Home Книги А. Вольский. УМСТВЕННЫЙ РАБОЧИЙ - ЧАСТЬ III. СОЦИАЛИЗМ И РАБОЧЕЕ ДВИЖЕНИЕ В РОССИИ

Книги

Русь-Росия-Московия: от хакана до государя. Культурогенез средневекового общества Центральной России

ББК63.3(2)4+71 А 88

Печатается по решению редакционно-издательского совета Курского государственного университета

Рецензенты: Л.М. Мосолова, доктор искусствоведения, профессор РГПУ им. А.И. Герцена; З.Д. Ильина, доктор исторических наук, профессор КСХА

А 88 Арцыбашева Т.Н. Русь-Росия-Московия: от хакана до го­сударя: Культурогенез средневекового общества Центральной Рос­сии. - Курск: Изд-во Курск, гос. ун-та, 2003. -193 с.

ISBN 5-88313-398-3

Книга представляет собой монографическое исследование этно­культурного и социально-государственного становления Руси-России, происходившего в эпоху средневековья в центре Восточно-Европейской равнины - в пределах нынешней территории Централь­ной России. Автор особое внимание уделяет основным этапам фор­мирования историко-культурного пространства, факторам и циклам культурогенеза, особенностям генезиса этнической структуры и типа ментальности, характеру и вектору развития хозяйственно-экономической и социально-религиозной жизни, процессам духовно-художественного созревания региональной отечественной культуры в самый значимый период ее самоопределения.

Издание предназначено преподавателям, студентам и учащимся профессиональных и общеобразовательных учебных заведений, краеведам, историкам, культурологам и массовому читателю, инте­ресующемуся историей и культурой Отечества. На первой странице обложки - коллаж с использованием прославлен­ных русских святынь: Владимирской, Смоленской, Рязанской, Федоровской и Курской Богородичных икон.

На последней странице обложки - миниа­тюра лицевого летописного свода XVI в. (том Остермановский П., л.58 об.): «Войско князя Дмитрия выезжает тремя восточными воротами Кремля на битву с ордой Мамая».

© Арцыбашева Т.Н., 2003

© Курский государственный университет, 2003

 

Русь-Росия-Московия: от хакана до государя. Культурогенез средневекового общества Центральной России

Журнал «Ориентация»

Полезные ссылки


Северная Корея

А. Вольский. УМСТВЕННЫЙ РАБОЧИЙ - ЧАСТЬ III. СОЦИАЛИЗМ И РАБОЧЕЕ ДВИЖЕНИЕ В РОССИИ PDF Печать E-mail
Автор: Махайский В.   
07.06.2016 22:51
Индекс материала
А. Вольский. УМСТВЕННЫЙ РАБОЧИЙ
ЧАСТЬ 1 ЭВОЛЮЦИЯ СОЦИАЛДЕМОКРАТИИ. Предисловие
ЭВОЛЮЦИЯ СОЦИАЛДЕМОКРАТИИ
ЗАКЛЮЧЕНИЕ
ПРИЛОЖЕНИЕ. МАЙСКАЯ СТАЧКА
ЧАСТЬ II. НАУЧНЫЙ СОЦИАЛИЗМ
ПРЕДИСЛОВИЕ К ПЕРВОМУ ИЗДАНИЮ
Глава 1. ЧЕГО ТРЕБУЕТ ДЛЯ РАБОЧИХ ЭКОНОМИЧЕСКАЯ ДОКТРИНА МАРКСА
Глава II. УЧЕНИЕ РОДБЕРТУСА О НАЦИОНАЛЬНОМ КАПИТАЛЕ
Глава III. МАРКСОВА ТЕОРИЯ ОБЩЕСТВЕННОГО ПОСТОЯННОГО КАПИТАЛА
Глава IV. ГОСУДАРСТВЕННЫЙ СОЦИАЛИЗМ
Глава V. МАРКСИЗМ В РОССИИ
ЧАСТЬ III. СОЦИАЛИЗМ И РАБОЧЕЕ ДВИЖЕНИЕ В РОССИИ
СОЦИАЛИСТИЧЕСКАЯ НАУКА КАК НОВАЯ РЕЛИГИЯ
ПРИЛОЖЕНИЕ РАБОЧАЯ РЕВОЛЮЦИЯ 1918 г. Июнь-Июль. № 1
JAN WACLAW MACHAJSKI HIS LIFE AND WORK BY ALBERT PARRY
Все страницы

