требует от пролетариата, ввиду непредвиденной возможности роста новых средних классов, стало быть, роста буржуазного общества и его счастья — отречься окончательно от своих переворотных планов и высказаться беспрекословно за продолжение жизни капитализма.

Плеханов требует от соц-дем-ии «похоронить» Бернштейна. Но он забывает, что предпосылкой для Бернштейна была сама соц-дем-ия последних лет. Именно потому, что она не желала двигаться вперед и упорно повторяла формулу о невозможности роста буржуазного общества, так как все выгоды капиталистической эволюции достаются горсти капиталистов, в которой она видела по соц-дем-му принципу своего единственного врага; именно потому удается Бернштейну поразить соцдем-ию приятной неожиданностью о возможности роста нового среднего класса и рост этого буржуазного класса выставлять, как рост счастья народа и улучшения судьбы пролетариата.

Ответ Бернштейну со стороны пролетарского социализма — не в отрицании (ради чистоты соц-дем-их принципов) несомненного факта роста новых средних классов, а в раскрытии в «новом сословии, сильном по числу и постоянно растущем» — нового врага пролетариата и в призыве на борьбу с ним, «чтобы покончить со всякой привилегией»; в призыве, заглушать который и выставлять как анархическую затею было специальной задачей соц-дем-ии последних лет.

«Новый сильный по числу и постоянно растущий средний класс» есть класс наемников капитала. Стало быть, с точки зрения соц.-дем.-их принципов, класс все-таки рабочих, хотя и привилегированных, ибо нерабочие, по Эрфуртской программе, лишь капиталисты и крупные земельные собственники. Таким то образом этот класс, благодаря своей монополии знания, приобретает лишь способность, как мы видели, быть непричастным к капиталистической эксплуатации. В этом отношении, в прошлом соц-дем-ии бывали не менее утопические планы, чем в настоящее время. 4-й конгресс Интернационала в Базеле (69 г.) издал, составленное Майнцкими марксистами, воззвание «неимущих ручных рабочих к их товарищам по страданиям — "Leidensge-faehrten" - неимущим умственным рабочим» («Суд о государственной измене», стр. 886), с выпиской из «Ком. Манф.» в заголовке: «Буржуазия превратила врача, юриста, попа, поэта, мужа науки в оплачиваемого ею наемника». В этом воззвании читаем:

«Нужно сломить силу крупных собственников:... (для этой цели) уже везде промышленные рабочие образуют передовой отряд, сельские следуют за ними. Но где же остаются пролетарии умственного труда? Где остаются неимущие художники и ученые, чиновники и офицеры, священники и учителя, писатели и студенты, торговые служащие и писаря? Разве не из-за недостатка в имуществе служат господам, власть имущим и богачам художники и ученые, чиновники и офицеры... Выступите вместе, образуйте профессиональные союзы, как и мы, исследуйте науку об обществе, необходимую для решения социального вопроса... Каким же образом выиграет при этом (пролетарском движении) умственный рабочий? Мы отвечаем: через прибавление содержания, через умножение заслуг, через вознаграждение заслуг, через почетное жалование и т. д. Все согласно изречению поэта — "заслуге ее корона", а также и по известному положению политической экономии, которое гласит: "Повышение платы для простой работы повышает, благодаря органическому воздействию, в том же самом отношении цену для каждой другой услуги"... Наше дело есть поэтому и ваше дело».

Неужели с точки зрения марксизма не должен считаться утопичным шагом призыв к уничтожению капиталистической эксплуатации, направленный к ученым, художникам, чиновникам и т. д. во имя их классовых интересов, т. е. призыв, обращенный к классу, который получает свое содержание из национального дохода «национальной прибавочной стоимости», а, значит, из эксплуатации пролетариата? Теория Маркса такой шаг допускает.

Классическая политическая экономия считала производительным лишь труд, создающий материальные ценности, всякий же другой труд непроизводителен. Маркс принял в основу своего анализа это положение. Но политическая экономия до Маркса указывала консеквентно тот фонд, из которого получают свое содержание непроизводительные рабочие, а именно «чистый национальный доход, чистая прибыль нации». Маркс в своем анализе отбросил эту категорию; равным же образом он не упоминает нигде об установленном для него понятии «вторичного распределения богатства» именно между «непроизводительными рабочими», в отличие от «первичного распределения» их между капиталистами и рабочими в виде прибыли и заработной платы. Очевидно, «непроизводительные рабочие», хотя «непроизводительны», но получают свое содержание в виде «реализации» своей «квалифицированной рабочей силы». «Неоплаченный» продукт, насколько он потребляется лично, потребляется только капиталистами и больше никем. «Чистый национальный доход», как фонд для содержания привилегированных наемников, интеллигенции, «аристократии духа», не существует. Поэтому Марксов анализ буржуазного общества раскрывает только антагонизм между капиталистами и рабочими и упускает совершенно из виду антагонизм между пролетариатом и буржуазным обществом.

Вся национальная прибавочная стоимость состоит поэтому только из продуктов потребления класса капиталистов и из «сберегаемого ими» фонда «добавочных средств производства».

Поэтому-то русский марксистский радикализм, в скольких не выходил изданиях, нигде не мог разглядеть в своем собственном содержании национальной прибавочной стоимости, неоплаченного продукта чужого труда. В период своего народнического романтизма, он предвещает по Марксу, который тогда почти не отличается от Сисмонди, гибель всему национальному хозяйству от развития капитализма, требует увеличения народного потребления, но впоследствии оказывается, что он имел в виду лишь увеличение своего собственного жалованья. Когда же развившийся капитализм принес ему не мрак, как ожидали народники, а западноевропейский комфорт, он опять по Марксу (теперь по разъяснениям Туган-Барановского Маркс почти не отличается от Рикардо) уверяет умирающие с голоду массы, что каждая копейка от накопления сверх потребления капиталистов идет на средства производства. Туган-

Барановский думает, что для накопления обуздывают себя и сберегают из своего потребления даже капиталисты. И капиталисты, и рабочие меньше потребляют; национальное потребление абсолютно падает, и все для того, чтобы умножились средства производства. И у Ту-ган-Барановского получается удивительная по своему величию картина: русская нация, человек к человеку, подвергает себя самоистязанию, дабы исполнить миссию капитализма. Буржуазный радикализм и теперь не отдает себе отчета, что в такие идеальные ризы он облекает свои приятные ощущения от растущего «национального дохода», от увеличивающегося содержания буржуазного общества; приятные ощущения, которые не в силах омрачить даже повальные голодовки, хотя бы они уносили ежегодно и в десять раз больше людей.

Итак, из анализа Маркса, повидимому, следует, что «умственные рабочие» получают свое содержание не из неоплаченного продукта труда пролетария, а в форме вознаграждения за свою квалифицированную рабочую силу.27 Таким образом, вся паразитная жизнь буржуазного общества скрывается за следующим экономическим отношением:

27 Такое заключение позволяет прямо сделать, между прочим, примечание на стр. 151, 152, 1-го тома «Капитала».

«Труд, являющийся по отношению к среднему общественному труду, как труд более сложный, труд более высокого качества, — есть ничто иное, как проявление рабочей силы, которая требовала больших издержек на воспитание и обучение, производство которой стоит большего количества рабочего времени, и которая имеет поэтому более высокую меновую стоимость, чем простая рабочая сила. Но если стоимость этой силы и выше, то она проявляется и в труде также более высокого качества, и воплощается поэтому, в течение одного и того же времени, в стоимостях, имеющих сравнительно большую величину» (Капитал, т. 1, стр. 151).

Сложный труд на известной ступени перестает быть трудом механического (в широком смысле) исполнения и становится трудом руководства, управления, заведывания всем общественным трудом. Это именно труд привилегированных наемников капиталистического строя, труд «интеллигенции», армии умственных рабочих. «Высокой меновой стоимостью» он обладает потому, что в его меновой стоимости заключаются «издержки на образование и обучение», т. е. на вознаграждение воспитателей и на содержание воспитанников.

Капиталистическое общество пользуется, для подготовления необходимых ему интеллигентных сил, своим специальным фондом, «чистым доходом нации», общей суммой национальной прибавочной стоимости. «Чистый доход» буржуазного общества находится в руках буржуазных семей в виде их наследственной собственности. Каждое поколение привилегированных наемников, интеллигенция, поглощает во время своего воспитания сумму национальной прибавочной стоимости. Таким образом, они становятся «высоко квалифицированной рабочей силой», силой «высшего качества», «высшей меновой стоимости». Это значит: именно в силу того, что они поглотили известную сумму прибавочной стоимости, они, по логике строя грабежа, приобретают право и далее взимать, под видом платы за воспитание, неоплаченный продукт чужого труда, труда пролетария. И все это плата за их индивидуальные способности/ Присвоенную, под видом вознаграждения за труд «высшего качества», прибавочную стоимость буржуазное общество передает своему потомству, и величайшее богатство человечества — знания, наука — делается наследственной монополией привилегированного меньшинства. Только члены этого наследственного привилегированного меньшинства могут быть силой «высшего качества»; все же остальные миллионы владеют наследственной монополией рабского ручноготруда. Только в среде наследственной буржуазной монополии могут рождаться таланты, мыслители, изобретатели. Для того, чтобы наследственная монополия могла «справедливо» реализовать свои собственные «особые индивидуальные знания и способности», у пролетариата ограбили не только наследие всех веков, но и его способность пользоваться нормальным образом своим естественным органом — мозгом.

Классовый интерес привилегированных наемников, как бы сильно они не увлекались в гвоей борьбе с «промышленным феодализмом», «социалистическими планами», повелевает охранять частную наследственную собственность. Родбертус, начертавший замечательный план коммунистического строя с классовым господством «участников национального дохода» над создающими его трудящимися классами, достигает этой основной цели своего классового интереса, удерживая «священную для всякого строя» наследственную семейную собственность.

Соц.-дем.-ие принципы спокойно допускают в организованном ими пролетарском движении наличность общественной силы — классового интереса умственных рабочих — которая, по самой своей природе, не может стремиться к уничтожению классового строя. Эти силы и удерживают пролетариат от непосредственного стремления к социальному перевороту, поучая его, что для конечного освобождения, которое пока немыслимо, нужно еще продолжительное политическое воспитание рабочего класса.

В угоду этой силе соц.-дем.-ия является революционной только там, где нужно бороться за политическую свободу. Если в Германии абсолютизм уже слишком грубо напомнит о своем существовании или если у соц.-дем.-его оппортунизма появится уж слишком бесстыдное стремление примириться даже с абсолютизмом, то Каутский, припоминая красное словечко — «диктатура пролетариата» — начнет отрицать всякие национализации на почве современного строя Германии и отложит их до «диктатуры». Стало быть, он как будто все еще так непримирим, что при существующем государстве отрицает возможность какого-либо социалистического строительства. Но в европейских демократиях соц-.д.-ия стоит беспрекословно за законное достижение цели, прекращает всякие разговоры о диктатуре, формулирует свое социалистическое дело совместно с крайными радикалами, как дело государственного социализма, как «постепенное» обобществление средств производства по мере того, как концентрация капиталов сделает это возможным (формулировка Мильерана 96 г.) и нисколько не смущается, что этим будет усиливать господствующий класс. И Каутский не смущается: он уверяет, что в демократии господствует... народ. В Англии соц.-дем.-ты тоже стоят за мирное достижение целей беспрекословно. Но этим они лишь усиливают фабианцев, наиболее резко защищающих «мирный способ», формулирующих социалистическое дело, как стремление «передать в общественное управление те промышленные предприятия, которыми в настоящее время обществу удобно за-ведывать». Но того же самого — в форме проектов «перевода в государственную и муниципальную собственность наиболее рентирующих предприятий» - требуют и буржуазные радикалы, совсем не желающие называть себя социалистами. Наконец, такие же самые радикалы держат в своих руках управление Швейцарией и готовы перевести целый ряд отраслей промышленности в государственную собственность, конечно не ради того, чтобы проложить ступени к новому строю, а ради собственного господства, которое, как хорошо чувствуют швейцарские рабочие, нисколько не мягче господства капиталистов.

Итак, социалдемократия откладывает социалистическое дело до поры завоевания демократии. Но в демократии оно переходит у нее в «постепенное, по мере возможности, обобществление и в государственный социализм, отдельные стороны которого осуществляют буржуазные радикалы в форме выкупа "наиболее рентирующих предприятий", выкупа, производящегося, конечно, для укрепления господства буржуазии». Так в социалдемократической деятельности улетучивается пролетарский социализм. Пролетариат, конечно, не желает выкупов: его освобождение требует экспроприации буржуазии во всех ее владениях и привилегиях. Но до тех пор, пока он думает в сотрудничестве с интеллигенцией «экспроприировать» «небольшое число капиталистов и крупных земельных собственников» — до тех пор он никого не экспроприирует. Мнимый союзник, хорошо зная, что экспроприация буржуазии, раз начатая пролетариатом, закончится экспроприацией его самого, только и делает, что всеми силами удерживает пролетариат от всякого приготовления к экспроприации.

 


 

ПРИЛОЖЕНИЕ. МАЙСКАЯ СТАЧКА

ВОЗЗВАНИЕ (Апрель 1902 года)

Уже несколько лет начало мая каждого года причиняет русскому правительству неисчислимые заботы. В эти дни рабочие готовятся бунтовать. Нужно стало быть защищать от нападения рабочих масс богатство, созданное веками и заграбленное господствующим обществом: нужно охранять праздность, роскошь и разврат богачей; охранять жирные оклады чиновников, многотысячные доходы всех правящих и ученых людей; нужно защищать все тунеядство образованного буржуазного общества, выкармливаемого так тучно руками рабочего класса, в то время, когда, по городам и деревням России гибнут голодною смертью сотни тысяч людей.

За рабочими волнениями, за рабочим движением вообще, зорко следит все буржуазное общество. Не только жандармы и прокуроры, но и ученые профессора и писатели исследуют, какие из мыслей и стремлений рабочего подлежат истреблению, как «преступные», т. е. вредные для существования построенного на грабеже современного общества. Они старательно взвешивают, что можно разрешить рабочим, не подвергая опасности столь сладкой для эксплуататоров неволи рабочих масс.

За рабочим движением зорко следят и пользуются им, как средством для своих целей, те слои образованного общества, которые при русском самодержавном строе не допускаются до полного господства в стране, до всех высших должностей власти; пользуются рабочим движением те массы непристроившейся интеллигенции, которая видит, сколько можно было бы выстроить в громадном русском государстве прибыльных и тепленьких местечек, способных накормить по-барски всех страдающих интеллигентов, и, не устраивающихся однако только вследствие невежественного управления, жандармов и попов. Интеллигенция наблюдает за рабочим движением и с нетерпением спрашивает, когда же наконец рабочий народ своею борьбою выстроит для нее тот рай, которым давно пользуется образованное общество Западной Европы.

К 1 мая, т. е. ко дню, когда рабочие всего мира задумываются и обсуждают свое положение, они получают со стороны образованного общества всевозможные советы.

1 мая, говорят почтенные социалистические ученые, есть праздничный день, который рабочие в своих товарищеских обществах должны проводить в торжественном настроении, думая о том отдаленном дне, когда не будет ни богатых, ни бедных, ни капиталистов, ни рабочих. Этим социалистическим учением, которое советует рабочим в день борьбы молиться, буржуазия так же довольна, как были довольны когда то дворяне проповедью попов о том, что крепостной рабочий люд за нужду, страдания и помещичьи плети будет вознагражден Богом в загробной жизни.

В день 1 мая, говорит русская революционная интеллигенция, рабочие должны устраивать повсюду политические демонстрации против самодержавного правительства; должны требовать, чтобы государство управлялось по воле всего народа, свободно выбирающего своих правителей, как это происходит на Западе, где народ правит сам.

Хорошая сказка! Еще полвека тому назад французское правительство, выбранное «по воле всего народа», без самодержавного царя, без наследственного монарха, демократическое, республиканское правительство показало, что умеет избивать рабочих далеко не хуже самодержавного. Это правительство, «выбранное свободно народом», перебило на улицах Парижа в 4 дня не один десяток тысяч рабочих. В той же Франции другое республиканское правительство такую же резню повторило лет двадцать спустя. И современные демократические правительства, выбранные всем народом, как французское, английское, североамериканское, умеют, конечно, расстреливать бунтовщиков рабочих, чтобы заставить их вспомнить о том, что они рабы.

Немецкие рабочие лет тридцать тому назад с величайшим воодушевлением приступили к выборам в правящий Германский парламент своих социалдемократических депутатов. Эти депутаты обещали тогда немедленно и окончательно освободить рабочий класс, лишь только рабочие выберут их в большом количестве. И вот, в настоящее время, после того, как немецкие рабочие, напрягая всячески свои силы и собирая свои гроши, выбрали своими депутатами несколько десятков человек, эти социалдемократические, эти рабочие депутаты начинают объяснять, что невозможно приступить теперь к освобождению рабочего класса, что на земле произошли бы величайшие бедствия, если бы рабочий класс вдруг победил и захватил в свои руки власть.

Французские рабочие последовали недавно в своей политике примеру немецких. И вот они уже дождались таких своих «представителей», из которых вышел вернейший слуга французской буржуазии и лучший друг русского жандармского правительства, министр Мильеран, допускающий без колебаний распоряжения о расстреливании рабочих.

Итак, если рабочие выбирают в правительственные учреждения своих социалдемократических представителей, то из этих представителей мало по малу выростают не освободители рабочего класса, а его новые господа. Почему это?

Во всем мире, существует ли в стране самодержавное правительство, или же «правительство выбранное народом», закон гласит не волю народа, а волю, заграбившего все земные блага, господствующего общества. Это общество, владея всеми материальными богатствами, владеет поэтому и всеми человеческими знаниями, которые для всего рабочего народа оно делает недоступною тайною. Рабочему классу по законам грабителей полагается только народное образование, т. е. невежество в сравнении с господствующим ученым миром. По этим законам грабежа громаднейшее большинство человечества приговорено рождаться рабами, начинать с малолетства каторгу физического труда, приговорено выростать из поколения в поколение, как низшая необразованная раса людей, способная только к физическому труду, к механическому исполнению приказаний господ; господа же, заграбив все средства, воспитывают всех своих детей, — сколько ни будет тупейших голов в их числе, — в высшую расу, призванную править.

При таких грабительских законах, назначает ли управляющих в стране самодержавный царь, выбирает ли их народ, - и в том и в другом случае правительство состоит из интеллигентов, которые умение управлять передают в наследство только своему потомству, оставляя для большинства человечества рабский, каторжный физический труд. Уничтожить это состояние, в котором миллионы еще до рождения обречены на невежество и рабский труд; упразднить правительство, выражающее этот закон, закон грабежа и человеческой неволи, сможет лишь всемирный заговор рабочих, всеобщее в единодушной забастовке восстание рабочего класса, когда это восстание вырвет богатства созданные веками из рук господствующего образованного общества и отдаст во владение всех, объявляя каждое человеческое существо равноправным наследником всех человеческих богатств и знаний.

Уверения же в том, что рабочему классу достаточно упразднить самодержавную власть и завоевать всеобщее избирательное право для того, чтоб иметь возможность участвовать в управлении государством, — есть старая сказка, тысячу раз повторяемая всевозможными буржуазными политиками - обманщиками.

Рабочие, обсуждая вопрос о том, как устроить 1-е Мая, не могут доверять науке, не могут доверять революционной интеллигенции и ее бесчисленным листкам, которые в настоящее время только и делают, что громко и нахально повторяют эту старую сказку.

Но ведь, говорят, у русских рабочих есть во всех больших городах социалдемократические комитеты. Неужели и эти комитеты, в состав которых входят и сознательные рабочие, не указали верного пути для пролетарской борьбы?

Социалдемократические комитеты подготовляют рабочих организаторов и агитаторов, подготовляют каждый год первомайский праздник, в многочисленных листках призывают рабочих выступить смело в этот день на борьбу. Но когда, в ответ на эти призывы, рабочие вдруг поднимутся целыми массами, как в Петербурге в прошлом году, или целым городом, как было три года назад в Риге, и в шумных стачках выставляют свои действительно рабочие требования, - тогда на месте борьбы не видно никаких социалдемократических агитаторов и организаторов; ни один комитет и не подумает о том, чтоб распространять вспыхнувшую забастовку, увеличивать силу поднявшихся масс, усиливать рабочие требования.

Вот когда в феврале прошлого года полиция на Казанской площади побила студентов и петербургскую интеллигенцию, тогда все соц.-дем.-ие листки и газеты в один голос закричали, что, после такого возмутительного безобразия, рабочие обязаны выступить немедленно на улицу и без всяких рассуждений идти под пули и штыки. Понятно! Слыханное ли дело? На Казанской площади били благовоспитанную публику, приличную публику, а не какую то чернь, способных к буйствам стачечников, как в Риге...

На улицах Риги не просто колотили нагайками и прикладами, как теперь разделываются со студентами и интеллигенцией, а перестреляли и перекололи более полусотни рабочих. Но так как там люди гибли за рабочее дело, а не за дело близкое сердцу интеллигенции, то соц.-дем.-ие комитеты не считали нужным подымать по всей России такой шум, какой они подымают теперь из-за студентов. Ни одному соц.-дем.-ому комитету и в голову не пришло призвать рабочих других городов к возмущению против зверской расправы и резни рабочих в Риге, к ответу на насилие еще большим повсеместным бунтом, как проповедуют это теперь...

Такие бурные стачки, как Рижская, соц.-дем.-ие комитеты свысока называют стихийными волнениями бессознательных невежественных масс, считают их делом ненужным и бесполезным и, во время таких массовых волнений, советуют обыкновенно своим сознательным рабочим быть спокойными, сидеть по домам.

Итак, когда обижают образованных людей, ты, рабочий, должен возмущаться до такой степени, что хоть сейчас бомбы бросай; когда же расстреливают в массовых стачках рабочих, — сиди спокойно и призывай к спокойствию. Так рассуждают социалдемократические комитеты, представители рабочего класс а...