 

ЧАСТЬ III. СОЦИАЛИЗМ И РАБОЧЕЕ ДВИЖЕНИЕ В РОССИИ

1904

Настоящая брошюра составлена (со значительными дополнениями) из двух рефератов, прочитанных недавно в Женеве под общим заглавием: «Рабочая революция и социалистическая интеллигенция». Вместе с тем, она представляет прямое продолжение и развитие положений, установленных в книжке: «Умственный рабочий» (2 части: I. Эволюция социалдемократии, П. Научный социализм), изданной в 1901 году в России, в очень ограниченном, впрочем, количестве экземпляров. Поэтому брошюра выпускается из печати, как

УМСТВЕННЫЙ РАБОЧИЙ Часть III

Брошюра будет издана в виде двух выпусков. Предлагаемый читателю Выпуск I представляет собою первый из двух упомянутых рефератов, а именно

СОЦИАЛИЗМ И РАБОЧЕЕ ДВИЖЕНИЕ В РОССИИ

III часть «Умственного рабочего» составляет тем не менее отдельное целое, понятное для всякого, даже совершенно незнакомого с первыми двумя частями сочинения.

Обещанная в предисловии к первым двум частям критика основных историко-философских взглядов марксизма будет помещена в нескольких главах II выпуска.

Женева, август 1904 г.

 

ПРОДОЛЖИТЕЛЬНАЯ АГОНИЯ САМОДЕРЖАВИЯ

Более полувека русский радикал с тоскою и нетерпением ждет крушения деспотического правительства, которое своим существованием «позорит», по его патриотическому выражению, его «родину». Все это время он тщательно следит за всеми затруднениями, на которые наталкивается царское правительство в управлении развивающимся обширнейшим государством. При каждом из таких конфликтов радикал громко заявляет о беспомощности азиатского правительства, о невозможности для полицейского режима справиться с растущими потребностями европеизующейся страны; всякий раз он предвещает самодержавию немедленную гибель, пророчит полное государственное банкротство. Но увы!., в силу какого-то странного и, для бедного русского радикала, фатального рока, самодержавие живет поныне с этими бесчисленными зародышами разложения и гибели; каждый раз оно грубо, по азиатски, решает встречаемый на пути конфликт и из каких-то непонятных для радикала источников черпает силу для дальнейшего своего существования и тем самым, к ужасу и горю своего противника, становится все крепче.

С момента объявления происходящей ныне войны предвещания самодержавию немедленной гибели в особенности усилились и стали высказываться русским радикалом несравненно настойчивее, нежели когда-либо. Все нелегальные русские газеты переполнились статьями, заключающими подробнейшие вычисления и всесторонние доказательства того, что царское правительство само почувствовало себя на краю гибели. Только безвыходным, прямо отчаянным положением можно объяснить, что оно затеяло этот безумно рискованный и авантюристский шаг, столь нелепо азартную игру. Народные массы взбудоражены и заражены крамолой до глубины; общество даже в самых легальных слоях озлоблено против правительства: при таких условиях, царь не найдет нигде поддержки, не найдет кредита ни на одной из европейских бирж; и он идет прямо навстречу своему Седану, по крайней мере, второму Севастополю..

Однако русское правительство очень скоро принудило революционера понизить тон. Не более, как через месяц после объявления войны, оно успело показать революционеру, что на своей стороне оно имеет, вопреки всему, что пишется в революционных газетах, — не только полицию, жандармов и попов, не только те консервативные слои общества, которые всегда служили опорой престола и отечества. На его стороне элементы совсем свежие, прогрессивные либералы, т. е. значительная часть того самого передового общества, которое революционер считал своим, и которое он издавна пытается натравить на царя. «На самом краю гибели и банкротства», «в самом безвыходном положении», силы самодержавия не только освежаются, вдохновляются, но и прямо множатся. Царизм укрепляется, поднимает, несмотря на всю ничтожность и смехотворство своих народных демонстраций, столь сильную волну всероссийского патриотизма, что последняя заставила даже русского революционера серьезно считаться с нею. В № 61 «Искры» он считает необходимым объясниться перед царскими писаками в том, что он не изменник, способный войти в союз с японским правительством; а в следующем, 62-м № того же издания он прямо говорит, что он патриот получше всех бывших русских патриотов, способный не менее других, а напротив больше их и разумнее заботиться и любить «целое».

Неужели злосчастный рок все еще попрежнему готовится преследовать русского радикала-революционера? Неужели его разочарованиям не суждено окончиться?

Ведь современный русский революционер, как социалдемократ, в последние десять лет готовил нужную ему революцию так усиленно и по самым последним, новейшим европейским методам, отбросив старые доморощенные средства самобытного социализма. Он изучил, повидимому, в совершенстве и применил в полном виде все искусство привлечения рабочих для излечения общества от всяких его недостатков и противоречий, искусство, испытанное, как говорят, повсюду в Западной Европе и оказавшееся безошибочным. Ему удалось составить и кое-какие рабочие батальоны; и он уже не раз, указывая с гордостью на эти плоды своей деятельности, с твердою уверенностью объяснял либеральному обществу, что оно в лице этих батальонов приобрело, наконец, действительную реальную силу для борьбы с царем — народные массы, впервые в истории России выступающие на борьбу за прогресс. Неужели вся эта работа, исполнявшаяся с такою уверенностью, по столь испытанным методам, не должна достигнуть своей цели?

Русское рабочее движение, руководителем, даже чуть ли не творцом, которого считает себя социалдемократия, приняло уже обширные размеры и имеет за собой очень интересную историю. Но достаточно вспомнить последний его эпизод, чтобы убедиться, насколько это движение не желает считаться с социалдемократическими формулами и законами, насколько испытанный метод многого не предвидел; а если указанное событие рассмотреть поближе, то мало-по-малу станет обнаруживаться и причина злоключений русского радикала.

Прошлогодняя всеобщая стачка на юге России не только не подготовлялась; она даже никем не предполагалась и не ожидалась. Революционер предвидел ее столь же мало, как и общество и правительство.

Социал-демократы, а вместе с ними и все русские революционеры пытаются изобразить это движение, как не вполне сознанный массами протест против самодержавного строя. Но для всякого очевидно, что русский революционер собственные пожелания выставляет за совершившиеся факты. Не будем уж говорить о том, что был момент в этом движении, именно в Одессе, когда массы совершенно недвусмысленно выступали прямо против стремлений русского революционера — это был очень непродолжительный момент, когда стремления масс ярко еще не выразились. Точно также, достаточно лишь упомянуть, как об общеизвестном факте, о том, что начало прошлогоднего движения, движение бакинских рабочих, представляло собой экономическую стачку в полном смысле этого слова. Но мы утверждаем, что и при рассмотрении всего движения, в его целом, вполне развившемся виде, не трудно заметить, что основное стремление масс направляется совсем не в ту сторону, куда пытаются отклонить эти массы усилия революционеров.

Пока, в подтверждение только-что сказанного, мы отметим здесь следующие особенности прошлогоднего движения.

Во-первых. Несомненным стремлением рабочих масс было распространить движение повсюду. В Киеве, Екатеринославе и др. достаточно было первого слуха о всеобщей стачке, происходящей на Кавказе и в Одессе, для того чтобы вызвать в массах неудержимое стремление устроить всеобщую приостановку производства и всякого движения и в своем городе. Напротив, революционерам в это время понадобилось всесторонне обсуждать дело, стоит ли вообще присоединяться к движению.

Вот в какое настроение привело киевский социалдемократический комитет известие о рабочем восстании:

«Вести с юга были не особенно утешительны для партии: стачечное движение, охватившее Кавказ и перебросившееся в Одессу, не имело вполне организованного характера, началось, повидимому, стихийно и не приобрело в достаточной степени сознательно политической окраски».

Рабочее восстание, как бы оно широко ни разлилось, для русского революционера «неутешительно» и нежелательно, раз оно «стихийно» и без «политической окраски»!