Если еще недавно эти «представители» начинали свою работу так называемой экономической борьбой, т. е. устраивали стачки за уменьшение тяжести фабричного труда и увеличение заработной платы (проявляя в этой борьбе необыкновенную осторожность и умеренность, конечно), то теперь они, не стесняясь, поясняют старым русским революционерам и всей интеллигенции, что эту борьбу они вели не ради ее самой, а для того, чтобы заинтересовать рабочих в политике и вовлечь их в борьбу, для того, чтоб в настоящее время студенты имели в рабочих своих горячих защитников, чтобы все либеральное общество, в своей ссоре с царем, имело за собою народные массы (так напр. объясняет задачу русской соц.-дем.-ой партии основатель ее - Плеханов).

С прошлого года все соц.-дем.-ие комитеты начали утверждать, что теперь время не экономической, а политической борьбы. Все вновь учреждаемые комитеты, как напр. сибирские, не думают даже начинать с экономической борьбы, а призывают рабочих прямо к политической демонстрации. Они полагают, что, не выбросив рабочему даже того гроша, что бросали раньше, они могут посылать его под штыки и пули за дело интеллигенции.

Прошлогодний съезд еврейских соц.-дем.-их комитетов решил, что в экономическом отношении рабочий уже получил почти все, что ему можно было дать, и потому в настоящее время нужно вести политическую борьбу и осуществить все мечты еврейской интеллигенции, т. е. сделать доступными для нее все высшие должности в государстве, все те места и жирные оклады, которых она, вследствие своего неравноправия, получать не может.

Петербургский комитет по поводу обуховской стачки извещает, что в настоящее время по всей России кризис, что сами хозяева находятся в затруднении, и что поэтому рабочие, остающиеся без работы, должны оставить экономическую борьбу и заняться политикой. Значит, тогда, когда рабочие гибнут с голоду и ищут хлеба, они должны только требовать, чтобы правительство не угнетало интеллигентов и всех их поставило на, полагающихся им по законам грабежа, почетных местах.

Когда в прошлом году рабочие стали помогать студентам, возликовало все русское образованное общество, ибо оно решило, что с этого времени рабочие будут помогать ему совершенно даром. Вся революционная интеллигенция сделалась вдруг соц.-дем.-ой, поняв, что это учение построено сообразно ее стремлениям. Оно неустанно твердило о невозможности в России пролетарской революции только для то г о, чтобы русская интеллигенция могла устроить свою буржуазную революцию, а рабочие служили бы лишь пушечным мясом. Теперь интеллигенция уверена, что это ее дело налаживается. Соц.-дем.-ие комитеты уже давно издали соответственные распоряжения. Рабочим не следует в день 1-го мая затевать стачек для облегчения труда, а нужно устраивать демонстрации «резко политического характера», уличные шествия со знаменем, на котором начертано: «долой самодержавие». Когда все-таки петербургские рабочие устроили в мае ряд стачек и целые недели упорно дрались с полицией и войсками, петербургский комитет остался в высшей степени недоволен. Ясно, что рабочие будут устраивать 1 Мая наперекор всем комитетам за свое дело.

«Сознательные» рабочие! Вы, которые участвуете в соц.-дем.-их комитетах, отбросьте басни, которыми ум ваш опутала фарисейская наука, басни о «незрелости» промышленности и пролетариата для социализма, об «узких и несоциалистических интересах рабочего» и о «возвышенных идеях» интеллигенции; отбросьте эти басни хоть на минуту и вы услышите мощный голос рабочих масс, громко раздающийся в мае каждого года. Вы поймете, что. наука говорит лишь то, что нужно образованному обществу для господства над пролетариатом; а что нужно рабочему — знают прежде всего сами рабочие массы. И вы дослушаете голос этих масс до конца, ибо они говорили не раз, говорили в такое время, когда на них направлялись штыки и пули.

День 1-го Мая, говорят эти массы, не есть день возмущения против самодержавия за то, что оно недопустило еще до управления все образованное буржуазное общество. Майская борьба есть возмущение против того рабства, в котором вы еще до рождения обречены на голодовки, невежество, каторжный труд и безропотную службу у ученого мира; возмущение против грабежа, по которому только все потомство владеющих классов является наследником человеческих богатств и знаний, и всякий идиот из них является вашим господином.

Эти же невышколенные социалдемократами рабочие массы, которых вы считаете ничего не понимающими, выбирают путь борьбы так верно, что, в сравнении с ним, все выдумки ученых людей о путях «освобождения пролетариата» являются очевидным обманом.

Рабочие массы в день первого мая не бегут на демонстрации охранять знамя интеллигента. Они ставят требования смягчения условий труда, и ставят их с тем, чтобы их удовлетворили немедленно. Они не «демонстрируют в пользу» сокращения рабочего дня, как выдумала соц.-д.-ая интеллигенция для того, чтобы дать возможность отвечать на требования рабочих обещаниями, надувать их, как надувают их всегда в течение десятков лет, обещая каждый год провести через парламент 8-ми часовой рабочий день.

Рабочие массы ставят требования не потому, что дела их хозяев удачны или неудачны, а потому что почувствовали себя людьми и возмущаются против своего рабского положения. И поэтому необученные интеллигенцией массы понимают, что их дело не в умной политике, не в законных основаниях, а в силе и численности возмутившихся; что требования будут тем сильнее и выше, чем шире стачка. И потому рабочие массы употребляют в борьбе то безошибочное средство, до которого соц.-дем.-ие программы никогда не додумываются. Они первым делом расширяют стачку. Бросив работу на своей фабрике, идут массою в соседнюю, чтобы и ее остановить. Так подымаются целые города.

«Революционная» интеллигенция понимает, что распространение такой борьбы на все государство означает начало пролетарской революции. А так как это упразднит не только жандармов, не только капиталистов, но отнимет имущество у самой интеллигенции, то ей не остается ничего другого, как назвать такие волнения «дикими взрывами черни» и надеяться, что царские штыки сумеют эту чернь успокоить.

Но от вас, «сознательные» рабочие, массы ожидают другого. Указывая на те мертвые тела, которыми из года в год они покрывают улицы то одного, то другого города, они давно призывают вас оставить интеллигенцию и ее планы буржуазной революции и работать для рабочего дела, для повсеместного заговора рабочих, для майской всеобщей забастовки.

 


 

ЧАСТЬ II. НАУЧНЫЙ СОЦИАЛИЗМ

1905

Настоящая брошюра составляет II часть сочинения, которое хотя и давно написано, но распространено до сих пор в России в очень незначительном количестве экземпляров, напечатанных на мимеографе. Эту брошюру, как и переизданную недавно I часть, следовало бы снабдить значительными дополнениями. Однако, по недостатку нужного для этого времени, ее приходится перепечатать в неизмененном виде. Впрочем, все необходимые разъяснения, относящиеся к той программе, которую защищает брошюра, читатель может найти во вновь написанном предисловии к 1 части «Умственного рабочего».

Дополнить в надлежащей степени первые главы брошюры, заключающие критику экономической доктрины научных социалистов, представляется делом очень сложным: для этого требовалось бы, собственно говоря, заново переработать эту часть сочинения, чтобы придать как критике, так и критикуемой доктрине более общее, более популярное изложение. В момент составления брошюры эта популяризация не представлялась столь необходимой. Тогда было проще всего, приняв во внимание обширную разработку Марксовой доктрины, именно II тома «Капитала», которую дал легальный марксизм, приурочить собственное исследование к тем экономическим темам, которые сделались широко доступными благодаря горячей полемике, сначала между народниками и марксистами, а впоследствии между ревизионистами и ортодоксами. В настоящее же время, когда разработка марксистами их экономической теории прекращена, и позабыта недавняя полемика по этому вопросу, наша брошюра оказывается недостаточно общедоступной и популярной. Но для читателей, знающих поближе экономическую доктрину Маркса и ее значение для современного социализма, вся брошюра представляет в данный момент тот же интерес, что и пять лет тому назад, когда она была написана.

 


 

ПРЕДИСЛОВИЕ К ПЕРВОМУ ИЗДАНИЮ

Эволюция социалдемократии за последний год дала два крупных факта: завоевание соцдемократией министерского кресла во Франции и окончательное решение «бернштейниады» в Германии.

Первый из этих фактов показывает, что общественная сила, обещавшая недавно немедленно упразднить классовый строй, допускается к управлению в этом строе для укрепления господства над эксплуатируемыми массами.

Некоторые из французских социалистов протестовали против участия Мильерана в «буржуазном правительстве». Но как бы нарочно, для обнаружения беспочвенности - с социалдемократической точки зрения - их протеста, история выбрала оппортунистический шаг Мильерана непосредственным поводом для объединения, почувствовавших только теперь свое единство, различных социалдемократических фракций. Впрочем, протест производился не столько против «участия в буржуазном правительстве», сколько против «состава министерства», вынуждавшего «товарища» сесть рядом с усмирителем коммуны. Но в последнем обстоятельстве заключается известный фатализм, помрачающий социалдемо-кратическое счастье, фатализм, с которым она должна примириться: ее допускают к управлению только при соблюдении одного строго определенного условия: ни один орган гнета и насилия не должен быть этим допущением ослаблен: наоборот, социалдемократия должна войти в эти органы для того, чтобы этим укрепить их существование. И в данном случае социалдемократия раньше или позже придет к заключению, что в конце концов нет ничего особенно предосудительного в совместном сотрудничестве Мильерана с Галлифе. Ведь и «коммунары», по убеждению некоторых немецких марксистов (Фольмар), ...«лучше сделали бы, если бы пошли спать, вместо того, чтобы драться на баррикадах». Поскольку, значит, безрассудны были коммунары, постольку, вероятно .была разумна «политика» Галлифе, сдерживавшая мощной рукой «безрассудства коммуны», вызвавшие напрасное пролитие стольких потоков крови.

Бернштейн, провозглашая преступность всякой попытки восстания против «воли народа» в западно-европейских демократиях, проклиная всех «кровожадных» бланкистов-революционеров, признавая таким бланкистом и Маркса в эпоху составления «Коммунистического Манифеста» и самым внушительным образом обещая буржуазии очистить Маркса-ученого от противоречащих его науке агитаторских идей и фраз, — пускает, очевидно, в ход самые радикальные средства приумножения социалдемократических министерских портфелей., Два основных момента пролетарской мысли: экономическое учение об эксплуатации и пролетарский материализм, — отвергаются Бернштейном окончательно, путем низведения значения трудовой теории стоимости до уровня всякой другой экономической теории, напр. теории редкости, и превращения «экономического материализма» в «эклектическую», по выражению Плеханова, «сортучку материализма с идеализмом». Социалдемократия, уверявшая, что оба эти момента пролетарского сознания могут быть выражены только учением Маркса и могут быть удержаны только сохранением каждой буквы этого учения; социалдемократия, оставляющая Бернштейна (с его многочисленными учениками) и на будущее время своим признанным теоретиком и законным душеприказчиком Маркса и Энгельса, этим самым свидетельствует, что своею ортодоксией она лишь доводит упомянутые два момента до их упразднения.

Бернштейн родился не вне социалдемократии, а под «безошибочным» знаменем научного социализма. Гановерский партейтаг признал появление Бернштейновых «Предпосылок социализма» явлением вполне нормальным для партийной литературы, а толкование научного социализма, предложенное им и дошедшее до отрицания двух основных моментов пролетарской мысли, - толкованием возможным. Сам Бернштейн признал социалистическое знамя научного социализма довольно широким для того, чтобы под ним укрылись все его современные ученики, а они одновременно ученики Шульце-Геверницов, и даже Адлеров, т. е. заведомых «пожирателей социализма».

Пересмотру таким образом подлежат все основы научного социализма, вплоть до выставленной им «конечной цели».

Указать ту общественную силу, которая в лице социалдемократи-ческого поссибилизма пользуется рабочим классом, как средством для достижения своего участия в управлении буржуазным строем, т. е. в господстве над эксплуатируемыми массами; показать почему и каким образом эта сила могла беспечно развиваться под крыльями «научного социализма» и насколько социал-демократическая «конечная цель» установлена сообразно ее интересам, — такова задача этого второго нашего письма об «умственном рабочем».

Восточная Сибирь, 1900 год.

 


 

Глава 1. ЧЕГО ТРЕБУЕТ ДЛЯ РАБОЧИХ ЭКОНОМИЧЕСКАЯ ДОКТРИНА МАРКСА

После выхода в свет 1-го тома «Капитала», Родбертус написал о нем между прочим следующее:

«...В моем 3-м социальном письме я показал, в сущности, так же, как и Маркс, откуда происходит "прибавочная стоимость капиталиста" Но Маркс "не указывает,... что рабочий никогда не может сделаться собственником своего продукта, а только может иметь право получать в форме дохода часть своей стоимости" "В общем, Марксова книга не есть исследование о капитале, а полемика против современной формы капитала, которую он смешивает с самим понятием капитала; отсюда и проистекают его ошибки" Он "сильно... заблуждается,... когда считает аномалией тот социальный факт, что рабочий получает не всю стоимость своего продукта, между тем, как это есть нормальное состояние всякого общества"». (В предисловии издателя «4-го социального письма к Кирхману».).

В вышеприведенных замечаниях Родбертус затронул самый существенный для него пункт. Но в то же время этот пункт самый важный для пролетария. Если Родбертус, защитник привилегированного общества вообще и немецких прогрессивных аграриев в частности, в высшей степени чувствителен к существованию прибавочного труда, то пролетарий не менее его заинтересован в прямо противоположном.

Если первый недоволен туманным решением этого вопроса и желает поставить дело начистоту, то второй тем менее может довольствоваться неопределенным ответом.

Какой же ответ дает на данный вопрос учение Маркса?

Прямого заявления о том, что человеческое общество может обойтись без существования прибавочного труда, Родбертус не мог бы указать в обсуждаемом им первом томе «Капитала». Если мы станем искать такого прямого заявления в других сочинениях основателей научного социализма, Маркса и Энгельса, то найдем лишь одни неясные намеки на этот счет. Так в Анти-Дюринге Энгельс, утверждая, что плоды труда, получаемые от высококвалифицированной рабочей силы, будут принадлежать не индивидууму, а обществу, воспитавшему его, добавляет: «Отсюда, между прочим, следует, что излюбленное притязание рабочего на «полную выручку труда» представляет собою кой-какие трудности» (стр. 234, изд. 94 г.). В той же книге автор разъясняет Дюрингу, что неклассовое общество, вырвав из рук капиталистов их функцию «аккумуляции», не может, однако, под угрозой застоя, упразднить ее (стр. 338).

В 3-м томе «Капитала» читаем: «Прибавочный труд вообще, как труд, превышающий данное количество потребностей, должен быть всегда. Но в капиталистическом или рабовладельческом и т. п. хозяйствах он имеет антагонистическую форму и дополняется бездеятельностью, праздностью известной части общества» (стр. 677).

В приведенных фразах, с одной стороны, нет очевидно и следа того, в чем уличает Родбертус Маркса; напротив, они скорее заключают идеи, против которых вряд ли мог бы что-либо возразить Родбертус, основной тезис которого заключается — в невозможности перехода в руки рабочего всей стоимости их продукта. С другой стороны, эти фразы не могут, конечно, составлять ответа на поставленный глубокий вопрос, ибо он представляет собою столь кардинальный пункт, что ответ на него дается экономистом не в форме фраз, уверений и обещаний на счет того, что будет и что должно быть; он отвечает на него всем своим учением. Доктрина Маркса несомненно представляет из себя такой ответ.

Но Родбертус, обеспокоенный самим «полемическим» тоном 1-го тома «Капитала» и деятельностью Маркса в Интернационале, со стороны которого он боялся нападения на «национальный капитал» («само понятие капитала») и национальный доход, не был уже в состоянии спокойно разглядеть за «полемикой против современной формы капитала» тех абстрактных основ доктрины, которые могли бы его успокоить: перед ним еще не раскрылась эволюция марксизма, те стороны его, за которые, как за гарантии мирного эволюционного развития, столь сильно в настоящее время обожают марксизм различные Зомбарты.

Ответ на основной тезис Родбертуса нужно искать не только в той части «Капитала», где, казалось бы, можно найти на него прямой ответ; не только в части, раскрывающей и исследующей эксплуатацию рабочего в современном строе (мы видели, что, сосредоточив здесь все свое внимание, Родбертус прочитал у Маркса то, чего у него нет), но и в той части, где рассматриваются столь абстрактные, и с виду не связанные с данным вопросом, понятия, как общественный продукт и общественный доход, условия человеческого труда вообще, двойственный характер труда и т. д.; или, выражаясь языком новейших критических марксистов, не только в социологической стороне Марксова учения, но и в чисто экономической; не только там, где он выступает, как изобличитель и критик капиталистического строя, но и там, где он выступает, как ученый, вводящий лад и порядок в «чистую науку», политическую экономию, куда предыдущие экономисты «внесли такую путаницу понятий».

Если бы Родбертус мог предугадать дальнейшую эволюцию марксизма; если бы ему были известны следующие томы «Капитала», заключающие уже не только чистую «полемику», но и настоящее «исследование» о капитале, в особенности П-й том, заключающий, по мнению Бернштейна, «наиболее зрелые плоды Марксова творчества», он не счел бы нужным сделать Марксу вышеприведенных резких возражений; наоборот, как будет показано дальше, он увидел бы в основах Марксова учения достаточное обеспечение для своего коренного постулата о невозможности перехода в руки рабочего всей стоимости продукта.

Эволюция соц.-дем.-ии показала, что можно призывать рабочих на борьбу против грабителей капиталистов и в то же время убеждать их в том, что в их интересах оставлять пока при жизни капиталистический строй, «отклонять окончательное столкновение», как говорит Каутский. Вся политика современной соц.-дем.-ии сводится к тому основному принципу, по которому пролетариат обязан, вследствие измены буржуазии делу свободы, взять это дело на себя, завоевать во что бы то ни стало демократию, хотя он и знает, что именно в демократии проявляется вполне весь классовый антагонизм и вся, в полном ее объеме, сила буржуазии. Можно организовать против капиталистов «рабочие батальоны» и одновременно проповедывать им «борьбу на жизнь и смерть» за новую политическую форму буржуазного господства, напр., за независимость польского буржуазного государства, как это делает П. П. С, или за конституционный строй, за полное, при его посредстве, господство буржуазии в России, как проповедует Р. С. П. Одним словом, соц.-дем.-ия повсюду проявляет это двойственное отношение к «горсти эксплуататоров», немедленной гибели которых она как будто жаждет, с одной стороны, и с другой — ко всему современному классовому строю, падение которого она откладывает до бесконечности, так что у нее являются возможными в будущем такие модификации этого классового строя, за которые стоит идти в «борьбу на жизнь и смерть». Спрашивается, не проявляется ли это двоякое отношение в самой теоретической основе соц.-дем.-ии, в доктрине научного социализма, в экономическом учении Маркса?

*

Эксплуатацию рабочего класса в современном обществе Маркс раскрывает в пределах отдельного капиталистического предприятия. Это, так сказать, ревизия счетов капиталиста, определение той суммы неоплаченного труда — прибавочной стоимости, которая получается, если из суммы, вырученной капиталистом от продажи товаров, вычесть ту сумму, которую он затратил на приобретение «объективных и субъективных факторов производства». В этих то пределах, в сфере отдельного капиталистического предприятия, а не в сфере всего капиталистического производства Маркс устанавливает все экономические понятия и категории, необходимые для его учения, и затем, когда это нужно, целиком переносит их на общественное хозяйство. Таким образом, именно при ревизии счетов отдельного капиталиста, взимание всей стоимости, созданной рабочим сверхстоимости необходимых для него средств существования, называет категорически эксплуатацией. Уничтожение эксплуатации выводит, повидимому, отсюда Родбертус, означает переход всей стоимости продукта в руки рабочего. Но Родбертус забывает, при этом, об очень существенной «поправке», вносимой Марксом, указанием на историческую роль капиталистического накопления. Указанная эксплуатация, конечно, грабеж чужого труда, но грабеж, создающий в конце концов такие прекрасные и полезные вещи, как чудеса современной промышленности; грабеж, благодаря которому современный способ производства является «машиной для развития производительных сил человечества», создавая «предпосылку» для будущего неклассового строя.

Рабочий день разделяется только на две части: необходимый труд, возобновляющий необходимые для рабочего средства существования, и прибавочный, создающий доход капиталиста. Известна резкая нападка Маркса на Сеньера, старавшегося показать, что большую часть рабочего дня рабочий употребляет на воспроизводство стоимости потраченных в производстве орудий... Развитие техники, удешевляя рабочую силу, увеличивает все больше прибавочную стоимость... При определении нормы эксплуатации постоянный капитал нужно приравнять нулю. Этот прием опять несколько смущает Родбертуса, дрожащего за существование своего излюбленного «национального капитала». Но он дрожит напрасно. Приравнение к нулю постоянного капитала в расчетах капиталиста не значит уничтожение «самого понятия» общественного капитала. Рабочий другою стороною своего труда, его характером «полезности» сохраняет стоимость капитала, переносит ее на продукт.

Итак, в пределах отдельного капиталистического предприятия рабочий день индивидуального рабочего состоит только из двух частей: из необходимого труда, постоянно уменьшающегося (стоимость рабочей силы) и из прибавочного (неоплаченного) труда, постоянно растущего с ростом производительности человеческого труда, или, употребляя старые термины политической экономии, из «дохода» рабочего - доли уменьшающейся, и из дохода эксплуататора - доли растущей.

Как же обстоит дело с эксплуатацией и с нормой эксплуатации рабочего класса во всем капиталистическом производстве? Делится ли и там общественный рабочий день, а значит и весь общественный труд создающий стоимость, только на такие же две части? Специального отдела, посвященного рассмотрению этого вопроса, в «Капитале» нет. Указав эксплуатацию в пределах отдельного предприятия, Маркс не считает нужным представлять ее образ и анализ при рассмотрении всего общественного производства. Если в последующих томах «Капитала» он рассматривает капиталистическое производство в его целом, то это производится уже с чисто «экономической, а не социологической» точки зрения, для целей «истинно — строго научных». Так в Ш-м томе исследуется движение всего общественного продукта при помощи всех категорий, полученных при анализе индивидуального хозяйства и просто переносимых на общественное: изучается соотношение и распределение «общественного постоянного капитала», «общественного переменного капитала», «общественной прибавочной стоимости», причем анализ прибавочной стоимости и эксплуатации считается давно законченным. Эту часть «Капитала» особенно ценят русские ученики Маркса (по какой причине, будет видно из дальнейшего), как анализ «реализации продукта в капиталистическом хозяйстве», «распределения капиталистического производства, как теорию «внутреннего рынка для капитализма». Они популяризовали эту часть «Капитала» во множестве журнальных статей, монографий и книг. Но мы рассмотрим этот отдел, наблюдая, какое положение и соотношение занимает в Марксовом обзоре всего производства общественная прибавочная стоимость; и тогда двоякое отношение соц.-дем.-ии к «горсти капиталистов» и к классовому строю, составляющее ее сущность, проявится перед нами в доктрине Маркса самым наглядным образом.

При изучении «отвлеченного», «чисто научного» вопроса политической экономии «об общественном продукте и общественном доходе» нужно — говорит Маркс, — прежде всего разделить все общественное производство на два подразделения: I —производство средств производства и II — производство средств потребления. В каждом из этих двух подразделений имеются те же элементы, что и в индивидуальном хозяйстве: постоянный капитал (с), переменный капитал (г), прибавочная стоимость (т). Валовой годичный продукт каждого подразделения распадается, следовательно, как и стоимость каждого единичного товара, на c + r + m (Кап. II, 298).

Затем следует у Маркса очень интересная для нас оговорка, напоминающая, что дело идет именно об общественном, а не индивидуальном производстве.

«Только часть стоимости приложенного капитала потребляется вполне. Другая часть основного капитала — машины, постройки и пр. — продолжаает существовать и действовать по-прежнему... Этой части стоимости основного капитала для нас не существует, если отвлечься от того способа исследования, который был употребляем... при изучении стоимости продукта единичного капитал а... Там вы видели, что стоимость сношенной части капитала переносится на товарный продук т... все равно, возмещается ли, или не возмещается часть этого основного капитала, в продолжение этого времени, натурою из этой перешедшей стоимости. Теперь же, при изучении общественного валового продукта и его стоимости, мы принуждены, по крайней мере на время, оставить в стороне ту часть стоимости основного капитала, которая, снашиваясь в продолжение года, переходит на годичный продукт, если только этот основной капитал не замещается вновь натурою в продолжение года» (там же).

Приняв затем, что «от прошлого имеется 6000 единиц стоимости общественного постоянного капитала», из которых 4000 предназначены для I подразделения, а 2000 для II; предположив, что во всем общественном производстве отношения переменного капитала к постоянному = 1/4, а норма эксплуатации = 100%, Маркс обнимает все общественное производство в следующую схему, выражающую простое воспроизводство:

«Подведя итог всему годовому товарному продукту:

I 4000с + 1000 г + 1000т = 6000 средств производства

II 2000с + 500г + 500т = 3000 предметов потребления -получим валовую стоимость = 9000, откуда, согласно предположению, исключен основной капитал, продолжающий действовать в своем натуральном виде», (там же).

Из приведенной схемы Маркс делает следующий вывод по интересующему нас вопросу о размерах отнимаемой у рабочего доли произведенного им продукта: из полученной, в результате всего годового труда, суммы =9000, только 3000 произведены в текущем году (1000rl + 1000ml + 500г II + 500mII). Заключающаяся в стоимости всего годичного продукта сумма 6000 произведена в прошлом году и перенесена лишь «полезным человеческим трудом» на продукт настоящего года. Так как в текущем году произведено только 3000, т о и предметов дохода, предметов потребления имеется только на сумму = 3000. Из них у создавшего их рабочего отнимается половина и вручается в виде прибавочной стоимости капиталистам, как их доход; другая половина составляет стоимость необходимых средств существования рабочих, «доход рабочих». Остальная сумма стоимости годичного продукта в 6000 имеется в виде средств производства: она не может войти ни в чье личное потребление; ей предназначено играть в следующем году роль постоянного общественного капитала.

С первого взгляда все остается в полном порядке. Доктрина Маркса, хотя ей и пришлось «отвлечься от метода исследования, примененного при анализе индивидуального хозяйства», не проявила в сфере общественного производства никаких пробелов, не потребовала никаких дополнений. Но главное, полученный вывод, повидимому, удовлетворяет и пролетария и... Родбертуса. Для первого — его «пролетарское учение» не скрывает, так же, как и раньше, при расчетах с отдельным капиталистом, что значительная сумма, примерно целая половина произведенного рабочим продукта, отнимается у него эксплуататором. Для второго — исчез всякий резон опасаться за существование «национального» «естественного капитала», ибо этот последний, величиною в 2/3 годичного продукта, представляется, по учению Маркса, в такой неприкосновенной форме (машины, фабрики и вообще орудия труда), что лишь сумасшедшие могли бы вздумать потребить его лично.

К сожалению, условия разбираемой «экономической проблемы», те условия, о которых упоминает сам Маркс в вышеприведенном замечании, не позволяют никоим образом сделать этот утешительный и удовлетворяющий всех вывод. Дело идет об общественном производстве. Если для отдельного капиталистического предприятия безразличен весь процесс создавания тех орудий труда, которые оно потребляет, ибо находит таковые готовыми на рынке, то для всего капиталистического производства, очевидно, не найдется благодетельный производитель и продавец нужных ему орудий труда. Поэтому не надо забывать, говорится в вышеприведенном замечании Маркса, что вся взятая в расчет сумма постоянного капитала возмещается натурою в течение того же года. И, несмотря на это, вся реальность процесса «возмещения натурою» в капиталистическом хозяйстве средств производства исчезает из мысли Маркса; исчезает до такой степени, что он самым категорическим образом заявляет нам: от процесса «возмещения натурою» потраченных в текущем году орудий труда на сумму в 6000 не получается ни малейшей доли стоимости, произведенной в настоящем году, ибо в этом году произведено стоимости только на 3000.

Чем объяснить это странное «противоречие»? Недосмотр ли это? Можно ли говорить о недосмотре у такого «экономического гения», как Маркс? Конечно, нет. Учение Маркса о «мертвом труде», о «двойственном характере живого труда» оказывает такую неоценимую услугу, что при свете ее большая часть реальной затраты труда рабочего класса оказывается не существующей и сходит со счетов.

Согласно Марксовой доктрине, «прошлый труд» обладает таинственным свойством, благодаря которому он, когда его «охватит пламя живого труда», переносит на продукт этого труда всю свою кристаллизованную в нем стоимость без специальной затраты для этого труда; соответственно с этим живой труд, работающий с помощью орудий, представляет двойственный характер: одной своей стороной он создает «новую» стоимость, другой он сохраняет стоимость «мертвого труда», в данном случае на сумму в 6000. Лишь только «пламя живого труда», по стоимости не превышающего 3000, «охватит», полученный по наследству, «мертвый труд», это столь небольшое «пламя» не только создает свое вещественное выражение в виде предметов потребления на сумму в 3000, но и «возмещает» стоимость 6000 в натуральном ее виде. Прибавлено «живого труда» лишь 3000, «траты человеческих мышц, нервов и т. д. — 3000», а получилось стоимости 9000. Разве это не чудо? Теория «мертвого труда» обладает, очевидно, присущим ей свойством, довольно бесцеремонно обращаться с живым трудом. Как просто, естественно исчезла вся реальность процесса «возмещения натурою» в капиталистическом хозяйстве потребленных средств производства. Тот постоянно происходящий процесс, который предоставляет рабочему лишь долю стоимости произведенного им продукта для поддержания его рабочей силы, а всю остальную известными путями переводит в карманы счастливых мира сего, как будто совсем не существует при образовании большей части общественного продукта (6000 единиц стоимости постоянного общественного капитала).

Неотъемлемость стоимости у продуктов «прошлого труда» не есть, конечно, явление вечное. И теория, усматривающая лишь нечто таинственное в процессе «перехода», «возмещения», «сохранения» стоимости «мертвого труда» в продукте живого труда и видящая в этой таинственности лишь непосредственный результат якобы общечеловеческих условий труда, не есть вечная истина. Таинственность этого процесса слишком достаточно объясняется «преходящими имущественными отношениями» современного классового мира, которые неизбежно должны создавать у владеющего человеческим богатством меньшинства стремление «сохранить» в общей сумме продуктов труда ту сумму стоимости, которая была бы предназначена для «возмещения» стоимости имеющегося в их руках «мертвого труда».

Это стремление, этот классовый интерес столь же неизбежно должен создавать экономические теории, которые учили бы нас о том, что большая часть стоимости продукта, полученного годичным трудом, не создана в текущем году, а «сохранена» лишь от прошлого труда, без особой для этого «затраты человеческих мышц, нервов и т. д.». Поэтому марксист, даже наиболее радостно — по прочтении книги Бернштейна - настроенный по поводу того, что рабочие всегда будут предъявлять лишь умеренные, «разумные» и удобоисполнимые требования, должен быть приготовлен к тому, что пролетарий, вопреки Марксу и в борьбе с его «учениками», заявит, наконец, что он затрачивает «мышцы, нервы и т. д.» на сумму всей стоимости продукта, а не лишь части его. Но чем же поможет ему это его познание, спросит читатель, раз неоспорим тот факт, что большая часть произведенного продукта имеется в форме, не подлежащих личному потреблению, орудий труда? Чем поможет пролетарию познание того, что стоимость этих орудий производства произведена обыкновенною затратой его труда, если натуральная их форма не позволяет предъявлять требований на личное потребление всей их стоимости? Читатель напоминает нам о другой истине «новейшей» политической экономии, неразрывной с предыдущей и легшей в основу Марксовой схемы общественного производства; о той истине, которая озарила своим светом политическую экономию и сразу удалила из этой науки всю «путаницу, унаследованную от Адама Смита»; о той истине, по которой стоимость общественного продукта далеко превосходит стоимость «общественного труда».

Пролетарий, познавший, что большая часть стоимости годичного продукта (6000) не лишь «сохранена» им, без всякой с его стороны затраты труда, а создана в текущем году, как и остальные 3000, самой обыкновенной тратой его рабочей силы, выиграет уже в том отношении, что разбираемая новая истина предстанет перед ним в настоящем своем виде. Сведя обе вышеприведенные схемы Маркса в одну и выразив категории «постоянного общественного капитала», «переменного общественного капитала» и «общественной прибавочной стоимости» в долях годового рабочего дня всего рабочего класса, который равен по стоимости 9000,равен стоимости общественного годичного продукта, мы получим:

2/3 (с)+ 1/6 (г)+ 1/6 (т) = 1

Как ни неприятно, а полученную схему нельзя иначе прочесть, как только следующим образом: рабочий (речь идет о всем рабочем классе) в большую часть, а именно в течение 2/3 своего рабочего времени, воспроизводит лишь те орудия труда, которыми работает; в следующей затем l/б этого времени воспроизводит необходимые для себя средства существования и только в «последнюю» l/б своего рабочего дня он производит прибавочную стоимость. Не правда ли, наша истина представляется в очень интересном и немножко знакомом виде? Маркс, раскрывающий в «научных исчислениях» Сеньера простой обман оплаченного слуги английских фабрикантов, при обзоре всего общественного производства, сам толкает нас в объятия Сеньеровой истины. Неудивительно, что современные русские «ученики» Маркса находят каждый день друг у друга мысли Сеньера и экономистов, «погруженных в товарный фетишизм», как напр. Богданов у Туган-Барановского, Филиппов у Нежданова, Скворцов у Ильина.

Подобно тому, как за научными исчислениями Сеньера скрывалась забота о кошельке фабрикантов, так и за истиной «новейшей» политической экономии скрывается забота о чьем-то доходе. Доктрина Маркса об автоматическом производстве стоимости «общественного» постоянного капитала, прикрывшая от нескромных взоров искусным покрывалом всю сумму человеческого труда, потраченного на это воспроизводство, тем же покрывалом заслонила от глаз пролетария произведенную, вследствие этого затраченного т р у -д а, сумму предметов потребления, «общественного дохода».

В начале промышленного года имелось «мертвого труда» на сумму в 6000, в виде орудий труда. Все эти орудия потрачены в процессе производства текущего года; они сношены, уничтожены; от натурального вида этих — прошлогодней выделки — орудий не осталось ни следа. Так как никогда еще люди не затевали производства орудий труда, которые бы в конце концов не создавали известного предмета, удовлетворяющего потребности человеческой личности (и никогда, конечно, такой остроумной выдумки затевать не станут); так как, значит, вся сумма труда, потраченного на создание потребленных в производстве орудий, имеется в сумме стоимости приготовленных с их помощью предметов потребления, то, коль скоро в схеме Маркса потрачено 6000 единиц стоимости средств производства, то вся эта сумма входит в состав стоимости имеющихся предметов потребления, т. е. «общественного дохода» имеется на сумму не в 3000 (сколько затрачено на окончательную отделку), а в 9000. Затрачено труда в данном году 9000 и на такую же сумму создано предметов личного потребления.

Вышеполученная нами схема выражает не только доли общественного рабочего времени, выпадающие на различные марксистские категории, но и статьи общественного потребительного фонда, приравненного единице:

2/3 (с) + 1/6 (г) + 1/6 (m) = 1

Эта схема дает нам окончательный ответ на проблему, затронутую Родбертусом, по поводу 1-го тома «Капитала». Та доля богатства, которую капиталисты отнимают у рабочего (m - прибавочная стоимость), составляет лишь l/6 всего общественного богатства, всего общественного фонда. Только на эту l/6 заявляет от имени рабочих претензию «социалдемократическая» доктрина Маркса. Только на эту 1/6 производит нападение на капиталистов в пользу рабочих марксизм. Родбертус может окончательно успокоиться: говоря его словами, у Маркса дело не в том, что рабочий получает не все что создает, а в том, что он получает слишком мало. Дело идет об уступке рабочему классу.

Только потребление l/6 общественного дохода признается марксизмом потреблением паразитным. Большая часть богатства, 2/3, поглощающая с прогрессом техники весь рост производительности труда, обособлена, как содержание специального привилегированного потребителя. Дальнейшее исследование покажет, что этим потребителем является образованное общество. Доктрина Маркса, указывающая на неизбежность упразднения «уполномоченных буржуазного общества», класса капиталистов, т. е. на упразднение права получать доход в силу только частного владения средствами производства, не затрагивает того владения, которое находится в руках буржуазного образованного общества, т. е. его владения всей цивилизацией, всеми человеческими знаниями.

С Марксовой доктриной вполне совместима вся перспектива государственного социализма. Весь доход, который получает в настоящее время образованное общество, в качестве армии умственных рабочих, есть неотъемлемая его собственность.

Эту свою собственность, в случае упразднения «уполномоченных», оно все-таки передает только своему потомству, удерживая в полной силе права наследственной собственности, оставляя, таким образом, при жизни классовое господство — государство. Права собственности на средства производства переходят в руки государства. Последнее, под видом «возмещения» все более растущего «общественного постоянного капитала», отнимает у рабочего класса все плоды развития производительности труда и вручает их всем чинам армии «умственных рабочих» в виде вознаграждения за их «особенные таланты и способности».

 


 

Глава II. УЧЕНИЕ РОДБЕРТУСА О НАЦИОНАЛЬНОМ КАПИТАЛЕ

В то время, когда Маркс был еше радикалом и издателем «Рейнской газеты», в 42 г., Родбертус издал небольшую, но очень содержательную книжечку: «К пониманию наших экономических отношений». Сравнение экономической теории, изложенной в ней, с теорией Маркса очень поучительно. В высшей степени характерно уже само предисловие.

Предлагаемое сочинение, говорится там, «имеет целью содействовать исцелению современного хозяйственного строя от его болезней пауперизма и кризисов». Заключающиеся в нем планы, которые, как ниже увидит читатель, говорят об «общественном ассоциационном хозяйстве», без «денежного обмена», «без частной собственности на землю и капитал», «решительно отвергают ...мысль о возвращении к средним векам», а равно и «головоломные скачки» в «несвязанные с современным строем... общественные состояния». Эти планы «принимают современный строй, как неизбежную исторически данную предпосылку,1 и так мало затрагивают собственность на землю и капитал, что дают ей скорее новую опору, именно тем, что делают ее менее угнетающей».

1 Не мешает отметить мимоходом тот факт, что два элемента: русский народнический, старомарксистский субъективизм («исцеление строя») и неомарксистский объективизм («неизбежная предпосылка» ирешительное отрицание планов о возвращении к прошлому), между которыми, по уверениям «настоящих» марксистов, лежит целая пропасть, как между буржуазной и пролетарской идеологиями, прекраснейшим образом соединяются Родбертусом на одной и той же странице.


Перед нами сразу выдвигается основной вопрос: Можно ли частную собственность на землю и капитал упразднить таким образом, чтобы это упразднение дало лишь «новую опору» собственности на землю и капитал? Если марксист скажет, что это лишь парадоксальное представление и химерическая затея, то Родбертус приведет в свое оправдание не какие-либо теоретические соображения, а факты, факты, доказывающие, что представление, с виду парадоксальное, вполне осуществимо, а химерическая затея очень реальна. Эти факты — практика государственного социализма, доказавшая, что устранением частного капитала из многих отраслей хозяйственной жизни создано не что иное, как именно «новая опора» капиталу.

Не мешает поэтому взглянуть и на теорию Родбертуса:

«Должно отличать, читаем выше в упомянутой книжке, капитал в тесном или собственном смысле от капитала в широком смысле или предпринимательского фонда. Первый обнимает собою действительный запас орудий и материалов, второй - весь фонд, нужный, по современным условиям разделения труда, для ведения предприятия». (Эти две категории Родбертуса сводятся, очевидно, к Марксовым категориям постоянного капитала — с и затрачиваемого капитала — с + г). «Постоянный капитал в собственном смысле, говорит далее Родбертус, следует из самой природой вещей; понятие капитала в широком смысле следует из случайных условий исторического строя и есть лишь преходящая форма капитала в противоположность чистой сущности капитала».

Родбертус нападает на вульгарных экономистов за то, что они считают ненарушимым весь капитал в широком смысле и потому полагают невозможным увеличение фонда заработной платы «за пределами капитала», «не подрывая в корне всего национального производства и всего национального благосостояния». Между тем, если вникнуть в то, что ненарушимым должен оставаться лишь капитал в собственном смысле (Марксов общественный постоянный капитал), а фонд заработной платы (Марксов общественный переменный капитал) должен быть причислен не к национальному капиталу, а к национальному доходу, то очевидно, что фонд заработной платы может быть увеличен на счет ренты или, иначе, на счет предпринимательского фонда; может быть увеличен даже до полного исчезновения последнего «без нарушения капитала» (конечно «чистого понятия капитала») и «не подрывая в корне национального производства и всего национального благосостояния». В последнем случае, по перенесении собственности на землю и капитал в руки государства, исчезает капитал в широком смысле, т. е. предпринимательский фонд, а вместе с ним исчезает и возможность взимания дохода в силу частного владения капиталом, в виде прибыли, исчезают, конечно, и деньги, и несмотря на это, «остается неприкосновенным национальный капитал, вечный капитал, "чистая" его "сущность"».

Если марксист, в ответ на вышеприведенное, повторит за Энгельсом, что все рассуждения Родбертуса о фонде заработной платы и о том, берется ли он из капитала, или нет, ничего больше не представляют собою, как пустую схоластику; если он, со свойственною марксизму самоуверенностью, скажет, что мечтания о ненарушимости капитала при упразднении частного капитала, не более как утопические бредни, то мы, с своей стороны, заметим пока лишь следующее: если бы Родбертус имел возможность взглянуть на рассмотренные нами в предыдущей главе схемы Маркса, он несомненно нашел бы в них довод в пользу вечности своего капитала. Переменный общественный капитал, фонд заработной платы, равный в настоящее время, при существовании класса капиталистов, 1500, — с упразднением уполномоченных, т.е. с упразднением товарного производства, возрастет до высоты 3000, т.е. поглотит всю «национальную прибавочную стоимость»; тем не менее остается неприкосновенной стоимость в 6000, в виде орудий и «материалов», а, стало быть, в виде Родбертусова капитала в «собственном смысле», «чистой сущности капитала», независимой от «преходящих исторических условий».

Марксисты-ортодоксы, конечно, не считаются с тем фактом, что Маркс никогда даже и не подумал о том, чтобы свести счеты с Родбертусом; что он никогда не давал прямого ответа на то, относится ли он отрицательно или нет к вечности национального капитала, проповедуемой Родбертусом. Поэтому его ортодоксальные ученики (Ильин) выставляют «общественный постоянный капитал» Маркса в качестве какого-то пролетарского амулета, даже не подозревая, что это амулет Родбtртусова государственного социализма; даже не замечая того, что заучивая и популяризируя И-й том «Капитала», они лишь принимают и пропагандируют следующую истину Родбертуса:

«Капитал сам по себе, национальный капитал, имеет абсолютное значение, которое он заимствует из самой природы и процесса производства. Пока само национальное производство не прекращается, всегда будут необходимы и будут существовать материалы и орудия; всегда национальный продукт будет делиться на готовые предметы дохода и на предметы, долженствующие служить дальнейшему производству» («4-ое социальное письмо», стр. 314).

Родбертус отстаивает вечность национального капитала по очень понятным соображениям, которые он и высказывает зачастую довольно откровенно, ибо пишет он свою книгу не для подозрительного пролетария, а для благородного ученого мира. Прибыль может существовать лишь при том условии, если произведенный продукт не переходит целиком в руки непосредственного производителя. Раз капитал вечен, т. е. раз стоимость произведенного продукта не может быть никоим образом распределена целиком между производителями и определенная доля ее неприкосновенна, как возмещение национального капитала, то этого вполне достаточно для обеспечения прибыли. С другой стороны, план общественного производства, предлагаемый Родбертусом «для исцеления современности от ее бедствий», обещает каждому такую долю, какую он вносит в производство своим трудом. Перед Родбертусом является задача найти формулу трудовой стоимости, на основании которой было бы возможно и возмещение вечного капитала, без которого производство обойтись не может, и, вместе с тем, вручение каждому столько стоимости, сколько он создал.

Родбертусова формула трудовой стоимости следующая: стоимость всякого товара, как и всего общественного продукта = m + (п : о), т. е. она равна количеству труда, непосредственно затраченного на окончательную отделку данного блага (т) + количеству прошлого труда, заключающегося в доле потраченных на приготовление этого блага материалов и орудий (п : о), причем п есть количество труда, затраченное на создание орудия, а о число экземпляров товара, приготовленных с помощью орудия.