«Почва для устройства стачки в Киеве имеется, но важно обсудить принципиальный вопрос, следует ли ее организовать, если Комитет не сможет придать ей ярко политической окраски и все время руководить ею, сохраняя свою власть над стачечниками» (!) (Правдин. «Революционные дни в Киеве», стр. 4. Курсив здесь и ниже наш).

И только тогда, и только там, где становилось вероятным, что массы поднимутся и без призыва революционных организаций, последним не оставалось ничего другого, как издать прокламации, призывающие к забастовке. Иначе они рисковали, что движение пойдет совершенно помимо них. В отчете Екатеринославского комитета Р.С.Д.Р.П., помещенном в № 42 «Искры», говорится:

«В конце июля, Комитетом для выяснения положения было устроено несколько специальных собраний... Указывалось, что момент для стачки неблагоприятен... (Но) впоследствии... по собранным сведениям было видно.., что настроение у всех очень напряженное: все ждут не дождутся стачки; что будем ли мы призывать или нет, она начнется; что войска не помешают ей начаться, так как к плохому экономическому положению прибавилось чувство солидарности, очень быстро растущее под влиянием известий о стачках в других городах». Потом, когда по разным поводам социалдемократическая стачечная комиссия отложила стачку на два дня, — "привести это решение в исполнение было трудно: последняя неделя перед стачкой проходила для всех очень томительно; все ждали ее и все спрашивали: когда же начнется стачка? Когда более близким рабочим говорили, что она отложена на четверг, седьмого, то они были очень недовольны этим, так как боялись, что масса не станет дожидаться призыва организации и начнет стачку сама"».

Итак, в то время, когда рабочие массы стремятся вполне недвусмысленным образом распространить забастовку повсюду, революционер не считает нужным даже подражать им; и там, где массы сами не производят достаточного на него давления, он молчит, хоть и имеет организации по всей России.

Во-вторых. Представляя себе свое движение всеобщим, массы сообразно с этим и стремились придать движению повсюду соответственный характер, характер повсеместного рабочего восстания. С этой целью, путем забастовки, а где она не удавалась, путем прямого насилия, массы стремились лишить города не только всех средств передвижения, но даже освещения, пищи и воды. Революционеры эти шаги масс считали недопустимыми, и против этих «незаконных» приемов выступали, как соц.-дем.-ие комитеты, так и отдельные спропагандированные ими «сознательные» рабочие.

«В первый день стачки, говорится в цитированном выше описании Правдина, были попытки со стороны некоторых экспансивных рабочих задержать поезд, идущий на Курск, но организованные рабочие убедили их оставить свое намерение» (Стр. 38).

В особенности Бакинский комитет отличался, прямо противодействуя восстанию и подавляя всякое стремление масс к более энергичному давлению на буржуазное общество. «Даже останавливая работы, говорит одна из его прокламаций, мы должны избегать насилия и не заставлять присоединяться к стачке рабочих, которые этого не желают: пусть их...» («Рев. Рос», № 32). Бакинский комитет, напуганный поджогами, к которым прибегали рабочие, возмущенные отказом капиталистов, не постыдился даже провозгласить в таких словах окончание стачки: Пора «поскорее окончить эту, затянувшуюся для обеих сторон, тяжелую борьбу» (там же). Не постыдился апеллировать прямо к малодушию: казаки, полиция, солдаты «станут прибегать к особым мерам, начнут бить, стрелять, арестовывать всех и каждого, чтобы запугать вас» (там же). Здесь, как говорят, была образована даже из соц.-дем.-их рабочих стража для охраны имущества буржуазии.

Такое поведение отдельных комитетов вся соц.-дем.-ая партия признает вполне рациональным, а центральный партийный орган в статье Засулич (Прилож. к брош. Правдина) объяснил, что для русской соц.-дем.-ии невозможна другая тактика до тех пор, пока восстающие массы не потребуют единодушно и ясно конституции; тогда лишь допустимо восстание, не отступающее ни перед какими крайностями.