Эта формула трудовой стоимости есть вместе с тем и формула Маркса. Но точка зрения Родбертуса на осуществление и применение этой формулы в жизни лишь отчасти сходится с учением Маркса.

По учению Родбертуса, эта формула в современном строе осуществляется лишь в общем; что касается отдельных товаров, то их стоимость, определенная по этой формуле, никогда не совпадает с их ценою, благодаря существованию предпринимательской прибыли и управляющего ею закона равной нормы прибыли. Но когда, учит Родбертус, исчезнет предпринимательская прибыль путем уничтожения частной собственности на землю и капитал; когда стало быть, у рабочего не будут отнимать ту долю его продукта, которая отнимается теперь его хозяином, то вышеприведенная формула, к которой в настоящее время лишь тяготеют цены товаров, осуществится во всех частных случаях. Это обещание по адресу рабочего; а вот уверение и обеспечение капитала, высказанное Родбертусом в виде общей теоремы:

«Если бы стоимость отдельных благ равнялась только затратам, вычисленным исключительно по труду, то в ней, несмотря на это, заключалась бы в общем и земельная рента и рента на капитал, а также и возмещение капитала, предполагая, что производительность труда вообще достаточна для существования ренты».

Так как в предлагаемом Родбертусом коммунистическом строе «стоимость отдельных благ равняется затратам, вычисленным исключите ттьно по труду», и так как это вычисление производится по найденной Родбертусом вышеприведенной Формуле, благодаря чему в этой стоимости уже «заключается рента (прибавочная стоимость) и возмещение капитала», то с помощью вышеприведенной теоремы Родбертус вполне прозрачно заставляет заинтересованных догадаться (таких вещей открыто не говорят), что подобно тому, как частный капитал исчезает для того, чтобы создать национальный капитал, подобно этому - предпринимательская частная прибыль упраздняется для того, чтобы быть преобразованной в национальную прибыль, а не для того, чтобы исчезнуть вообще.

Послушаем, как Родбертус более детально разъясняет свое положение, что несмотря на упразднение частных предпринимателей, капитал не перестает существовать:

«Покажем распределение национального дохода и способ, каким возмещается капитал в таком строе, где нет частной собственности, приносящей ренту, а блага составляют частную собственность лишь тогда, когда они становятся доходом.

Для этого нужно представить себе разделение труда и соответственное ему установление национального капитала, исходя из современной действительности. Только на место нашего частного предпринимателя поставим в каждом хозяйстве чиновника, назначаемого обществом; представим себе далее, что, имеющаяся в каждом современном хозяйстве, часть национального капитала составляет собственность общества, а не предпринимателя» («К пониманию и т. д.», стр. 119).

В предполагаемом строе «только рабочие имеют право на участие в национальном доходе, ибо, так как земля и капитал принадлежат государству, никто ничего не может получить в силу одного своего владения... Каждый получает столько дохода, сколько он внес труда в создание национального продукта» (Стр. 123).

Между тем, как в современном строе «собственники земли и капиталисты отдают рабочим в виде заработной платы удостоверение только на часть продукта, а значит право на меньшее количество труда, чем то, которое капиталистам доставлено», — в предполагаемом строе «государство выдает рабочим удостоверение во всем доставленном ими обществу количестве труда, а значит, оно дает им право на весь их продукт» (стр.128).

Читатель непомерно удивлен. Тот же Родбертус, который так резко нападал на Маркса за установление им права за рабочим на всю стоимость продукта, — чего Маркс вовсе и не думал делать, — тот же Родбертус в своем «будущем строе» отдает рабочим весь их продукт.

Полемика Родбертуса против Маркса, выдержки из которой приведены в начале нашей первой главы, показывает самым наглядным образом, что все его вышеприведенные уверения — лишь пустые фразы, формальные заявления, ни к чему не обязывающие, реклама, с помощью которой предъявитель «будущего строя» восхваляет свой товар.

Почему же такие формальные заявления никого ни к чему не обязывают? Потому, что предварительно непоколебимо установлен «национальный капитал», как вечный институт. Это уже решает дело, достаются ли рабочему все плоды его труда или нет. Для наивных, которые этого не понимают, экономист, установивший свой вечный капитал, может расписывать какие угодно заманчивые перспективы. Все дело сводится к тому, чтобы рекламу («каждый получает столько, сколько вносит») привести в согласие с той доктриной, которая уже решила, что рабочий получит лишь часть своего продукта. Для этого доктрина одевается в научные отвлеченные понятия, не заключающие повидимому ничего касающегося тех, у кого отнимают; так что в доктрине выступают одни лишь вечные принципы общечеловеческого производства. Чем сильнее эта иллюзия, вызванная экономистом, тем он больший «экономический гений».

Доктрина Родбертуса, имеющая целью установить вечность национального капитала, есть доктрина о вечной несоизмеримости в человеческом хозяйстве общественного продукта с общественным доходом. Значит это вместе с тем и доктрина Маркса.

В самом деле, если нижеследующее место Родбертуса представить себе разросшимся в целую объемистую книгу, то получится И-й том «Капитала». Это место может служить непосредственным пояснением рассмотренных выше схем Маркса и обратно. Мы помещаем в тексте положения Родбертуса, а в примечаниях — указания на соответствующие статьи Марксовой схемы:

«Национального продукта нельзя смешивать с национальным доходом уже по их натуральному виду... Национальный продукт есть продукт рассматриваемого периода или результат всех работ, одновременно предпринятых на различных производственных ступенях.2 Напротив, масса непосредственных благ, которые приготовлены на последней производственной ступени, есть национальный доход.3 Но из этого национального дохода только наименьшая часть есть продукт рассматриваемого периода. Это лишь та часть, которую нужно рассматривать, как результат труда, предпринятого на последней ступени.4 Вся остальная часть по самому существу есть продукт предыдущих периодов или, для рассматриваемого периода, она служит капиталом.5 Национальный продукт своей большей частью становится капиталом, своею меньшею - доходом.6 Национальный доход в своей меньшей части есть продукт, в большей части он был капиталом.7 Но и стоимость национального дохода не равна стоимости национального продукта; стоимость национального продукта заключает в себе во 1-х — стоимость всего того продукта, который обрабатывается как материал для блага дохода одновременно на разных ступенях производства (стоимость, состоящая из непосредственного труда + труд, использованный в виде орудий), и во 2-х - стоимость того продукта, который должен служить для возмещения истраченных орудий».

2 Национальный продукт состоит из стоимости, полученной в первом подразделении, приготовляющем все средства производства, и равной 6000 (4000c + 1000r-f* 1000m), и из стоимости, полученной во И-м подразделении, заготовляющем предметы потребления, и равной 3000 (2000c-f 500г+500т). Национальный продукт, как результат всех общественных работ, равняется по стоимости 9000.

3 Национальным доходом нужно считать только стоимость, полученную там, где заготовляются непосредственно предметы потребления, т. е. во И-м подразделении. Национальный доход равен по стоимости только 3000.

4 Из всей стоимости дохода в 3000, — только 500г и 500т могут считаться продуктом рассматриваемого промышленного периода.

5 Часть стоимости дохода, равная 2000, получена перенесением на доход стоимости произведенных в 1-м подразделении средств производства. Эта часть стоимости — продукт предыдущих периодов, а для данного периода она служила капиталом (2000с II).

6 Из всего продукта = 9000, — 2/3 его стоимости (6000) будет капиталом и только 1/3 — доходом.

7 Из стоимости дохода = 3000, — только 1/3 продукт рассматриваемого периода (500г + 500т). Большая часть дохода, 2/3 его стоимости, служила в этом периоде капиталом (2000с).

Последнее из приведенных положений, а оно только говорит о стоимости дохода и продукта, вызывает одно лишь недоумение. Стоимость продукта, гласит оно, превышает стоимость дохода на стоимость орудий. Но ведь сама стоимость дохода заключает в себе стоимость орудий. Почему же заключающийся в доходе труд, «использованный в виде орудий», не покрывается заключенным в продукте трудом, «долженствующим служить для возмещения потраченных орудий»? Ведь согласно одновременной целесообразной работе во всех отраслях, орудия восстанавливаются как раз постольку, поскольку они снашиваются. Или существует два отличных друг от друга вида орудий, причем особенность одного из них в том и состоит, что их стоимость входит только в стоимость продукта, не входя никогда в стоимость дохода? Что же это за таинственные орудия?

Все положения Родбертуса, предшествующие последнему, говорят только о различии вещей. Если не принять этого во внимание, если вообразить, что о различии в стоимостях мы можем судить по различию в натуральном виде вещей, как это сделал Родбертус (доказательством чему служит, между прочим, введение им втихомолку в рассуждение слова «капитал»), то покажется, что последнее положение о неравенстве стоимости продукта и дохода доказано именно с помощью предшествующих ему положений. Так мы видели, что отдельные статьи Марксовых схем — в данном случае, лишь постольку различаются в числовых отношениях, поскольку они иллюстрируют различие вещей. Неудивительно, что они «поясняют» положение о неравенстве стоимости продукта и дохода. Действительно, они иллюстрируют и те два вида средств производства, различие между которыми Родбертусом не объяснено. Из всего общественного капитала стоимостью в 6000, только 2000 с 2-го подразделения входят в продукт и д о х о д, а 4000 с 1-го подразделения войдут только в стоимость продукта.

Но неужели различие в натуральном виде вещей дает хотя бы малейший довод в пользу различия и в стоимостях этих вещей? Имеет ли какой-нибудь смысл классическое: «уже по натуральному виду продукт отличается от дохода»? Это ведь невероятная нелепость, если для того, чтоб указать на различие в стоимостях холста и сюртука, сослаться на то, что уже по натуральному виду холст отличается от сюртука.

Поставивши заранее целью сохранить категории «вечного капитала», Родбертус забыл о том простом факте, что стоимость есть отвлечение от натурального вида вещей; что различие натурального вида вещей есть обыкновенный случай равенства их стоимости (ибо без этого различия получается лишь равенство арифметических, а не экономических величин); он не сообразил, что различие продукта и дохода как вещей нисколько не мешает им оставаться равными в своих стоимостях, что все его соображения, раскрывающие различие в вещах, не представляют собой никакого доказательства в пользу неравенства общественного продукта и дохода; что конструирование этого неравенства есть лишь декрет, следующий исключительно из его благочестивых пожеланий удержать на веки вечные капитал в человеческом обществе.

Указанное Родбертусом соотношение между общественным продуктом и доходом, как следующее из «природы вещей», существует одинаково как в современном строе, так и в строе без частной собственности на средства производства. И потому он победоносно восклицает:

благодаря упразднению частных предпринимателей, всякий получает столько, сколько внес, и национальный капитал ненарушим; превышение общественного продукта над доходом будет обеспечивать возмещение национального капитала.

Предположим, что Родбертусово обещание - «всякий получает столько, сколько вносит», осуществляется в действительности и, взяв это за исходную точку, посмотрим, какое будет в этом случае соотношение общественного продукта и дохода.

Стоимость создается только трудом. Общество располагает 9000 единиц труда, из которых 6000 оно прилагает к сфере приготовления всех средств производства, а остальные 3000 на «окончательную отделку» предметов дохода, на приготовление непосредственных предметов потребления. Члены общества, затратившие своего труда в сфере приготовления средств производства на сумму 6000, получают, по условию вознаграждения за труд, предметов потребления на сумму в 6000 единиц. Члены общества, приготовляющие предметы непосредственного потребления, затрачивают труда 3000 и получают из всей приготовленной ими суммы предметов потребления часть, по величине равную 3000 трудовых единиц. Сколько получено всего общественного продукта?

6000 I + 3000 II = 9000 На какую сумму выдано предметов дохода?

6000 I + 3000 II = 9000

Очевидно, что общество, желающее «отдать всякому столько, сколько он внес», должно прежде всего признать, что общественный доход по своей стоимости равен стоимости всего общественного продукта, количеству всего затрачиваемого труда. Если оно по же лает удовлетворить Родбертуса и обособить из произведенной стоимости часть, для «возмещения национального капитала», оно должно у каждого производителя отнять часть того, что он внес. И оно отнимает тогда у рабочего не средства производства, а предметы потребления, доход — для вручения его привилегированным классам: оно выделяет ренту, прибыль.

Родбертус рекомендует упразднить частный капитал для того, чтобы обеспечить вечное существование национальному капиталу. Это значит, он предполагает преобразование процесса взимания прибыли частными предпринимателями, уполномоченными буржуазного общества, — в одно вечное национальное предприятие, исполняемое непосредственно государством, которое и распределяет национальную прибыль между всеми своими составными частями, т. с. между всем господствующим и правящим образованным обществом.

Показать, что основное положение Родбертуса о неравенстве общественного продукта и дохода, служащее у него источником вечности капитала, есть неотразимая истина «чистой науки», политической экономии, такова задача II-го тома «Капитала» Маркса. Истина Родбертуса покоится уже не на его туманных образах, а на непоколебимых основах «новейшей политической экономии», которая еще вдобавок и «чисто пролетарская наука».

 


 

Глава III. МАРКСОВА ТЕОРИЯ ОБЩЕСТВЕННОГО ПОСТОЯННОГО КАПИТАЛА

Классическая политическая экономия старалась разложить весь общественный продукт на доходы: заработную плату, прибыль и земельную ренту. Она могла безопасно заниматься разрешением этой задачи, ибо установила капитал, как естественный, вечный источник прибыли. Именно Сей, более других проповедывавший вечность источника прибыли, смелее всего производил разложение общественного продукта на доходы. Маркс, вскрывая в учении о вечном источнике прибыли буржуазную проповедь, попутно и само разложение общественного продукта на доходы обозвал «буржуазной нелепостью», «буржуазным догматом» вульгарных экономистов; догматом, который просмотрел, что, как в каждом товаре, так и во всем общественном продукте, кроме доходов заключается и стоимость постоянного капитала.

Но несомненно, что «буржуазный догмат» зародился в голове Смита одновременно с идеею о том, что «труд есть единственное мерило стоимости», ибо эта последняя идея была для него просто немыслима без первого. Пока Смит не разложил своего «основного капитала» на доходы, до тех пор он и не мог открыть того закона, что всякая стоимость, а значит и стоимость «основного капитала» есть определенное количество труда. И всякий, кто принимает теорию трудовой стоимости, принимает, конечно, и «догмат». Позднейшие экономисты, сторонники трудовой теории стоимости, могли поэтому лишь видоизменять этот «догмат», но не упразднять его, ибо последнее означало бы одновременно и упразднение самой теории трудовой стоимости.

Сам Маркс признает полную применимость «буржуазного догмата», но лишь по отношению к одной части общественного продукта, и именно по отношению к той его части, которая составляет общественный доход, потребительный общественный фонд, 2-е подразделение общественного производства (см. схемы в 1-й главе).

«Хотя для капиталистов II стоимость их продукта и распадается на c + r+m, с общественной точки зрения, стоимость этого продукта может распасться т о л ь к о на г + т. Вот это то обстоятельство побудило Адама Смита утверждать, что стоимость годичного продукта распадается на г + т. Это имеет силу... только для той части годичного продукта, которая состоит из предметов потребления» (Кап., II, стр. 322).

Наш разбор имеет целью показать в данном вопросе следующее: лишь только «новейшая политическая экономия» под давлением «общественных потребностей» принуждена была отвергнуть вечность источника прибыли и напасть на капиталистов, подобно тому, как в лице физиократов она напала на феодалов; лишь только она признала капиталистов «излишними для нужд производства», она должна была, подтачивая одну формулу владения (частный капитал), тем сильнее, так или иначе, укрепить владение господствующих классов вообще. Поучая о ненужности частного капитала и всего класса капиталистов, она должна была разъяснить необходимость «для производства» обособления в общей стоимости продукта определенной, растущей вместе с прогрессом техники, суммы, которая не может подлежать потреблению и распределению в виде дохода, а должна играть роль общественного капитала. Эту необходимость доказывал Родбертус, как мы видели, вполне откровенно. Он поэтому всегда считался правоверным экономистом-ученым. Маркс именно постольку оказал услуги в укреплении этой необходимости, поскольку в настоящее время имеет счастье быть общепризнанным экономистом, и поскольку перед Зомбартами стоит реальная задача отделить у Маркса «агитаторский хлам» от того вклада, который войдет в «вечное владение» политической экономии. Маркс, борец против капиталистов, развил теорию трудовой стоимости, учение Смита и Рикардо, борцов против феодалов; но и вместе с тем своим учением об общественном постоянном капитале обеспечил за образованным миром его владение всем человеческим наследием, всею цивилизациею. Вот почему Зомбарт с уверенностью предсказывает своим старым товарищам по профессии, закореневшим в борьбе с Марксом, что Маркс, как экономист, не опровергаем, что в его экономической теории заключено сокровище, которое они раньше или позже признают («Научи. Обоз.», 98 г., 4); вот почему он, «как б у р ж у а», обожает Маркса экономиста.

Подвергая критике учение Смита, который готов сказать, что общественный продукт распадается только на две части, на «доход» рабочего класса и общественную прибыль (предпринимательская прибыль и земельная рента), Маркс говорит:

«Первая ошибка Ад. Смита заключается в том, что он отождествляет годичную стоимость продукта» (9000, см. схемы Маркса) со стоимостью, произведенною в продолжение года» (3000). Последняя есть только продукт труда истекшего года (1000rl + 1000ml + 500rII + 500mII); первая же заключает в себе, кроме того, все элементы стоимости, употребленные для производства годового продукта, но притом такие, которые были изготовлены в предыдущем году и частью еще раньше" (6000с = 4000с1 + 2000с11), именно средства производства, стоимость которых только вновь проявляется, которые, по отношению к своей стоимости, и не произведены и не воспроизведены трудом, потраченным в текущем году. Вследствие такого смешивания понятий, Ад. Смит совершенно выбрасывает вон постоянную часть стоимости годового продукта. Самое смешивание основывается на другой ошибке его основного положения. Он не различает двойственности характера самого труда: труда, создающего стоимость тратою своей рабочей силы, и конкретного, полезного труда, создающего предметы потребления (потребительную стоимость). Валовая сумма ежегодно изготовляемых товаров, следовательно весь годичный продукт (9000), есть продукт полезного труда, действовавшего в истекшем году; все эти товары имеются только по тому, что общественно употребленный труд затрачен в многорасчлененной системе полезных родов труда: только поэтому в валовой стоимости сохранилась стоимость средств производства (6000), потребленных на изготовление их, проявившись опять в новой натуральной форме. Итак, годовой продукт есть результат полезного труда, потраченного в продолжение года; но только часть стоимости продукта производится в продолжение года (3000); эта часть есть стоимость, произведенная в продолжение года, в которой изображается сумма труда, потраченного в продолжение истекшего года» (Кап., II, 283).

Пусть читатель припомнит прежде всего условие рассматриваемой задачи — общественное производство, где, по замечанию самого Маркса, весь взятый в расчет постоянный капитал «одновременно возмещается натурою» (см. выше, стр. 171-172); значит средства производства, стоимостью в 6000, возмещены натурой одновременно с приготовлением общественного потребительского фонда, т. е. эти средства производства созданы в истекшем году. Но «пролетарское учение» дает нам более глубокое познание: «эти средства производства... не произведены и не воспроизведены в истекшем году». Это безошибочное познание достигается, однако, лишь при помощи необыкновенной аналитической тонкости, которою так восхищаются в Марксе и которая, в данном случае, заключается, по-видимому, в словах: «по отношению к своей стоимости».

Выходит, что средства производства, стоимостью в 6000 произведены, правда, в истекшем году, но «не произведены в истекшем году по отношению к своей стоимости».

К несчастью, аналитическая тонкость, в данном случае, лишь ярче обнаруживает насильственное смешение понятий, вполне однородное с тем, которое мы видели в предыдущей главе у Родбертуса: грубое отожествление различия в экономических величинах с различием в вещах. Ибо в данном случае дело обстоит как раз наоборот утверждению Маркса. Только как вещи, средства производства на сумму в 6000 созданы в предыдущем году; по отношению к их стоимости как стоимости, они созданы в истекшем году. Для рубашки, полученной в производстве истекшего года, хлопок добыт, положим, в предыдущем году, но добыт только хлопок, как вещь, а не как стоимость; стоимость добытого в предыдущем году хлопка создана в истекшем году, и потому стоимость хлопка сообразуется не с тем количеством труда, которое действительно было затрачено на приобретение той же самой, в вещественном отношении заключенной действительно в рубашке доли хлопка, а с тем количеством труда, которое затрачивается в истекшем году на приобретение равной по объему доли хлопка.

Ясно, что во всем вышеприведенном месте Маркс не анализирует общественного производства, не познает его сущности, а лишь прилаживает все его звенья к своей доктрине. Там, где процесс общественного производства не вмещается в доктрину, приходится прибегать к аналитическим тонкостям и софистике, бьющей прямо по лицу теории трудовой стоимости.

Маркс видит перед собою два факта. Первый из них таков: при начале производства стоят в неоспоримой своей реальности фабрики, заводы, машины; лежат в складах нужные для производства материалы. Отсюда он заключает, что перед ним — одноименная с вещественной реальностью — реальная экономическая величина. Доктрина Маркса, давно законченная в пределах индивидуального хозяйства, решает дело просто и бесповоротно: от прошлого года имеются стоимости на сумму в 6000.

В связи с этим фактом стоит другой: при окончании промышленного года, в результате всего производства получаются две неоспоримо различные вещи: средства производства и предметы потребления. Доктрина заставляет признать, что различия в этих двух вещах влекут за собою обязательно и различия в их экономических величинах. Общественный продукт есть сумма двух слагаемых, двух различных вещей.

Стало быть, стоимость общественного продукта должна представлять собою сумму точь-в-точь таких же двух слагаемых, должна заключать в себе такие же две различные экономические величины.

Таким образом, установлены a priori два неоспоримых экономических данных: от каждого промышленного года остается для следующего за ним определенная заранее сумма стоимости в 6000, и каждый промышленный год создает сумму, состоящую из двух слагаемых, неоспоримых экономических величин, стоимости средств производства и стоимости предметов потребления.

К этим двум продиктованным доктриною «фактам» нужно свести во что бы то ни стало весь процесс общественного производства. И вот получаем: хотя в истекшем году средств производства произведено стоимостью в 6000... pardon! — мы погрешили против аналитической точности, — хотя в истекшем году произведены средства производства, которые когда-то, в будущем проявят свою стоимость, по величине равную 6000, тем не менее в истекшем году произведено стоимости только 3000; стоимость в 6000, которую средства производства, созданные в истекшем году, пока «несут на себе» и лишь в будущем «перенесут» на продукт, — эта стоимость в настоящее время должна быть признана стоимостью, лишь «перенесенной» со стоимости капитала, имевшейся от предыдущего года. Таким образом, нам обязательно нужно реальную трату рабочей силы, по величине равную 6000, держать в запасе и передать в наследство будущему году, помня что

«ни одна часть общественного рабочего дня, ни в I, ни во II подразделении, не служит к тому, чтобы произвести стоимость помещенного в эти две крупные отрасли производства действующего в них постоянного капитала» (К. II, 223); что вся «"новая стоимость", произведенная в виде средств производства, не есть еще постоянный капитал. Ей предназначено только в будущем играть роль постоянного капитала» (1. с).

После того, как мы, при помощи такого приема, отложили в запас от истекшего года сгусток человеческого труда, мертвый труд, у нас уже в следующем году, само собою, будет в наличности от предыдущего года настоящая несомненная стоимость в 6000, и мы, волей неволей, принуждены будем считаться с этим, как с неоспоримым фактом; затем мы вынуждены будем опять проделать тот же точный анализ, и с его помощью мы опять собственноручно подготовим себе «неоспоримый факт» и на третий год и т. д. В награду за это средства производства, стоимостью в 6000, будут нам ежегодно доставаться, «повидимому, без всякой затраты общественного рабочего дня»; будут как бы с неба падать.

«Постоянная капитальная стоимость 6000 проявляется вновь в продуктах, совершенно отличных от предметов потребления, именно в средствах производства; между тем как на производство этого нового продукта, повидимому, не потрачено ни единой части общественного рабочего дня; весь же этот рабочий день состоит как будто даже только из такого рода труда, который проявляется не в средствах производства, а в предметах потребления» (стр. 356).

Далее, так как мы не забудем, что имеющаяся у нас в запасе «сохраненная» стоимость стоит перед нами в виде средств производства, которые благодетельны не только тем, что безвозмездно («без всякой затраты общественного рабочего дня») «переносят» свою стоимость, но еще сверх того передают ее исключительно лишь таким, как и они, средствам производства; так что эта стоимость физически не может быть потреблена лично, то «общественного дохода» окажется в каждом году только 9000-6000=3000, как раз столько, сколько из всей, полученной в истекшем году стоимости, следует признать стоимостью «произведенной в истекшем году».

«Валовая стоимость предметов потребления, произведенных в продолжение года полным общественным рабочим днем, равняется стоимости общественного переменного капитала (1000rl + 500rII) плюс общественная сверхстоимость (1000ml + 5000mII), равняется всему новому годичному продукту» (стр. 322).

Аналитическая точность требует отличать «годичный продукт» от «нового годичного продукта»... Другими словами, из года в год мы будем затрачивать «I годовой рабочий день» и с удовольствием увидим, что

«во всем общественном годовом продукте содержатся три годовые рабочие дня. Выражение стоимости каждого из этих рабочих дней будет 3000; следовательно выражение стоимости валового продукта будет — 3 X3000 = 9000» (стр. 325).

Благодаря феномену «сохранения» и «перенесения стоимости с с прошлого труда на настоящий получается замечательный результат. Мы знаем, что в истекшем году не только окончательно изготовлен годичный потребительный фонд (тратой труда в размере 3000), но и «возмещены натурою», т. е. созданы средства производства (тратою труда в размере 6000). Труда затрачено, значит, в истекшем году 3000+6000 = 9000. Но Марксова теория прошлого труда говорит: принимая во внимание, что трата труда на изготовление средств производства, равная 6000, проявится только в будущем году и что, с другой стороны, затрата труда, проявляющаяся в истекшем году в средствах производства, не есть трата истекшего года, а предыдущего; в виду этого, трата труда истекшего года проявляется в истекшем году только в размере 3000, т. е. стоимости, созданной в истекшем году, имеется в этом году только на сумму в 3000. Остальная стоимость, созданная в истекшем году, проявится только в будущем и опять-таки под видом стоимости, нс созданной в этом будущем году, а перенесенной с настоящего. Соразмерно этому и вознаграждения труда, предметов дохода, должны быть только на сумму 3000.

По упразднении класса капиталистов и присоединении «всей прибавочной стоимости» (1000m I и 500m II) к доходу рабочих, образованное общество, правящее теперь самолично, на основании марксистских принципов, находит себя в довольно приятном положении, которое не особенно хуже капиталистического. Из года в год рабочие создают ему стоимости в 9000, а оно из года в год при расчете доказывает рабочим «по Марксу», что они произвели стоимости в данном истекшем году только на 3000, и в подтверждение ссылается на все наличное вознаграждение: предметов потребления нет больше, как только на сумму в 3000.

После сделанной уступки, т. е. после присоединения «всей прибавочной стоимости» (1500т) к доходу «непосредственных производителей» положение становится вполне тождественным с современным капиталистическим. При росте производительности труда растет стоимость средств производства, т. е. растет такая стоимость, которая может лишь «сохраняться» и «переноситься» с предыдущего года на истекший, с истекшего на будущий, т. е. никогда не становится стоимостью, «произведенной в истекшем году», никогда не входит в доход, вследствие чего вознаграждение «непосредственного производителя» от роста производительности труда вовсе не меняется.

В подтверждение того, что вышерассмотренные расчеты не произвольное построение, а следуют из самой «природы вещей», Маркс напоминает о своей теории «двойственного характера» человеческого труда и утверждает, что стоимость средств производства величиною в 6000 получена не благодаря реальной затрате человеческого труда, а вследствие «полезности» этого труда, никому ничего не стоющей (см. ниже).

Названная теория, которую марксисты не считают нужным особенно популяризировать, может быть потому, что чувствуют в ней порядочную дозу чистой метафизики, хотя сам Маркс очень ценил ее и несколько раз упоминает в «Капитале» о том, что он впервые открыл «двойственный характер труда» — эта теория изложена в начале первого тома и составляет результат «рассмотрения труда в его абстрактных моментах, независимо от всякой общественной формы» (стр. 131). Затем, при рассмотрении отдельного капиталистического хозяйства, с помощью этой теории были сделаны следующие выводы:

«Рабочее время, заключенное в сыром материале и в орудиях труда, можно рассматривать совершенно таким же образом, как будто бы оно было издержано в течение процесса прядения, но только в более ранний его период, чем то количество труда, которое истрачено напоследок в форме прядения» (стр. 142).

«Стоимость средств производства сохраняется посредством перенесения ее на продукт... Работник не работает вдвойне в одно и то же в р ем я: один раз, чтобы прибавить к хлопку посредством своего труда новую стоимость, и другой раз, чтобы сохранить старую стоимость, или, что то же самое, чтобы перенести стоимость хлопка, который он обрабатывает, и стоимость веретена, которым он работает, на продукт, т. е. на пряжу. Но он сохраняет прежнюю стоимость посредством прибавления новой стоимости... Очевидно, что эта двойственность результата может быть выяснена лишь двойственностью самого его труда» (стр. 158).

«В силу своего абстрактного общего свойства, т. е. как израсходование человеческой рабочей силы, труд прядильщика прибавляет к стоимостям хлопка и веретена новую стоимость; а в силу своего конкретного, особенного, полезного свойства, как процесс прядения («работнику это свойство ничего не стоит» — на стр. 160), он переносит стоимость этих средств производства на продукт и сохраняет, таким образом, эту стоимость на продукте. Отсюда двойственность результата труда в течение того же самого времени» (стр. 154).

Вслед за этими рассуждениями и в непосредственной связи с ними устанавливаются категории переменного и постоянного капитала. Последний есть «та часть капитала, которая превращается в средства производства» и «не изменяет величины в процессе производства» (стр. 182).

Как видно из вышеприведенной заметки против Смита, Маркс заставляет применять без малейшего ограничения изложению теорию «двойственного характера труда» для доказательства того положения, что стоимость средств производства в 5000 лишь «сохранена» и «перенесена» на общественный продукт полезною стороною труда, без всякой реальной затраты рабочей силы.

Дело как будто очень ясно и просто: как прядильщик «не работает вдвойне» для того, чтобы, прибавляя к стоимости хлопка новую стоимость, сохранить в пряже стоимость хлопка и веретена, подобно тому —всему рабочему классу «ничего не стоит», прибавляя к стоимости средств производства прошлогодней выделки новую стоимость в 3000, сохранить и перенести на продукт стоимость средств производства на сумму 6000. Но эта простота явления достигается лишь путем грубого смешения отдельного капиталистического предприятия со всем капиталистическим производством, смешения, до такой степени полного, что для Маркса индивидуальное хозяйство является капиталистическим производством в миниатюре. Дело в том, что на прядильной фабрике не «возмещаются натурой» потраченные в процессе прядения хлопок и веретено; а во всем капиталистическом производстве все стредства производства «одновременно возмещаются натурою».

Если прядильщику «ничего не стоит» и он «не работает вдвойне» для того, чтобы в произведенной им пряже «сохранить стоимость потраченных им в процессе труда средств производства», то только потому, что одновременно другие рабочие «возмещают натурою» истрачиваемые прядильщиком средства производства, и это им стоит как раз такого количества труда, какое прядильщик «сохраняет». Если бы хозяин потребовал от прядильщика не только изготовления пряжи, но и «возмещения натурою» истрачиваемых прядильщиком при этой работе средств производства, то прядильщику пришлось бы тратить своего труда, конечно, не только вдвойне, но многим больше. Рабочий класс, которого Маркс, конечно, не освобождает от обязанности возмещения натурою всех истрачиваемых средств производства, работает не вдвойне, а многим больше того, что выходит по расчетам Маркса, больше на всю ту сумму труда, которая требуется на «возмещение натурою» все более растущего количества средств производства.

После того, как совершенно обособленное капиталистическое предприятие было принято за ту сферу, в которой должны быть открыты все законы классового капиталистического строя, процесс «сохранения» отдельным рабочим стоимости потребляемых им при работе средств производства был совершенно оторван от процесса одновременного «возмещения натурою» этих снашиваемых средств производства; и этим был отрезан всякий путь к той мысли, что отдельным рабочим сохраняется стоимость потребляемых им орудий лишь постольку, поскольку они возмещаются натурою в другом производстве. Сама стоимость средств производства не могла быть поэтому сведена на создающий их одновременно в соответственных предприятиях живой труд и послужила лишь обоснованием идеи о неотъемлемости стоимости у прошлого, мертвого труда. Процесс сохранения стоимости отдельным рабочим сделался процессом таинственного перенесения стоимости с мертвого труда на продукт живого, процессом, не требующим никакой специальной затраты рабочей силы. Все эти понятия и идеи закреплены доктриною так стойко и бесповоротно, что затем, при обзоре всего общественного производства, кажется неотразимым выводом та невероятная мысль, будто средства производства возмещаются натурою в общественном продукте одною полезною стороною труда, никому ничего не стоющей.

Усердный ученик Маркса находится, по отношению к данному вопросу, в очень незавидном положении. Если он чистосердечно поверит Марксу в том, что для создания продукта, стоимостью в 9000, нужно «абстрактного», «создающего стоимость» труда только 3000, а остальные 6000 получаются благодаря «полезному труду», не создающему стоимости, то он скоро очутится в тупом переулке и дойдет до величайшего абсурда.

Возьмем несколько периодов сряду. И в прошлом, и в настоящем, и в будущем году, и во все следующие за ними годы затрачивается труда только по 3000, а получается ежегодно в результате 9000 единиц стоимости. Так как в продукте стоимость средств производства сохраняется постольку, поскольку они истрачиваются в работе, и так как в первый же год перешло на продукт стоимости средств производства на сумму всех 6000, то значит, в первом же году сношено средств производства стоимостью в 6000 в первом же году уничтожены все имевшиеся средства производства. Каким же образом народятся новые орудия стоимости в 6000, раз ежегодно затрачивается труда только 3000, а все старые орудия уничтожены? Придется предположить, что или наши орудия вечны и вечно переносят на продукт свою стоимость, не переставая от этого существовать, или, что стоимость в 6000 создается «простым» «полезным» трудом, который состоит в том, что стоимости не создает.

После всего выше сказанного понятно, почему Марксовы схемы, столь сильно вообще возлюбленные «настоящими учениками», служат Туг. Барановскому удобной почвой для раскрытия «основной ошибки», благодаря которой Маркс забыл сказать, что стоимость создается не только трудом.

Итак, призванная на помощь теория «двойственного характера» делу не помогает. Факт остается фактом. Рабочий класс из году в год создает 9000 единиц стоимости. Доктрина Маркса имеет целью доказать, что он производит ежегодно только 3000. Теория «двойственного характера труда» служит лишь для того, чтобы ловчее было «сохранять» и «переносить» поглащающую весь рост производительности труда сумму в 6000,так что она «по природе вещей» не может войти в фонд вознаграждения непосредственных производителей.

*

Решив открыть сущность капиталистического строя в пределах обособленного индивидуального хозяйства, Маркс, как сказано выше, разъединил процессы «сохранения» стоимости средств производства и одновременного их «возмещения натурою», т. е. стоимость средств производства от создающего эту стоимость живого труда. После этого оказалось неизбежным признать в стоимости средства производства только прошлый мертвый труд, т. е. признать за прошлым трудом абсолютную стоимость. Вместе с тем, между категориями постоянного и переменного капитала вырыта такая пропасть, какой в действительности нет. Эти категории, как мы видели, приведены сверх этого в связь с «вечным процессом труда» независимо от формы общественного строя, с «вечным обменом материи между человеком и природою». Эти категории, в некотором роде, отражения условий этого вечного процесса, отражения в капиталистическом мире, в соответственных капиталистических рамках.

Благодаря такому возвеличению капиталистических категорий, марксизм сам, собственноручно, a priori создал то противоречие (несоответствие в отдельных предприятиях прибыли с количеством применяемой в них живой рабочей силы), которым пользуются противники теории трудовой стоимости для ее опровержения. Энгельс принужден был в конце концов признать самым ясным образом, что закон трудовой стоимости осуществляется лишь до средних веков, а, с прогрессом капиталистического способа производства, он все более нарушается благодаря законам, управляющим прибылью. Это заявление есть, конечно, предпосылка для признания необходимости пополнения другими теориями теории трудовой стоимости, как несостоятельной. Ортодоксия оказывается беспомощной ввиду этой необходимости.

Марксизм, возвеличивая неподобающим образом капиталистические категории, отрезывает одновременно всякий путь к приведению постоянного капитала в связь с движением живой рабочей силы. Ортодоксы, желающие подчеркнуть «натуралистическую», по выражению Струве, сторону теории, не могут этого делать иначе, как подчеркивая одновременно абсолютную стоимость прошлого труда. При этом они доходят до прямо ретроградных выводов, вроде объяснения Богданова в «Научн. Об.», по которому - стоимость есть простое арифметическое средне е(!) всех действительно затраченных количеств труда в различных, по степени техники, предприятиях.

По убеждению марксистов, постоянный капитал, по-видимому, не причастен к движению рабочей силы даже в той мере, в какой причастен денежный капитал. В отношении последнего они, конечно, видят, что он дает прибыль потому, что приводит в движение рабочую силу. Но они не в состоянии увидеть такого же действия со стороны постоянного капитала.

В полемике с берштейнианцами ортодоксы попадают поэтому постоянно впросак. Они, напр., воображают, что враг скрывается под «условиями воспроизведения», вместо согласных с ортодоксией «условий производства». Они защищаются, прибегая к «мертвому труду». Они даже не предполагают, что удержание и консеквентное проведение теории трудовой стоимости требует сведения Марксова «прошлого труда» к «живому». И вот получается интересное явление:

о том что «мертвый труд», а значит и вещи не обладают абсолютной стоимостью, знают не те, кому, как они говорят о себе, нужно доказать, что стоимость создается только живым человеческим трудом (ортодоксы), а те, кто отверг теорию трудовой стоимости и заменяет ее другими (Струве, Туг. Барановский). Ортодоксы защищают «мертвый труд» для того, чтобы «критические марксисты» имели возможность внести в марксизм вместо «мертвого труда» — «редкость», как источник прибыли. Или, другими словами, «мертвый труд» исчезает из марксизма постольку, поскольку вводится «теория полезности».

При проверке марксовой доктрины на всем капиталистическом производстве, где приходится иметь постоянно в виду, что все потребляемые средства производства одновременно «возмещаются натурою»,— категории постоянного и переменного капитала, возвеличенные Марксом до неподобающей им высоты, падают с нее и сводятся до надлежащего своего значения.

Именно: так как то, что у одного капиталиста является постоянным капиталом, у другого получается в виде продукта, в виде затраты переменного капитала, то эти категории существуют только с точки зрения отдельного капиталистического предприятия. Притом, они следуют исключительно из «разделения труда» между капиталистами. Переменный капитал есть та часть капитала отдельного капиталиста, которую он затрачивает на покупку рабочей силы непосредственно; постоянный капитал он затрачивает также на рабочую силу, но посредством своего товарища капиталиста, доставляющего ему необходимые средства производства. Ведь капиталист, покупая у другого капиталиста средства производства, делает тем самым заказ на новые их экземпляры, а, стало быть, поручает пустить в ход соответственное количество рабочей силы. Ясно, что он, виновник этого действия рабочей силы, должен быть соучастником плодов ее эксплуатации, должен получать прибыль от труда рабочих, пущенного им в ход, как непосредственно, так и посредством другого предпринимателя. Категории постоянного и переменного капитала не имеют никакого применения по отношению ко всему капиталистическому производству. Они здесь не существуют.8

8 Указание Смита на то, что всякий постоянный капитал представляется состоящим из «доходов», если только переходить мысленно от одного хозяйства к другому, Маркс насмешливо называет рекомендацией «ходить от Понтия к Пилату» и говорит, что никто не поверит Смиту наслово до тех пор, пока тот не представит таких предприятий, в которых весь продукт действительно состоял бы только из доходов. Но как мы видели выше, Смит, по мнению Маркса, вполне прав, поскольку дело касается потребительного фонда общества в 3000. «Хотя, говорит Маркс, для капиталистов II стоимость их продукта распадается на c+r-fm, но с общественной точки зрения, стоимость этого продукта может распасться только на г + т».

Но разве здесь самому Марксу не приходится «ходить от Понтия к Пилату»?

И не принужден ли теперь его читатель «поверить Марксу на слово» в том, что он действительно нашел то, чего требовал от Смита; т. е. такие предприятия, в которых продукт распадается только на г+m, нашел только в производстве II подразделения; и что только открытие таких предприятий побудило его признать верность Смитова учения относительно общественного потребительного фонда?

Но почему, по мнению Маркса, нельзя таким же образом разложить всего общественного продукта? Потому, что остальная стоимость и, в особенности, 4000с I никогда в стоимость, раскладывающуюся на «доходы», т. е. в потребительный фонд войти не может, как бы она ни возрастала. Критическое замечание Маркса, составляющее не более как красное словцо, закрывающее лишь несообразность его требования, предъявленного Смиту, заставляет читателя предъявить самому Марксу очень основательное требование, чтобы он показал хоть одно такое орудие труда, стоимость которого не входит в тот или иной предмет личного потребления; тем более, что указанная особенность 4000 с I играет, как сейчас увидим, очень важную роль.

 

Благодаря указанному возвеличению категорий индивидуального капиталистического хозяйства и перенесению их целиком на все капиталистическое производство, общественный постоянный капитал получил от Маркса такое право на существование, какого у него нет. По Марксу, его наличность проистекает из условий человеческого производства вообще, из условий «вечного обмена материи между человеком и природою», т. е. ему дано такое право на существование, какого требовал для него Родбертус.

Подобно тому, как в частном капиталистическом хозяйстве, кроме переменного капитала, фонда заработной платы, капиталисту необходима сумма стоимости, воплощенная в средствах производства, — подобно тому, по Марксу, во всем производстве, кроме общественного переменного капитала, имеется сумма стоимости, не могущая, «уже по своему натуральному виду», войти в потребление, а постоянно заключенная в средствах производства. Следовательно, существование такого общественного постоянного капитала обусловлено не современными имущественными отношениями классового строя, а просто... природою вещей. И в голове «ученика» несомненно вырабатывается и закрепляется представление: так как человеческое производство немыслимо без средств производства, то всякий строй должен обособить из своего богатства фонд, не могущий никогда войти в потребительный фонд.

«Общественный постоянный капитал»! Марксист думает, что он составил себе о нем определенное понятие, за которым стоит такая осязательная реальность, как «средства производства» общества. Он ни разу не подумал о том, что какое он не вообразит «средство производства», оно окажется средством производства лишь для частного или частных капиталистических предприятий, но никогда для всего общественного производства. Ибо тут же рядом, в другом капиталистическом предприятии, это «общественное средство производства» есть п р о д ук т труда, продукт затраты переменного капитала. Марксист никогда не подумал, не есть ли 4000 с в I подразделении, этот, так сказать, абсолютный постоянный капитал, которому уже никогда не суждено иметь ни малейшей связи сг и cm, не есть ли этот абсолютный капитал — чистая фикция, продукт воображения. Но раз эта фикция закреплена бесповоротно в научную теорию, покажется чистой нелепостью всякая мысль о том, что в стоимости общественного годичного продукта нет ничего, кроме двух «доходов» (г + т), т. е. стоимости необходимых средств существования рабочих и стоимости создаваемых этими рабочими предметов потребления для всех имущих классов.

А где же средства производства, где общественный постоянный капитал? - спрашивает с недоумением обладатель фикции.

«Представляется неразрешимой загадкой», читаем в III т. "Капитала" на стр. 697: «каким образом... когда стоимость всего продукта может быть потреблена в виде дохода, может возместиться прежний капитал».