Что касается соц.-рев.-ов, то последние, хотя и декламируют о вооруженных демонстрациях, но лишь только массы пытаются проявить насилие по отношению к обществу, они, конечно, еще тверже, нежели соц.-дем.-ты, стоят за мирный, благородный способ действий. Цитируемый нами выше рецензент «Рев. Рос», осуждающий Бакинский соц.-дем.-ий комитет за его миролюбие и антиреволюционность, все же любуется вдоволь мирным характером Бакинской стачки:

«...Точно так же не бастовали, или почти не бастовали: пекаря, булочники, мясники, извозчики; торговля также не прекращалась. Таким образом, буржуазная публика не чувствовала особенных неудобств от стачки.Народ, этот новый самодержец, спокойно, милостиво и умеренно пользовался своей неограниченной властью, радуясь как ребенок своему неожиданному могуществу».

В конце концов оказывается, что в обуздывающих насилия действиях соц-дем.-его комитета было немало величественной красоты.

Сделаем вывод. За полгода до возникновения японской войны, на юге России поднялись на борьбу сотни тысяч рабочих, стремясь вызвать в России всеобщее рабочее восстание. Радикальное общество, ожидающее конституции, и его представитель, русский революционер, заявили: пока не надо... рисковано... опасно. События, требуя немедленного ответа, поставили резко вопрос: как относится революционер к рабочему восстанию в современной России? Они отняли возможность у революционера расплатиться с рабочим и на этот раз лишь векселем на будущее; они произвели учет его высоким, «социалистическим», «социалде-мократическим», «чисто пролетарским» идеалам, и результат получился в высшей степени интересный. Революционер перед лицом правительства, которому он полвека грозит революцией, должен был раскрыть свою душу и признаться, что в состав его «революционных» планов входит твердое противодействие рабочему восстанию, рабочей революции.

Нельзя сказать, чтобы это для правительства было совершенно неожиданной новостью. Крайностям и насилиям, к которым нередко прибегали русские рабочие в своих бурных стачках, революционер имел случай не раз высказать свое неодобрение; а по отношению к западноевропейскому «правовому» государству он часто считал своим долгом заявлять свою лойяльность и не забывал высказывать безусловное порицание рабочим бунтам в таких «свободных» государствах.

Но все-таки для правительства оставалось еще не вполне выясненным: не хочет русский революционер рабочей революции, или же он в самом деле не может, как он сам объясняет, стремиться к ней, по трудности и невыполнимости дела? Прошлогодние июльские события дали прямой ответ: русскому революционеру не нужно поднятого рабочими массами, происходящего на его глазах, рабочего восстания — он его не желает.

Итак, между стремлениями русского революционера и стремлениями рабочих масс существует глубокий антагонизм. Этот социальный антагонизм революционер всеми силами старается скрыть. Но, несмотря на все его усилия, антагонизм этот давно обнаруживается, а в прошлогодних летних событиях обнаружился чрезвычайно ярко. Вот этот-то социальный антагонизм и вытекающее из него противодействие революционера рабочему восстанию дают самодержавию жизнь, на глазах русского революционного движения последнего полувека, точно так же, как июньское избиение парижских рабочих французскими демократами в 48 г. дало жизнь Третьей империи.

Вот где злой рок русского революционера, столь неумолимо преследующий его. Он заключается в нем самом, в природе его стремлений, желаний, планов.

Если пролетарской революции, рабочего восстания боится даже сам революционер, то как же не трепетать перед ним русскому либеральному обществу; как ему не удерживать при жизни твердой самодержавной власти, несмотря на все ее беснования?

Но мало того. Этот антагонизм между русским революционером и рабочим движением дает самодержавию не только жизнь; он дает ему возможность расти и крепнуть, ибо радикальные элементы каждого поколения, напуганные красным призраком, оно на следующий день привлекает к себе на службу.

Этот антагонизм дает возможность самодержавию в борьбе с противником удерживать свои старые, азиатские средства гнета и истребления крамолы: по отношению к революционному движению, которое само боится бунта рабов всего мира, можно безопасно применять самые зверские приемы, раз это движение, по мнению правительства, не в меру разошлось.