Маркс, по-видимому, совершенно забывает об особенном свойстве одного из «доходов», — заработной платы. Потребление «дохода» — заработной платы есть нечто, совершенно отличное от потребления других доходов (спор ведется с классиками, значит речь идет о 3-х доходах: заработной плате, прибыли и земельной ренте), и только в очень переносном смысле можно его ставить на одну доску с последними. Этот «доход» обладает таким свойством, что его потребитель, раньше получения своего «дохода», предварительно воспроизводит долю капитала. Рабочие, занятые в сфере заготовления необходимых обществу орудий труда, получают свой «доход» только в том случае, если каждый из них воспроизведет определенную долю этих орудий. Равным образом, рабочие, занятые при добывании сырых материалов, не потребят своего «дохода», если не заготовят всех необходимых производству сырых материалов.

И раз рабочие получили свою заработную плату, свой «доход», раз им выдан весь, по терминологии Маркса, «переменный капитал», то это одно обстоятельство уже значит, что имеются в наличности все нужные обществу постройки, фабрики, машины, орудия труда, всякий сырой материал, одним словом, весь марксистский общественный постоянный капитал. Вот благодаря этому-то свойству «дохода» рабочего класса, делается разрешимой та неразрешимая для Маркса загадка, «каким образом может возместиться прежний капитал», «когда стоимость всего продукта» будет «потреблена в виде дохода». Не существует никакая специальная операция для возмещения «общественного постоянного капитала». Всюду операция одна и та же: за доставление руками рабочего содержания его эксплуататорам, рабочему выдаются лишь необходимые для поддержания его рабочей силы средства существования. Не существует никакого специального фонда, «не могущего войти в потребление» и предназначенного для приготовления средств производства: рабочие, получившие свой «доход», уже «возместили натурою» марксистский «постоянный капитал».

Чего же домогается Марксова доктрина о необходимости выделения из годичной стоимости большей ее части в пользу «общественного капитала»?

Та реальность, которую пытается присвоить себе марксистский постоянный капитал — средства производства в их натуральном виде, — не есть, как мы только что видели, его реальность. Средства производства, как вещи, составляют результат затраты переменного капитала. В связи с этой реальностью, именно как постоянный общественный капитал, марксистская категория есть фикция.

Но если постоянный общественный капитал, как особый, не могущий войти в личное потребление, фонд, есть фикция, то капитал, конечно, очень освязательная реальность, гнетущая миллионы и приговаривающая массы к нищете и голодной смерти; но это реальность не вещей, а реальность «социального имущественного отношения».

«Новейшая политическая экономия» защищает не истину о вечном несоответствии в человеческом производстве общественного продукта с общественным доходом; не принцип «вечного обмена материи между человеком и природою». Она защищает право меньшинства на владение человеческим наследством, право господствующего образованного общества на владение всею цивилизацией. Весь рост богатства она обособляет в такую отвлеченную категорию — средства производства в их натуральном виде, — чтобы никакой общественный катаклизм не был в состоянии перевести это богатство в руки непосредственного производителя.

Обособленная Марксом в недоступную категорию, сумма годичной стоимости в 6000 «уже по своему натуральному виду» не может войти в фонд потребления. Даже с той точки зрения, которая развита в первых главах1-го т. «Капитала», это положение совершенно не состоятельно.

Продукт, который только в определенном натуральном виде (здесь в виде средств производства) представляет известную стоимость, еще не обладает той стоимостью, о которой нас там учили. Та стоимость имела первым условием своего существования отвлечение от всякого натурального вида товара, ибо она выражала всеобщую общественную потребительную стоимость. Здесь же перед нами появляется какая-то другая, несовершенная стоимость. Но следовало предварительно создать такой вид стоимости и открыть в обращении товаров новый вид орудий обмена, который бы имел силу только в границах такой стоимости, ибо деньги, как известно, всеобщий эквивалент, и никакой их вид не имеет того свойства, чтобы служить эквивалентом только в сфере средств производства.

Затронутая нами сторона вопроса ярче всего обрисовывается при рассмотрении 4000 cl, той Марксовой категории, которая, как мы сказали выше, представляет собой, в некотором роде «абсолютный постоянный капитал». Эта категория построена исключительно для того, чтобы приютить в безопасной гавани все растущую долю отнимаемых у рабочего класса плодов его труда, все растущее богатство, поглощаемое привилегированным обществом. Она очень надежное убежище, ибо она конструирована, как хранилище, в котором современное человечество накопляет богатства, производительные силы для будущего социалистического строя. Это основа всего русского «неомарксизма» и источник того товарного фетишизма, который давит на Скворцовых, по их собственному признанию, со всех сторон, со стороны каждого русского марксиста, и которого они усмотреть все-таки не могут.

Чтобы показать всю фантастичность построения этой статьи Марксовых схем, мы прежде всего припомним то, что сказали выше: процесс создания стоимости средств производства на сумму в 6000 нужно так или иначе себе представить, ибо в противном случае доходишь или до абсурда, или до настоятельной потребности призвать на помощь теорию редкости. Значит, и 4000 с I должны так или иначе создаваться реальной затратой рабочей силы. Марксисту можно лишь «переносить» момент этого процесса с предыдущего года на данный, с данного на будущий. Но ежегодно эти орудия труда должны быть создаваемы, ибо если их не заготовить в любой год, то в следующем году не окажется капитала на сумму в 6000.

Согласно принятому предположению, норма эксплуатации 100 %, т. е. рабочая сила, создающая стоимость в 2, требует, для удержания ее при жизни, предметов потребления на сумму в 1. Создание стоимости 4000 с I требует, согласно Марксову условию, предметов потребления на сумму 2000. Но откуда же их взять, если весь «общественный переменный капитал» = 1500, и притом он уже целиком ушел на приготовление общественного потребительного фонда, стоимостью в 3000? Даже еслиб заставить эксплуататоров голодать для спасения Марксовой схемы, то все-таки на имеющийся потребительный фонд общества стоимостью в3000 можно доставить общественного продукта лишь на сумму в 6000. Между тем, создавать нужно ежегодно 9000: 3000 для потребления в истекшем году, а 6000 для «перенесения» на следующий год.

Если прочесть во 2-м т. параграф, имеющий целью разъяснить сущность «абсолютного» постоянного капитала (стр. 319-322), то, за исключением положений, уже многократно высказанных раньше и рассмотренных нами выше, все содержание этого параграфа сведется к повторенной там несколько раз фразе: «Продукты эти (4000 с I) "просто перемещаются"» между различными отраслями, заготовляющими их. Конечно, на бумаге все очень просто перемещается. Реальность жизни, однако, не представляется столь простою.

Рабочие, создавшие «абсолютный постоянный капитал», стоимость которого (4000), согласно Марксу, уже абсолютно никогда не сможет войти в фонд потребления, получают, как везде, за свою работу денежную плату; получают известную сумму денег, свидетельствующую о том, что они произвели предметы личного потребления. Именно таким парадоксальным языком говорит их денежная плата, вопреки тому очевидному факту, что они произвели машины, потребить которые лично нет возможности. Тоже самое говорит и другая часть произведенного ими продукта, прибыль фабриканта, вырученная им в денежной форме, которая в любой момент может превратиться в какие угодно предметы потребления. Итак, рабочая сила, действующая в сфере приготовления средств производства, создает, однако, средства потребления. Если в этой области будет затрачено труда меньше, положим на 100, то как раз настолько же уменьшится стоимость общественного потребительного фонда. С увеличением затраты труда в этой области, — увеличением, конечно, целесообразным, - растет в такой же мере стоимость потребительного фонда. Одним словом, сколько затрачивается общественно-необходимого труда во всех отраслях производства, на такую сумму имеет общество предметов потребления. Вся стоимость годичного продукта, произведенная рабочим классом, сверх уделяемой ему доли для поддержания его рабочей силы, преподносится господствующему образованному обществу в виде предметов личного потребления; в виде, соответствующем, конечно, его многосложному и утонченному вкусу.

Каким образом, спрашивает Маркс, если каждый товар состоит из г + m + с, сумма всех товаров может состоять из г + m + о? (Кап. III, 697).

Из вышесказанного следует: «с» есть категория индивидуального предприятия; «г» другого индивидуального предприятия, имеющего хозяйственную связь с первым, обособляется у первого в форму «с», которая по отношению ко всему капиталистическому производству лишена всякого содержания.

Марксову вопросу противостоит другой вопрос. Если в частном капиталистическом предприятии рабочий создает только г + гп, то где же и кем создается еще какая то особая стоимость, общественное «с»? Такой стоимости нет.

Как в индивидуальном хозяйстве, так и во всем капиталистическом производстве создается лишь гит; средства производства в их натуральном виде уже являются результатом движения г, результатом действия рабочей силы, оплачиваемой из г. Общественный капитал есть только экономическое отношение, определяющее это деление всей произведенной стоимости меж гит, отношение, в силу которого у рабочего из произведенной стоимости отнимается часть, заключающая все плоды роста производительности труда и вручается в виде прибыли владеющему обществу.

Возмещение стоимости общественного капитала и есть вручение национальной прибыли всем эксплуататорам рабочего класса.

Это не два явления, которые можно разъединить; нельзя уничтожить одно из них — прибыль эксплуататоров, оставляя при жизни другое - общественный постоянный капитал.

Выводить из условий человеческого производства необходимость фонда средств производства, не могущего войти в потребление, значит доказывать необходимость эксплуатации для существования человеческого общества.

Возмещение стоимости общественного капитала обеспечивается признанием стоимости за прошлым трудом. Предоставление господствующим классам национальной прибыли, т. е. фонда для их паразитной жизни, или возмещения стоимости капитала господствующего общества, есть не что иное, как выделение из стоимости плодов живого труда определенной суммы для возмещения признанной стоимости прошлого труда, которым владеет господствующее образованное общество.

В доктрине Маркса за прошлым трудом признана стоимость a priori. Сообразно с этим, для раскрытия эксплуатации и была выбрана такая сфера, где стоимость прошлого труда могла быть удержана при жизни — индивидуальное предприятие. И доктрина поспешила связать свои недостаточные выводы с принципами «вечного обмена материи между человеком и природою». При анализе всего капиталистического хозяйства доктрина неизбежно должна была прибегать к софистике и впадать в противоречие с теорией трудовой стоимости, ибо этот анализ неумолимо выдвигал все один и тот же факт, а именно: стоимость создается только живым трудом; «прошлый труд» считается стоимостью только по праву классового строя, только ради обеспечения владения господствующих классов.

Маркс, приступая к анализу всего капиталистического производства, говорит: имеется стоимость прошлого труда на сумму 6000. Маркс не замечает, что он признает стоимостью вещь. Предвзятая доктрина отрезала всякий путь к познанию того, что имеющиеся от прошлого средства производства получат стоимость лишь постольку, поскольку их придется возместить натурою, поскольку будет затрачен на их воспроизведение живой труд. И вот он проповедует: эта стоимость создана «годом раньше и еще раньше». Когда господствующее общество определяет свое имущество в 6000, — что оно определяет? труд ли дедов и прадедов настоящего поколения, который оно может увидеть «овеществленным» в своих зданиях, кораблях, железных дорогах и т. п.? Нет, оно определяет количество живого труда, живой рабочей силы своих рабов; размер вполне свежих плодов их труда, которые достаются ему потому, что оно владеет вещами, прошлым трудом.

Уничтожение эксплуатации, превращение человеческого наследия в общую собственность есть лишение «прошлого труда» его стоимости, защищаемой всеми орудиями господства.

 


 

Глава IV. ГОСУДАРСТВЕННЫЙ СОЦИАЛИЗМ

Развитие капиталистического способа производства является, по учению классиков, развитием национального богатства, ростом «чистого дохода нации», «чистой национальной прибыли».

Размерами последней определяется и «могущество страны» и ее культура; она представляет фонд, доставляющий содержание всему непроизводительному труду, т. е. всему образованному обществу.

Казалось бы, что поскольку резче и ярче вскрывается источник прибыли, постольку рельефнее должна выступить «чистая национальная прибыль». Однако «научный социализм», при помощи разобранных в предыдущих главах предвзятых теоретических предпосылок, поставил дело совершенно иначе.

Во всех экономических сочинениях Маркса мы не найдем установленной классиками категории «чистой национальной прибыли». Она бесследно исчезла.

Прибыль, в качестве потребительного фонда привилегированных классов, по марксистскому учению, существует лишь, как потребление «относительно небольшого числа капиталистов и крупных земельных собственников», и составляет только долю той стоимости, которая отнимается у рабочего класса. Остальная часть накопляется капиталистами и превращается в общественный постоянный капитал, все более растущее количество средств производства, как выражение свойственного капитализму стремления к беспредельному развитию производительных сил, в чем и заключается его прогрессивная сторона.

Богатство страны не выражается, значит, в росте «чистой национальной прибыли», как потребительного фонда всего привилегированного общества, а в росте производительных сил страны, не справляющемся ни с чьим потреблением. Поэтому нередко национальное богатство растет, а «национальное» потребление падает. Капитализм попадает, таким образом, самой своей прогрессивной стороной в вопиющее противоречие, которое предполагает его неизбежное падение.

Это своеобразное противоречие капитализма между национальным производством и «национальным потреблением» констатировано научным социализмом не вчера только. И однако с этим вопиющим противоречием капитализм преспокойно живет и преуспевает. И что самое главное, те, кто предвещали капитализму скорую гибель от этого противоречия, чем дальше, тем больше приходят к убеждению в жизнеспособности капитализма, обещающей ему еще продолжительное существование. Самые горячие русские головы констатируют факт, что в России нет ни малейшей силы, способной поколебать капиталистический строй (Бельтов). Самые горячие русские сердца с восторгом восклицают: «Капитализм выведет нас на свет Божий» («Новое Слово»). Эта проповедь ведется в России одновременно с повальными голодовками. Очевидно, последние или не выражают точно противоречия между капиталистическим производством и потреблением, или они еще слишком ничтожны и не достигли еще той степени развития, которая была бы в состоянии преодолеть всю «прогрессивность капиталистических противоречий».

Те, кого капитализм не думает «выводить на свет Божий», начнут, наконец, задаваться вопросом, почему капиталистическое «прогрессивное» противоречие и не думает проявлять своего действия, своей «исторической миссии»? Почему оно ничуть не оказывается «источником беспрерывной неутомимой смены общественных форм»?

Раз капиталистическое противоречие так превосходно компенсируется своей прогрессивностью, то, очевидно, последняя удовлетворяет какие то реальные интересы людей. Научный социализм поясняет, что прогрессивность капитализма состоит в развитии им производительных сил до их несовместимости с капиталистическим строем, в создавании им предпосылки для более справедливой общественной формы. Стало быть, эта капиталистическая прогрессивность удовлетворяет, повидимому, общечеловеческие интересы. Но человечество еще не дошло до такого состояния, чтобы видеть действия такого рода интересов. До сих пор реальными силами остаются только классовые интересы.

Рост капиталистического прогресса немыслим без роста образованного общества и интеллигенции, армии умственных рабочих. Даже те, которым интересно называть этот класс неимущими, образованным пролетариатом, не могут скрыть того факта, что интеллигенция по своему жизненному уровню приближается к буржуазии (Каутский), т. е. что она так же, как и буржуазия, пользуется привилегированным доходом. Стало быть, рост капитализма означает рост «нового среднего сословия», достигающего с его развитием своего буржуазного уровня жизни.

По мере того, как выставляемое марксизмом капиталистическое «прогрессивное» противоречие все более будет проявлять свое бездействие, пролетарий все более будет приходить к познанию, что это противоречие не приводит к гибели капитализма именно потому, что прогрессивная его сторона удовлетворяет реальные экономические интересы образованного общества. Прибыль, взимаемая капиталистами, обеспечивает паразитное существование не только «горсти капиталистов и крупных земельных собственников». Она дает возможность всему образованному обществу обладать буржуазным уровнем жизни. Образованное общество, вся армия умственных рабочих есть потребитель «чистой национальной прибыли».

По мере этого познания перед пролетарием будет обнаруживаться все более та общественная сила, которая до сих пор самым старательным образом скрывала свою природу от его глаз и отождествляла себя с ним, - умственный рабочий. Пролетарий познает, что он слишком доверчиво отнесся к этой силе, которая нападает вместе с ним на капитал, но по своим соображениям. Ибо нападение умственного рабочего означает требование «справедливого» распределения национальной прибыли между образованным обществом, которому наносит обиды горсть плутократов, «промышленных феодалов». Оно означает у интеллигенции стремление к достижению своего законного положения в классовом строе, каким всегда пользовались в нем ученые и все, обладающие знанием. По мере того, как пролетарий перестанет окончательно смотреть на армию умственных рабочих, как на союзные «пролетарские батальоны», и посмотрит на нее, как на привилегированный, господствующий над ним класс; по мере этого и тем же самым видоизменится и то социалистическое учение, которое зародилось в период полного доверия к «умственному рабочему». Ясно, что в этот период борьбы, когда враг признавался другом, и эксплуатация рабочего класса, и основа классового господства, и цель борьбы могли быть раскрываемы лишь постольку, поскольку это не мешало специальным интересам умственного рабочего.

*

Цель пролетарской борьбы научный социализм установил как преобразование товарного производства в социалистическое путем перевода в общественную собственность землии всех средств производства.

У Каутского во многих местах читатель найдет пояснение, что социалистическая мысль лишь после продолжительных блужданий по дебрям утопизма пришла к тому научному выводу, по которому уничтожение эксплуатации не требует изъятия из сферы частной собственности предметов потребления, как думает грубый первобытный коммунизм, а только средств производства. Нужно предполагать, что, согласно этому взгляду, и «Коммунистический Манифест», провозгласивший просто упразднение частной собственности вообще, не высказал еще «конечной цели» в ее наиболее совершенном виде.

Насколько вышеприведенная формула имеет в виду специальные интересы умственного рабочего? Прямых разъяснений этого вопроса нельзя, конечно, искать в соц.-дем.-ческой литературе, которая предназначается для пропаганды в среде рабочего класса. С нее довольно и тех заслуг, что в этой пропаганде она сумела скрыть от глаз пролетариата специальные интересы умственных рабочих, объявляя их несуществующими, поучая о том, что интеллигенция непричастна к эксплуатации и живет реализацией своей умственной рабочей силы, популяризируя ту абстрактную экономическую доктрину, которая заключает в себе обеспечение владения образованного общества.

Но «безошибочная» формула научного социализма есть вместе с тем социалистическая формула Родбертуса. Последний, правда, предпочитает употреблять выражение — «переход в руки государства собственности накапитал» вместо — «перехода в руки общества собственности на средства производства»; но читатель найдет у него, наряду с первыми, и последние выражения. Так как Родбертус объясняет социалистическую формулу образованному обществу, то у него мы найдем непосредственные указания, насколько эта формула может удовлетворить специальные интересы умственного рабочего.

Во «Втором социальном письме» читаем на стр. 114:

...«Судья,., врач,., учитель... получают доход, при создании которого они не затратили своего труда, который, несомненно составляет продукт не их труда. Но все эти лица получают свой доход из того, что экономисты назвали "вторичным разделением богатств", из дохода других, кто участвует в "первоначальном распределении богатств". Первые получают доход от последних или непосредственно, или посредством государства в качестве вознаграждения за столь же тяжелые, как и необходимые или полезные услуги, оказываемые ими обществу. Но есть в обществе лица, которые участвуют в первоначальном распределении богатств и из него получают свой доход, не участвуя в его приготовлении и не оказывая взамен его никаких услуг... Здесь участвует в доходе землевладелец, который ничего не делает, взамен за свой доход; который отдает лишь свой кусок земли другому для возделывания и прячет в карман получаемую ренту. Там капиталист получает тот же удобный доход в виде процентов. Предприниматель даже может управлять своим предприятием при помощи оплачиваемых им директоров».

Может иному соц.-д.-ту будет неприятен стиль этого места. Но он должен признать, что содержание его в точности передает смысл Эрфуртской программы, по которой «нерабочие» в современном обществе только капиталисты и крупные земельные собственники; и совершенно согласно с общим учением соц.-д.-ии, по которому интеллигенция непричастна к эксплуатации и живет реализацией своей рабочей силы. На стр. 212 по этому же вопросу говорится следующее:

«Если я утверждаю, что институт частной собственности на землю и капитал есть причина того, что у рабочих отнимается часть их продукта, то я этим не хочу, однако, сказать, что умеющие при помощи известного капитала занять производительно большое число рабочих, не должны получать вознаграждения за эту и х общественную услугу. Здравый человеческий смысл нельзя в этом отношении ввести в заблуждение. Нужны не только знания, но и нравственная сила и деятельность для того, чтобы в определенном производстве с успехом руководить большим числом рабочих... Этого рода услуг, однако, производительный рабочий сам не оказывает и по природе своего занятия не в состоянии оказать. Но эти услуги абсолютно необходимы в национальном производстве. Поэтому, доколе всякая общественная услуга может заявлять притязание на вознаграждение, никто не станет сомневаться, что капиталисты и земельные собственники, предприниматели и руководители предприятий могут требовать своего вознаграждения за вышеуказанные полезные и необходимые услуги с таким же правом, как всякий другой за услуги другого рода... как например, министр торговли или общественных работ, предполагая, что он выполняет свою обязанность. Далее, эти услуги, так же как и услуги судей, учителей, врачей и т. д. могут получить свое вознаграждение только из продукта рабочих, ибо нет другого источника материального богатства».

Родбертус, исходя из основного положения соц.-д.-ии о том, что интеллигенция непричастна к капиталистической эксплуатации, взяв за руку соц.-д.-та, доводит его консеквентно до защиты... трудолюбивых предпринимателей. Но грешит ли Родбертус против научной стороны научного социализма? Ни в коем случае. Его социалистическая наука отличается такою же точностью, как и всякая наука. В данном случае, наука защищает ту истину, что отнятие средств производства у собственников земли и капитала не значит отнятие у них, как у умственных рабочих, плодов их умств енного труда. Предприниматель — эксплуататор, поскольку он взваливает управление предприятием на своего директора. Но если он лично заведует предприятием и потребляет дох од не выше, напр. «товарища» Мильерана, он - умственный рабочий, реализующий свои особенные таланты и способности, как говорит Каутский, или свое умение управлять толпою рабочих, как грубо выражается Родбертус.

Если это разъяснение помогает мирному решению «социального вопроса» между «предпринимателями» и «пролетариями» — Мильеранами, то оно, очевидно, совсем не касается того социального вопроса, который занимается положением «"производительного рабочего", положением, благодаря которому последний, несмотря на все социалистические преобразования, является неспособным, по природе своего занятия», оказывает такие «услуги», какие оказывают «товарищи» Мильераны. Государственному социализму Родбертуса, «требующему труда от всякого» члена общества, читатель предъявит веские возражения с точки зрения пролетарского социализма лишь тогда, когда он затронет ту эксплуатацию, которой подвержен пролетарий, т. е. рабочий физического труда, со стороны образованного общества, т. е. со стороны умственного рабочего.

В «4-ом социальном письме», на стр. 86, говорится об этом же вопросе следующее:

«На ту часть национального продукта, которая подлежит распределению в виде дохода, имеет право не только рабочий, шлифующий, напр., беспрестанно кончик иголки, но и всякий, кто занимается научными или художественными работами, кто исполняет постоянные или меняющиеся общественные функции, называемые в настоящее время должностью. Ибо в общем разделении труда последний является таким же сотрудником, как и первый; и если производители материальных благ пользуются произведениями ученых и художников, — и потому ведь только они и в состоянии заниматься исключительно производством материальных благ — то и ученые и художники могут взять на себя исключительно создавание умственных и художественных сокровищ только потому, что они пользуются предметами потребления, которые создаются другими. К потреблению всего призваны все, но производство предметов потребления, труд остается специальностью».

О великом счастье шлифовальщика содействовать, благодаря своей специализации раба, развитию наук и искусств, о великой для него чести участвовать, благодаря той же специализации, в трогательном сотрудничестве с учеными и художниками, обо всем этом экономист, признающий «обобществление», говорит с такою же грубою откровенностью и нахальством, как классики, считавшие вечным капиталистический строй. Вот как истинная социалистическая наука должна толковать соц.-д.-ое учение о том, что «знание — рабочая сила». Обладатели этой рабочей силы, ученые, доставляющие шлифовальщику столько счастья и наслаждения произведениями наук и искусств, вместе с тем его сотрудники, товарищи в разделении труда.

К вышеприведенному месту Родбертус делает следующее интересное примечание:

«Это отношение дало повод к ошибочному стремлению расширить область политической экономии и на всеобщее разделение труда (в обществе) и унизить, таким образом, нематериальные блага до уровня хозяйственных благ. Но... хотя область политической экономии и обнимает те материальные продукты, которые предназначены производителям нематериальных благ, однако, она не обнимает собою услуг, оказываемых взамен последними».

Это определение политической экономии признает, конечно, не только Родбертус; его признают и все экономисты; его признают фактически так же и те, которые, по остроумному замечанию того же Родбертуса, говорят в предисловиях своих книг о равнозначности, в экономическом отношении, труда физического и умственного для того, чтобы всем содержанием этих книг, не заключающих ни слова о произведениях умственного труда, доказать противное. Это замечание может относиться и к Марксову трактату, поскольку верно утверждение Зомбартов и Ратнеров, что Маркс считал «производительным» труд умственный, наравне с физическим. С другой стороны, единственная постоянная величина, которой обусловлено существование политической экономии, есть стоимость рабочей силы. Рас-счеты экономистов реальны, ибо реально постоянство этой величины, — размер заработной платы, удерживаемой господствующими классами на том уровне, который они соблаговолят признать необходимым для поддержания жизни рабочей силы. Эта постоянная величина получается, однако, только потому, что экономисты, следуя опять-таки за реальной действительностью, ограничили ее существование только в области производства «материальных благ», т. е. в области физического труда. Таким образом, наука — политическая экономия своею научною основою, значит всею своею общепризнанной сущностью, протестует против всякой попытки «унижения нематериальных благ до уровня хозяйственных благ»; протестует против всякой попытки унижения «производителей нематериальных благ до такой степени, чтобы к ним можно было применять категорию стоимости рабочей силы»; против всякого требования у них какого либо отчета в том, сколько они оказывают услуг взамен за получаемый ими в виде материальных благ доход.

Спрашивается, может ли научный социалист, постоянно жалующийся на то, что капиталисты бесповоротно лишили интеллигенцию ее господства, которым она обладала в других общественных формациях, может ли он указать нам хотя бы одно покушение капиталистических экономистов на существование политической экономии, так красноречиво протестующей против «унижения интеллигентов». Нет, лишь призраки рисует ему его пылкое воображение, столь впечатлительное к страданиям интеллигентов, воспитанных для теплых местечек и, однако, вследствие анархии производства их не получивших.

Вышеприведенные обстоятельные разъяснения, даваемые Родбертусом образованному обществу, занимают в его первом труде 42 г. очень мало места и сводятся к следующему:

«Чем более сумма ренты (прибавочной стоимости), тем большее число людей может, не прибегая к производительному (в хозяйственном отношении) труду, жить и посвящать себя другим занятиям. Но величина суммы ренты зависит... от степени производительности труда. Отсюда понятно, насколько глубоко затронуты высшие области государственной жизни в хозяйственной жизни. Чем больше производительности, тем богаче может быть умственная и художественная жизнь нации; чем меньше первая, тем беднее вторая».

Как ни откровенно это место, не старающееся пустить в глаза того марксистского тумана, по которому от накопления прибыли возрастают лишь средства производства, не могущие быть никем потреблены; оно, однако, избегает ставить в непосредственную связь ренту с умственною жизнью нации, ибо констатирование этой связи могло бы вызвать у читателя следующую, обнаженную от всяких прикрас, картину: чем выше национальная прибыль, тем больше потребительный фонд привилегированного образованного общества. Не только капиталисты заинтересованы в эксплуатации пролетария и размерах прибыли, но и все образованное общество. Ибо рабочий эксплуатируется не для праздной жизни лишь горсти капиталистов, а для паразитного существования всего образованного общества, производителей «нематериальных благ». Жизненный уровень рабочего сводится к минимуму средств существования для того, чтобы «умственные рабочие» не находили никаких пределов при «реализации» в форме дохода «своих особенных талантов и способностей». Рабочий не может пользоваться никакими плодами роста производительности своего труда, ибо этот рост должен увеличить лишь комфорт жизни привилегированного образованного общества.

Если на развитых Родбертусом принципах, которые в сущности являются «строго научным» выводом из Эрфуртской программы, построить схему коммунистического общества, то получится следующая картина:

«Этот строй совсем не необходимо должен быть коммунистическим до такой степени, чтобы вообще он исключал всякую собственность. Собственность исключается совершенно лишь в том случае, если при разделении национального дохода общественный распределительный принцип зависит исключительно от одной общественной воли, руководимой только соображениями целесообразности». Индивидуальная собственность, напротив, существует, если распределительный принцип «независим от такой одной общественной воли», а «напротив, проистекает из некоторого правового принципа, т. е. из принципа, связанного с соучастием воли индивидуума. В первом случае необходим коммунистический "распределитель", все равно, представляется ли он в виде С. Симонистского папы, диктатора рабочих, или в виде общественной директории; во втором случае его не нужно. А именно, можно представить коммунизм во владении землею и капиталом нации, без коммунизма по отношению к распределению. В таком случае упраздняется лишь собственность, приносящая ренту, а не собственность вообще. Напротив, она тогда именно сводится к своему принципу, к труду, и состоит в индивидуальной собственности рабочего на всю стоимость его продукта». (IV Соц. письмо, стр. 115, 116).

Соц.-д.-тия, под видом того, что всякие разговоры о «будущем строе», сверх общего требования о переходе в руки общества земли и средств производства, были бы лишь утопическими мечтаниями, уклоняется от рассмотрения не только деталей этого «будущего строя» (такое занятие, конечно, совсем непродуктивно), но и от разбора того «правового принципа», который «социалистическое» образованное общество хочет видеть положенным в основу предстоящим обобществлениям. Предоставляя рабочим дома, про себя, одевать в самые прекрасные мечты «будущий строй», она, на деле, все более суживает свои социалистические планы, свой «социалистический идеал» - сообразно с интересами образованного общества, и, таким образом, получает «научный идеал». Мы уже упоминали, что требование «Манифеста» -«упразднение частной собственности», сузилось, вместе с развитием научного социализма, до требования обобществления только средств производства. Не потому ли, что даже такой несоц.-дем.-ий ученый, как Родбертус, признает необходимость именно такого обобществления — ведь таким образом идеал, несомненно, становится научным. Родбертус, судя по вышеприведенному, очень горячо рукоплескал бы Девилю, заявлявшему в 97 г. в палате, что возмутительную клевету распространяют про социалистов те, кто упрекает их в желании уничтожить частную собственность. Родбертус, несомненно, признал бы своею мыслью следующее заявление Каутского в его «Аграрном вопросе»:

«Цель соц.-дем.-ии не уничтожение частной собственности, а уничтожение капиталистического способа производства. К уничтожению первой она стремится лишь постольку, поскольку оно средство к уничтожению последнего».

Ясно, что тот правовой принцип, который Родбертус кладет в основу своего коммунистического строя, есть лишь общий вывод из того его учения, о «различных общественных услугах», с которым мы познакомились выше. Это учение защищает, ввиду абсолютной необходимости и полезности услуг врача, учителя, судьи, министра, — абсолютное их право на получаемые ими ныне доходы. Оно показывает абсолютную невозможность доставления этих услуг самим «производительным рабочим», и возможность существования наук и искусств лишь при соответственной, на другом полюсе общественной жизни, специализации шлифовальщика.

Если Родбертус говорит, что в его коммунистическом строе «общественное право решает не только о том, какие общественные потребности должны быть удовлетворены, но и сколько отдельные производители внесли для этого удовлетворения» (там же, 136), то ясно, что это общественное право при этих рассчетах никогда не «унизит дохода производителей нематериальных благ до уровня дохода производителей благ материальных». Если его строй «сводит собственность к ее принципу, к труду», если этот принцип заключается в «индивидуальной собственности рабочего на всю стоимость его продукта», то «правовой принцип» предварительно решил, что весь доход, получаемый в настоящее время всеми «умственными рабочими», т. е. всем образованным обществом, есть неотъемлемая его собственность, как неоспоримое вознаграждение за его труд, за его «особенные таланты и способности». Одним словом, этот «правовой строй с коммунизмом на землю и капитал и с частной собственностью индивидуума на стоимость его продукта (стр. 116) есть классовый строй с непосредственным — без участия уполномоченных — господством образованного, владеющего всею культурою общества над всем остальным большинством, обреченным на природную неспособность оказывать "нематериальные услуги". Вековая неволя большинства человечества, обреченного на пожизненный ручной труд, ничуть не разрушается. Однако, капиталистический строй не существует, капиталистов-эксплуататоров нет, "товарный обмен неизбежно прекращается"» (стр. 121).

Если вам этот вполне возможный случай удастся, говорит, повиди-мому, Каутский в вышеприведенном его заявлении, мы согласны, ибо мы «стремимся уничтожить частную собственность лишь постольку, поскольку это необходимо для упразднения капиталистического способа производства».

Каким образом осуществить этот социалистический идеал образованного общества?

«В таком обществе разделение труда может сохранить тот вид, какой оно приняло в настоящее время, при собственности на землю и капитал... Все современные предприятия производили бы те же товары, что в настоящее время, предполагая, что преобразование собственности на землю и капитал в общественную собственность последовало бы таким образом, что ренты не были бы отняты у современных их собственников, апереведеныв общественный бюджет. Ибо, так как в последнем случае собственность на землю и капитал не упразднялась бы без вознаграждения, а выкупалась, то вначале продолжалось бы пре жн ее по виду и размерам потребление товаров. И только постепенно, и по мере того, как повышался бы рост национального дохода и потребление трудящихся классов, национальная продукция приняла бы видоизмененное содержание. В противном случае, при упразднении собственности на землю и капитал без вознаграждения, т. е. при внезапной, полной гибели ренты, все национальное производство подверглось бы разрушительному замешательству» (стр. 117).

Таким образом, так как при «внезапном полном упразднении частной собственности на землю и капитал» подвергается большой опасности национальная прибыль, которая, кто знает, могла бы быть доведена до полной гибели, то единственно возможным и спасительным путем осуществления социалистического идеала является постепенный переход собственности в руки общества с вознаграждением собственников, ибо в этом случае прибыль не упраздняется, а сохраняется, из частной переходит в национальную, и ее существование обеспечивается всей силой закона и государственной власти.

С тех пор, как Энгельс где-то заявил, что Маркс очень часто в разговоре с ним высказывал мнение, что дешевле всего обойдется «обобществление» путем расплаты с бандой капиталистов, — многие соц.-дем.-ы, «не желая быть больше папистами, чем сам папа» (этому принципу соц.-дем.-ия следовала задолго до того времени, как Бернштейн его формулировал), стали окончательно склоняться к единственно научному методу обобществления посредством выкупа. Каутский, напр., говорит в своей «Эрфуртской программе», что «неизвестно» и «нельзя предсказать», наступит ли обобществление путем выкупа или путем конфискации. Это «неизвестно» значило, однако, уже тогда — «все равно». Действительно, в своей полемике с Бернштейном, который требует ясного по этому делу ответа, а именно, что «дело не касается ни в коем случае всеобщей, одновременной и насильственной экспроприации, а только постепенной смены, путем организации и закона»,— Каутский с напускной наивностью ребенка отвечает, что «для капиталистов не будет составлять никакой разницы, будут ли они экспроприированы одновременно или один за другим, и произойдет ли это при посредстве организации и закона или другим путем; это их также мало будет интересовать».

Так как ни в каком случае нельзя предположить у Каутского такой громадной тупости ума, которая позволила бы считать его наивность искреннею, то, очевидно, весь его прием полемики является в данном случае своеобразным выражением той мысли, что, так как на его взгляд нет никакой разницы между обобществлением путем насильственной экспроприации или путем «постепенной смены силою организации и закона», или даже путем выкупа, то по этому вопросу не может быть никакого серьезного различия во мнениях между Бернштейном и Каутским.

Итак, в то время, как рабочему предоставляется сколько угодно мечтать о том, как соц.-дем.-ия, по достижению своей цели, превратит человеческое общество в одну семью, где будут господствовать братские коммунистические отношения, — соц.-дем.-ая наука вырабатывает такой безошибочный, строго научный путь обобществления, благодаря которому в «будущем строе« »потребление трудящихся масс остается в общем в прежних размерах, повышаясь лишь медленно и постепенно».

Сохраненная вышеописанным способом национальная прибыль попадает, при обобществлении средств производства в социалистическом строе Родбертуса, в руки законных ее собственников.

«Как сказано раньше (Родбертус имеет в виду свою теорию стоимости, по которой стоимость всех благ равняется непосредственно затраченному труду + прошлый труд, использованный в средствах производства), земельная рента и прибыль на капитал есть не только продукт того, кто в текущем году возделывает поле, но она также, в том или другом отношении, продукт труда того, кто много лет до того времени провел ров на этом поле; не только того, кто сегодня управляет мельницей, но и тех, кто много лет тому назад эту мельницу выстроил. Спор ведется лишь о следующем: во 1-ых, не получит ли земельной ренты или прибыли на капитал такое лицо, которое не прокопало в действительности рва и не выстроило мельницы, или которое не является законным наследником тех, кто это сделал (я устанавливаю тут же наследственное право и прочее свободное распоряжение правами законной собственности)? Во 2-х, спор идет о том, составляет ли земельная рента и прибыль на капитал надлежащее вознаграждение за труд проведения рва и постройки мельницы» (2-ое Социальное письмо, стр. 109)?

На стр. 225 того же сочинения Родбертус говорит: «Наследственное право... является перед лицом закона таким же священным, как и сама собственность».

Вряд ли когда нибудь неприкосновенность, вечность наследственного права провозглашалась громче и торжественнее, чем в вышеприведенных словах «ученого, признающего возможным обобществленное хозяйство». И несмотря на это марксисты, столько раз старавшиеся отделить Родбертуса от Маркса, никогда не давали никакого ответа по вопросу о «святости» наследственной собственности. Им даже и в голову не приходит, что та «королевская прусская казарма», в виде которой представляется социалистический строй Родбертуса, есть непосредственное и неизбежное последствие признания ненарушимости наследственной собственности. Ибо неприкосновенность наследственного права при обобществлении средств производства означает не что иное, как неприкосновенность в этом обобществленном хозяйстве» возвышающихся одна над другою привилегий образованного общества; неприкосновенность иерархии государственных чиновников и правителей, и необходимость казарменного режима рабочих масс, вознаграждаемых «по тарифу наемной платы, устанавливаемой властями» (Каутский о Родбертусе).

Требование «упразднения наследственной собственности», которое было выставлено Коммунистическим Манифестом и которое предстоит, для уничтожения неволи, формулировать как упразднение семейной собственности; это требование для марксистов, очевидно просто «устарело», подобно неопределенному и не научному требованию уничтожения частной собственности вообще; и в настоящее время никакая марксистская партия уже не будет столь утопичной, чтобы воскрешать это требование. Против такого воскрешения восставала бы между прочим практическая деятельность самого Маркса в Интернационале. Маркс, проводивший на конгрессах Интернационала резолюции о необходимости перехода в общественную собственность земли, рудников, путей сообщения, считал нужным отклонить на Базельском конгрессе (69 г.) резолюцию Бакунина о необходимости упразднения наследственного права. Он мотивировал это тем, что Бакунин хотел своей резолюцией лишь воскресить учение Сен-Симона (отчет Гаагской комиссии о деле Бакунина). Но ясно, что отклонением резолюции Бакунина не столько был поражен Сен-Симонистский утопизм, сколько обрадован Родбертус, дрожавший за свою священную наследственную собственность.

В настоящее время марксизм, в лице напр., Каутского, учащего, что социализм требует уничтожения частной собственности лишь настолько, насколько это необходимо для перехода средств производства в руки общества, предоставляет своим ученикам смотреть как им угодно на неприкосновенность семейной собственности.

*

Марксисты, разделяя вместе с Родбертусом его основной взгляд, что социализм отрицает лишь частную собственность на землю и средства производства, имея, стало быть вместе с ним в большей или меньшей степени общий «социалистический идеал», принуждены в его практической деятельности, отличавшейся, как известно, очень сильным консерватизмом, видеть лишь отступление от идеала, непоследовательность с точки зрения познанной им истины, остаток классовых интересов его аристократической среды, который он, несмотря на свой социализм, не был в силах отбросить. Марксисты совершенно не в состоянии понять, что этот, «твердый, как скала» в своих убеждениях, ученый построил свои социалистические планы, свой социалистический идеал сообразно тем классовым интересам привилегированного общества, которые он будто бы, как думают марксисты, защищал только на практике.

«При всем своем стремлении к беспристрастию», писал Валентинов в 82 г. в «Отечественных Записках», «он, Родбертус, никогда не мог возвыситься до того возвышенного беспристрастия, которое заставляет окончательно разорвать с отжившими и осужденными историей традициями». Несмотря «на глубокий теоретический смысл», «теоретическую проницательность», несмотря «на свое теоретическое признание возможности обобществленного хозяйства», говорит Каутский, «Родбертус оставался слишком консерватором, для того, чтобы признать дело безхозяйного производителя своим собственным делом».

Санин, почувствовавший историческое призвание углубить марксистскую классовую точку зрения дальше, чем это сделали все жившие до него марксисты, процитировав (в Научном Обоз., 99 г.) вышеприведенное место, остается недовольным не только Валентиновым, но и Каутским, ибо последний, прибегая при суждении о Родбертусе к «теоретическому смыслу», уклоняется от последовательного проведения чисто классовой точки зрения. Он, Санин, объясняет колебания Родбертуса между «социалистическим идеалом» и буржуазными стремлениями, положением всего класса феодалов в буржуазном строе. «Углубленная классовая точка зрения» дает следующую оценку Родбертуса:

«"Хотя" идеал Родбертуса "и напоминает немного королевско-прусскую казарму1',... но все-таки это идеал, построенный на идее "обобществления" ; во всяком случае, тут (в идеале) в высшей степени ярко выступает безусловно отрицательное отношение Родбертуса ко всем видам присвоения прибавочного труда и его стремление устранить все отношения, которые порождают, или по крайней мере, делают возможной эксплуатацию. Однако же мысль Родбертуса не может удержаться на головокружительной для идеолога феодального собственника высоте этого утопического антибуржуазного идеала и обнаруживает неудержимое стремление к падению из заоблачных сфер на грешную землю чисто буржуазных форм жизни».

Читатель, вероятно, не раз замечал, что от углубления марксистской классовой точки зрения русскими учениками фатально получалась лишь более ловкая игра фигляра с шарами, носящими надписи: «классовая борьба», «пролетарская точка зрения» и пр. Так и в данном случае. «Более поверхностная классовая точка зрения Каутского напоминает нам, по крайней мере, что социалистический идеал Родбертуса, несмотря на "обобществление", все-таки "казарма"», более же глубокая классовая точка зрения» Санина уже прямо заявляет: это идеал безусловного «отрицания» эксплуатации и всех видов присвоения прибавочного труда.

Головокружениям, о которых говорит Санин, очевидно подвержен не Родбертус, а марксисты. Родбертус без устали тыкает пальцем в ту эксплуатацию, на которой он строит свой социалистический идеал; а «ученики», «находящиеся на высоте европейской науки», ошеломленные выставляемой Родбертусом перспективой исчезновения кулаков, производят с пролетарской точки зрения» оценку: несомненно, «тут безусловное отрицание эксплуатации и присвоения прибавочного труда».

«Наследственная собственность столь же священна, как и индивидуальная собственность». Социалистический строй Родбертуса принимает этот вечный институт человеческого общества, как свою исходную точку. При полном обобществлении средств производства все частные капиталы исчезают, но только для того, чтобы превратиться в общественный национальный капитал. Это значит: частные лица передают в руки государства свое право взимать прибыль со своего капитала; т. е. функция удерживания рабочей платы на уровне необходимых для поддержания рабочей силы средств жизни исполняется теперь организованной в государственный закон волей господствующего над рабочими общества, уполномоченными которого являлись до тех пор частные капиталисты. Постоянное возмещение общественного капитала означает постоянную наличность в руках управляющего общества — государства всей той суммы производимого в каждый данный момент богатства, которая остается после выдачи всей рабочей платы «производителям материальных благ», т. е. той суммы, которая беспрестанно растет как раз настолько, насколько растет производительность труда.

Но в обществе нет более капиталистов и наемников их; «уничтожена всякая возможность эксплуатации». Управляющее общество состоит теперь только из одних рабочих, из армии умственных рабочих, у которых нет другого способа получения своего дохода, как только затрата «своей рабочей силы». Эта их рабочая сила, поясняет Каутский, это их знания, их особенные таланты и способности. Это такая рабочая сила, о стоимости которой не смеет говорить грубая политическая экономия; это рабочая сила, которая не может подлежать никакому учету.

Индивидуальная собственность священна, и, стало быть, неприкосновенна сумма дохода, получаемая умственным рабочим от реализации его «особенных талантов и способностей». Растущая с каждым шагом развития техники национальная прибыль распределяется «по воле народа» между всем образованным обществом, в виде гонораров и почетных жалований, создавая целую иерархию государственных чинов.

Наследственная собственность священна. Впрочем, уже в силу элементарного, прирожденного человеку, чувства, которое заставляет его любить и заботиться о своих детях, образованное общество свои особенные таланты и способности, все свои знания передает только с в ое м у потомству, - в этом Родбертус не сомневается. Образованное общество, без сомнения, воспроизведет свое потомство только в виде такой же, как оно, армии умственных рабочих, все столь же умных, способных и талантливых, все столь же всецело сосредоточивших в себе все человеческие знания.

Напротив, все остальные миллионы будут воспроизводить потомство, которое уже по природе невежественно, лишено всяких талантов и совсем «неспособно оказывать человеческому обществу нематериальные услуги». Все эти миллионы окажутся из поколения в поколение способными лишь исполнять ручной труд, лишь работать и восхищаться великими талантами и гениями, рождающимися только в высшем господствующем над ними обществе; окажутся обреченными на пожизненный рабский, механический труд.

Социалистический строй Родбертуса так далек от того, что приписывают ему марксисты, т. е. от полного отрицания эксплуатации, что он представляет нам в чистом виде лишь ту основу господства и рабства, на которой покоится современный классовый строй. Именно поэтому то Родбертус и говорил, что он рисует свой коммунистический строй не для того, чтобы противопоставить современному строю лучший, но для того, чтоб на этом коммунистическом строе лучше познать сущность современного.

Цель пролетарской мировой борьбы есть уничтожение той основы современного господства, которую признает священною государственный социализм; той экономической основой классового строя, которая передает все наследие человечества в руки господствующего образованного общества, предоставляя ему воспитывать из поколения в поколение лишь свое потомство, как наследственных владельцев всем человеческим знанием, всей цивилизацией и культурой, а все остальные миллионы обращает в наследственных рабов, обреченных на каторжный физический труд.

Пролетариат путем своей мировой конспирации и диктатуры достигнет господства над государственной машиной не для того, чтобы выводить из затруднения, из анархии и банкротства хозяйственный строй, который не может справиться с переросшими его тесные имущественные рамки производительными силами... Он будет стремиться к господству над властью для того, чтобы захватить имущеетв о господствующего образованного общества, имущество ученого мира; для того, чтобы вырвать наследие человечества из рук владеющего им меньшинства. И, упраздняя наследственную семейную собственность и все частные фонды и средства воспитания, он принудит употребить конфискованное имущество на организацию общественного воспитания, на «обобществление знаний». Только это завоевание, достигнутое путем «деспотического нападения пролетариата на право частной собственности», путем насильственного проявления его воли, уничтожит тот, защищаемый миллионными армиями, основной закон классового строя, в силу которого все члены привилегированного меньшинства еще до своего рождения предназначаются для господства, а все потомство большинства обрекается на рабство.

Переход средств производства в руки общества, без нарушения всех остальных священных прав собственности, есть социалистический идеал «умственных рабочих», образованного общества. К этому то идеалу соц-дем-ия в своем развитии сводит цель пролетарской борьбы, превращая этим свой социализм в государственный социализм. Экономическая доктрина Маркса, как мы показали в предыдущей главе, вполне приноровлена к этой цели.

«Научный социалистический идеал», по уверениям радикального социалистического образованного общества, осуществляется уже в настоящее время в западно-европейских демократиях в виде «мунипализации» и «национализации» тех предприятий, которые «приносят самую большую прибыль» которыми уже в настоящее время «удобно заведовать государству», или которые, как говорят марксисты, «подготовлены самим капиталистическим строем» для социалистического хозяйства.

Ортодоксально-марксистская соц-д-ия отклоняет отдельные случаи национализации в Германии, ибо здесь, по ее мнению, они «служат лишь целям фиска» и «соединяя в одних руках политический и экономический гнет», только укрепляют современный строй. Но в таких странах, как Англия, Швейцария, «отдельные случаи национализации» несомненно, ослабляют существующий порядок, его гнет и эксплуатацию (статьи Каутского в «Neue Zeit», 93 г.. О государственном социализме). Там нет места для государственного социализма, как уверяет нас ортодоксальный марксизм; и на совершающуюся в настоящее время в «истинных демократиях» муниципализацию и национализацию нужно, повидимому, смотреть, как на первые ступени «постепенного обобществления средств производства».

Но именно практика современных национализации во Франции, Англии, Швейцарии показывает, что чем меньше рабочие восторгаются этим «социализмом» (по мнению «социалистической интеллигенции», недостаточная восторженность рабочих к ее «социализациям» свидетельствует о политической незрелости рабочего, который даже в демократической школе не может дойти до понимания «социалистического идеала») - чем более безразлично относятся рабочие к достижению этих «социалистических ступеней», тем для них лучше, ибо тем большую реальную уступку получат они в условиях своего труда от нового владельца (нации, муниципалитета), который, водворяясь по воле народа, нуждается, для своего введения во владение, в голосе рабочего. Но после своего водворения он сделается столь же недоступным, как и прежний хозяин.

«Отдельные случаи национализации» укрепляют современный классовый строй в Швейцарии совсем не в меньшей мере, чем в Германии. И там и здесь они обозначают одно и то же явление — перевод источника прибыли из частных рук в собственность нации, т. е. привилегированного общества, — укрепление капитала и эксплуатации, охраняемой теперь новым непосредственным господином — «волею народа». И если соц-д-ия считает один и тот же случай «национализации» в Германии средством фиска, а в Швейцарии уменьшением эксплуатации, то только потому, что в Германии, увеличенный данною национализацией, государственный доход поступает прежде всего в собственность высших сфер привилегированного общества; в Швейцарии же он распределяется «справедливее» между всем привилегированным образованным обществом. Именно поэтому, по учению Каутского, одна и та же реформа - в Германии укрепляет классовый строй, а в Швейцарии подрывает.

Соц-д-ия заявляет, что в демократии нет места государственному социализму в духе Родбертуса, или другими словами, социалистическая практика соц-д-ии совпадает в демократическом государстве с практикою государственного социализма (ответ Каутского Фольмару в упомянутых статьях). Значит, социализм соц-д-ии есть государственный социализм, осуществляемый в демократии. Это подтверждают своею тактикою английские, французские, швейцарские марксисты, отвергающие всякий незаконный путь борьбы и формулирующие свою цель, как постепенное огосударствление отдельных отраслей производства, по мере возможности, по мере того, как производство само концентрируется. Этим они привлекают в свои ряды радикалов, социалистов — шовинистов и отъявленных антиреволюционных фабианцев, создавая из всех этих элементов «чисто пролетарскую» соц-д-ию.

По мере того, как соц-д-ия делает свой «социалистический идеал» все более «научным», этот идеал проявляется все более, как «социалистическое» распределение национальной прибыли между всем образованным обществом, армиею умственных рабочих.

Рабочие не понимают этого идеала в силу своих классовых интересов. Пролетарское движение есть защита людей, обреченных на рабский физический труд. Его цель - освобождение от этого рабства. Пролетарский социализм является поэтому классовою противоположностью социализму умственного рабочего, состоящему из обобществления капитала, в преобразовании его из частного в социалистический, национальный, постоянный общественный капитал.

 


 

Глава V. МАРКСИЗМ В РОССИИ

Та общественная сила, скрыть которую составляет первую задачу марксизма, — классовый интерес образованного общества в момент развития крупной промышленности, интерес класса привилегированных наемников, умственных рабочих в капиталистическом государстве, — выступает со своеобразною яркостью и силою в буржуазной России.

Русское революционное движение за последнее тридцатилетие прошло через две, с виду прямо противоположные, крайности: от самых ярких надежд и самых широких планов полного общественного преобразования оно дошло до самых крайних пределов социалдемократического поссибилизма, покоющегося на том убеждении, что полному общественному преобразованию предстоит осуществиться лишь «в дали веков».

Русский национальный социализм 70 г.г., хотя и дошел до самой невероятной утопии, которую и оставил в наследство отъявленным ретроградам, позднейшим русским народникам, был, тем не менее, непосредственным выводом из той социалистической идеи, которая проповедывалась рабочему классу на Западе. Если русский национальный социализм сводился к делу преобразования общины в социалистическую организацию, то это свое утопическое предприятие он выводил прямо из той проповеди Интернационала, которая призывала деревенское население к образованию коммунистических ассоциаций; из тех резолюций марксистов, которые требовали от государства передачи общинных, церковных, государственных земель в руки рабочих ассоциаций и запрещения продажи их частным лицам (Резолюция конгресса марксистов-социалдемократов в Штутгарте 70 г. См. Мейер в «Эмансипационной борьбе четвертого сословия»).

Наконец, научный социализм в лице Маркса непосредственно признал возможной и уместной попытку русского социализма преобразовать общину в социалистическую ассоциацию, — попытку «русских людей найти для своего отечества отличный от западно-европейского путь развития» (в письме в редакцию «От. Зап.» и в предисловии к русскому изд. Ком. Маниф. 82 г.).

Если социалисты 70-х г. г. мечтали о достижении социалистического строя путем борьбы русского передового общества, русской интеллигенции, то опять таки эта утопия вполне согласовалась с проповедью Интернационала, призывавшего к пролетарской борьбе всех «умственных рабочих», в том числе даже попов и офицеров (Ум. Раб. ч. 1, ст. 147-148); вполне согласовалась с идеей немецких марксистов того времени, идеей достижения общими усилиями рабочих и «бюргерства» - «социалдемократической республики», как «общей им цели» (там же, стр. 138).

Стало быть, грехи русского национального социализма являются, вместе с тем, и грехами научного социализма. Поэтому Р. С. Р. П., не-сознающая этого греха, но желающая быть верной ученицей научного социализма, заявляет в своем Манифесте 98 г., что она, «как направление социалистическое, продолжает традиции всего предшествовавшего движения в России» (там же, стр. 114).

Если на Западе рассматриваемые утопические мечтания совсем не воплощались в жизнь, то не потому, чтобы у научных социалистов был недостаток в этих утопических стремлениях, а потому, что реальная жизнь, реальная общественная сила — интерес пролетария, развиваясь, попросту выбрасывала за борт все эти утопические мечтания.

В России же социалистические идеи и планы воспринимались очень широко, но лишь для того, чтобы создать некую нужную для общества фикцию, фикцию «единого русского социалистического народа», долженствующую заглушать ту реальную общественную силу, которую этой басней кормить нельзя.

Отсюда, конечно, следует тот прямой вывод, что научный социализм вовсе не опередил своим учением общественного развития до такой степени, что всем его сторонникам приходится ждать, пока последнее достигнет той высоты, до которой дошли гиганты мысли, — «все ученики». Наоборот, научный социализм лишь черепашьим шагом тянется вслед за общественным развитием; соглашается на утопию там, где дело слишком сложно, а затем, простым отречением от этой утопии, без познания ее сущности, сразу достигает всей своей «научной безошибочности».

Русское образованное общество в 60-х г.г. мечтало о своем освобождении из под азиатского режима таким же путем, каким это освобождение долгое время совершалось в западноевропейских передовых странах, т. е. путем простой демократизации государства для защиты «прав человека», причем «социальный вопрос» совершенно не затрагивался. Но в эту эпоху вражда между образованным обществом и его уполномоченными, капиталистами, достигла уже в цивилизованном мире высокой степени развития. В продолжение нескольких всего лет по уничтожении крепостного права, эта вражда, это «капиталистическое противоречие» дали о себе знать и в России. Под охраной и с помощью сильной власти здесь быстрее, чем где либо, происходила фаза «первоначального накопления» и выростало бесчисленное множество кулаков. С другой стороны, не медленнее капиталистического прогресса, выростали многочисленные ряды интеллигенции, умственных рабочих. Азиатский режим и господство кулака не могли удовлетворить передовое общество: ему преподносились слишком уж простые яства, а кулак наносил интеллигенту одни лишь обиды. Русская передовая интеллигенция в 70-х г.г. широко начинает воспринимать западно-европейский социализм.

«Все плоды гигантского развития производительных сил присваиваются относительно небольшим числом крупных землевладельцев и капиталистов... Класс капиталистов становится в резкое противоречие с обществом».

Никто не оказался столь восприимчивым к этим положениям марксизма, являющимся еще до сих пор аксиомами в соц-д-х программах, как народники-социалисты. Русские народники так глубоко и последовательно продумали эти аксиомы, что в результате получился полнейший абсурд и известные народнические утопии «о мертворожденности капитализма в России».

«Увеличение потребления», поясняет В. В. соц-дем-кую аксиому: «совершается только в среде кучки богатеющих фабрикантов и аферистов всякого рода» (Судьбы капитализма, стр. 15).

«Кучка фабрикантов и землевладельцев, командующих среди необъятного пространства (напр. России), представляет до того нелепую и безобразную картину,... что мы должны отвергнуть... необходимость для каждой страны достигнуть развития общественной формы труда непременно капиталистическим путем» (там же, стр. 21).

Научный социализм постоянно проповедует:

«Капитал все более становится общественной силой, которая, как вещь и как власть капиталиста при помощи этой вещи противопоставляется обществу. Противоречие становится все более вопиющим и подразумевает уничтожение этих отношений» (Кап. III).

Это безошибочное познание Николай-он поясняет так: «Это совершенно равносильно тому,... когда общество, видя разрушительное влияние обезлесения, сыпучих песков, оврагов и проч., не может оставаться равнодушным и относиться "объективно" к разрушительному проявлению стихийных сил, а стремится урегулировать проявление их настолько, чтобы они не оказывали разрушительного влияния».

Сводя господствующие классы к «горсти», которая в России оказывалась настолько меньше, насколько не развился еще класс капиталистов, западно-европейский социализм позволял объединить все остальное население России в такую цельную массу, которая представлялась враждебной по отношению к имеющему, по теории, только наступить господству капиталистических эксплуататоров, и которая являлась «единым русским народом», неразъединенным никакими имущественными неравенствами; тем самым демократическим народом, борьба которого на Западе, под руководством буржуазных демократов, вручала господство передовому буржуазному обществу.

Задавшись целью свести дело пролетариата, дело захвата им имущества владеющих классов, к делу преобразования способа производства, западно-европейский социализм внушил русским социалистам мысль о том, что все беды на Западе проистекают из того, что люди там трудятся врозь а не ассоциациями; что в этом отношении Россия счастливее, вследствие своей отсталости, вследствие того, что в ней удержалось первобытное коммунистическое владение землею, что эту форму владения остается лишь развить в социалистическое производство. И научный социализм не только не восставал против всех утопических выводов, а напротив одобрял их и припоминал, что Россия может «лишиться самого прекрасного случая, который когда-либо предоставляла народу история, чтобы избежать всех перипетий капиталистического строя» (Из письма Маркса в Отеч. Зап.).

Научному социализму никогда, до окончательного поражения народников-революционеров, и в голову не приходило призывать их к тому, чтобы поднять в России знамя пролетариата. Он так же, как и народники был убежден в том, что в России к тому времени пролетарий еще не народился. Когда перед бунтарями-народниками, вопреки их воле и ожиданиям, выростали рабочие батальоны в крупных центрах, научный социализм и не думал объяснять им, что это и есть та переворотная сила, которой революционер никак не мог открыть в России; что это и есть тот классовый интерес, который ведет к революции и к которому и должно свести все движение. Нет, эта сила все должна была выступать как частица «единого социалистического народа», не смеющая разрывать его и долженствующая подчиняться воле «единого народа» до тех пор, пока он не потерпит окончательного фиаско.

Коммунизм Маркса не предохранил пролетария в эпоху февральской революции от того, чтобы он не был обманут буржуазией. Скорее он создал возможность этого, определяя коммунистам задачу завоевания демократии и соединения демократических сил.

По отношению к прошлому движению в России, научный социализм допустил и одобрил попытку образованного общества достигнуть своей свободы и господства путем борьбы «единого народа», незнающего пролетариев, благодаря существованию общины, — этого, по признанию царских министров (Витте), «оплота самодержавия и противовеса против переворотных стремлений».

Русские соц-дем-ты начали свое дело тем, что разбили народническую утопию. Но они пришли к отрицанию ее таким же путем, как и народовольцы, народоправцы и современная интеллигенция вообще, т. е. они познали в народничестве его «вредные для освободительного движения предрассудки», — и только. Соц-д-ты осудили народнические предрассудки, как таковые, как следствие недомыслия и заблуждения. Они не понимали, что такого рода предрассудки существуют не только в силу человеческого незнания, а прежде всего, в силу интересов руководящих привилегированных классов, у которых и нет другой возможности господствовать над волею масс, как только при помощи внушаемых им предрассудков. Уничтожая народнические предрассудки, как таковые, соц-д-ты не вскрыли классового интереса, создавшего их, и потому дали возможность этому интересу, по отречении от старой народнической утопии, создать новую, более соответствующую видоизменившимся условиям; таким образом, марксисты сами сделались выразителями нового «учения», необходимого для непознанной ими общественной силы, выступавшей раньше под видом народничества. Эта непознанная сила — интерес привилегированных «наемников», состоящий в том, чтобы растущая национальная прибыль не оставалась в руках «горсти магнатов», а «справедливее» распределялась по всем карманам образованного общества.

Стремление русского образованного общества - не давать растущей беспрерывно прибыли сосредотачиваться в руках «горсти» и охраняющего ее абсолютизма — создало народническую утопию и все ее «предрассудки», имеющие целью вывести на борьбу за интересы образованного общества «единый русский социалистический народ». Утопия состояла в том, что интерес интеллигенции, которая живет за счет экс-плоатации рабочего класса и стремится установить в полном размере это свое право в классовом строе, был признан силой социалистической, желающей гибели классовому строю. И вот эту утопию марксизм исповедует до сих пор в полном ее размере, несмотря на то, что уничтожил народнические предрассудки. Хотя соц-д-ия и принуждена признать, что, с развитием капиталистического строя, интеллигенция пытается отказаться от революции; или, как говорит Каутский, образованный пролетариат становится «вследствие своей разрозненности, неспособным к борьбе с капитализмом», но несмотря на это, по основному марксистскому положению (знания есть рабочая сила), интеллигенция непричастна к эксплуатации. Марксизм, таким образом, обеспечил интеллигенции полный простор для внушения рабочему классу своих стремлений, в виде безошибочных аксиом научного социализма.

Вот почему Манифест Р. С. Д. П. с полным правом мог сказать о русской соц-д-ии, что она продолжает прежнее социалистическое движение. Сила, обуздывающая социальную революцию, — непознанная, — господствует в настоящее время не менее, чем в эпоху народничества. Тогда она обуздывала переворотную, революционную силу — пролетарское движение, под предлогом невозможности в России капитализма; в настоящее время она обуздывает ее под предлогом недоразвития русского буржуазного строя.

Народничество раз навсегда отрезало прошлому революционному движению всякий путь к тому, чтобы оно перешло в непосредственную революционную борьбу русского пролетария. В эпоху последовавшей затем реакции оно удерживало всеми силами русского революционера от всякого соприкосновения с пролетариатом, при помощи страшного обвинения в отречении от идеалов отцов. В настоящее время марксизм не позволяет пролетарию даже призадуматься о непосредственном своем стремлении к социальному перевороту, доказывая всею силою своего научного авторитета неосуществимость подобного стремления в современной России и необходимость предварительной парламентской выучки.

Революционная интеллигенция 70-х г.г. могла призывать к революции, к всенародному восстанию, к низвержению государственной власти и установлению вместо нее свободной, неимеющей с существующей властью ничего общего — народной воли; могла отвергать всякие либеральные паллиативы и компромиссы и отрекаться от официального общества; могла доводить свою борьбу до крайних пределов, потому что народилась она, как отрицание пролетарской борьбы, только потому, что предохранила себя от пролетарской революции всей народнической утопией. Но стоило только русским революционерам отречься от этой народнической утопии и признать движение рабочего класса в России единственной революционной силой, как весь демократический революционизм народника, стремившегося к немедленному общественному перевороту, моментально, в силу интересов образованного общества, переродился в соц-дем-кий поссибилизм.

После признания действительной переворотной силы - пролетарского интереса - интересы образованного общества, его освобождение не могут быть иначе достигнуты, как только установлением этапов пролетарской борьбы. Рабочему нужно внушить безошибочную истину научного социализма, что для его освобождения необходима такая ступень общественного развития, которая для образованного общества означала бы достижение им своего господства.

В момент зарождения русского соц-дем-тизма, в русской Польше существовала партия «Пролетариата». Она, исходя из марксистского учения, пыталась выразить рабочую борьбу в революционных формах, не устанавливая переходных ступеней политического развития; она пропагандировала захват власти рабочим классом, не принимая в расчет национальных рамок.

По мнению русских соц-д-ов, это направление никоим образом не могло быть союзником для русского марксизма. Плеханов нападает на партию «Пролетариата» за ее зловредный бланкизм, т. е. по тем же мотивам, по которым теперь Бернштейн нападает на Плеханова. Даже то обстоятельство, что «польские бланкисты» назвали свой орган органом международного социализма, свидетельствовало, по мнению Плеханова, об их доктринерстве и пренебрежении к рамкам отдельных государств. Завоевание пролетариатом политической власти нельзя толковать таким образом, что рабочие своею революционной организацией, независимо от национальных рамок, достигнут господства над государственной машиной. Нет, соц-дем-ое завоевание политической власти для пролетариата достигается в отдельных странах, а именно: 1) завоеванием демократии и всех переходных политических ступеней и 2) постепенным политическим воспитанием рабочих масс в парламентской школе для их господства. Партия «Пролетариат» в Поль