Этот социальный антагонизм позволяет русскому правительству затевать самые наглые планы, самые авантюристские предприятия, вызывать к жизни и организовать самые зверские инстинкты своих верноподданных. Оно могло бы затевать в десять раз более широкие еврейские погромы, не боясь собственноручно нарушать общественный «порядок и спокойствие»: как бы ни был расшатан этот порядок, народных масс некому повести к их собственному восстанию, к рабочему восстанию.1

1 Заметим мимоходом, что при еврейских погромах, события будто нарочно складывались так, чтобы дать очень внушительный урок русскому революционеру. Он этого урока даже не заметил. Нигде в районе июльского восстания полиции не удалось устроить еврейских погромов. И это вполне естественно: во всеобщей стачке, в рабочем восстании происходит столь глубокий акт солидарности людей всех рас, что он заставляет надолго молчать всякие национальные предрассудки; и стачечники, как это и случалось в прошлом году, бьют царских провокаторов при первой их попытке заикнуться о «жидах». Вследствие этого еврейские погромы возникали лишь там, где всеобщей стачки не было.

Но еще ярче вывод наш иллюстрируется следующим сопоставлением. Гомельские железнодорожные мастерские, которых революционер ни за что не хотел присоединить к всеобщему восстанию, и которые, пристав к нему, столь же смело, как в Одессе и Киеве, задерживали бы поезда железной дороги, спустя месяц пошли за царскими агитаторами громить евреев.

Прибавим еще одно замечание. Бунд воображает, что он своей национальной политикой наиболее успешным образом защищает евреев. Казалось бы, в самом деле, что хоть эту-то свою задачу Бунд исполняет. Между тем, как Бунд, так и польские социалисты-патриоты всевозможных оттенков своей обособленностью достигают лишь того, что оба эти «авангарда революционной армии в России» упорно молчат во время южнорусского восстания, создавая этим первое условие для всякого рода макиавеллиевской политики правительства.

Наконец, социальный антагонизм между революционером и рабочими дал возможность правительству предпринять грандиознейший проект укрепления «престола и отечества» и, затевая войну на крайнем Востоке, создать для всех мракобесов их великую эпоху, их красные дни, по поводу которых они и ликуют так победоносно в настоящее время.

После июльских событий правительство могло бы безбоязненно предпринять еще более рискованную войну, чем японская: в самых неблагополучных и трудных обстоятельствах обнаружившееся противодействие русского революционера рабочей революции предохраняет государство от революции вообще.

Правительство может устраивать самые беспощадные бойни, может убить в своих военных авантюрах несметное число человеческих существ: — русский революционер, — все равно ученик ли он Лаврова, Маркса или Кропоткина, — не в состоянии поднять к восстанию против государства народные массы в России. Ведь он противник тех, исключительно рабочих, стремлений, которые одни могут увлечь массы, которые в прошлом году, несмотря на парализирующее действие революционера, подняли весь юг России. Ведь он, в лучшем случае, защищает против капиталистов и государства лишь такие минимальные претензии рабочих и такие безопасные, тред-юнионистские способы рабочих завоеваний, с которыми давно освоились государственные мужи, и которые умиротворять и удовлетворять грошами они давно научились без малейшего потрясения буржуазных законов.

Против наглости самодержавия русский революционер, конечно, будет протестовать, угрожать революцией. Но, вследствие его антагонизма с рабочими массами, его социалистическая деятельность, оторванная от реальной борьбы рабочих, противостоящая ей и превращающаяся, таким образом, в религиозную проповедь, вызывает лишь такие «демонстрации», для подавления которых достаточно силы одного полицейского участка; вызывает лишь протесты отдельных личностей, которые, как бы они ни были геройски, не находят отклика в массах, ибо гордо от них обособляются.

Одним словом, современный русский революционер, как его ни раздражай, как над ним ни издевайся, не решится ни за что на шаг, противоречащий его природе, на рабочее восстание, на тот пожар, который летом прошлого года, как неудержимая стихия пронесся по стране; который, как зараза, захватил самые забитые, казалось, массы, против которых не изобретены рецепты ни в каких арсеналах европейской государственной мудрости. Правительство убедилось окончательно, что для такого пожара современный русский революционер искры не бросит, как бы он ни был возмущен его наглостью и в каком бы затруднительном положении оно не очутилось при своей рискованной политике.

А если бы даже, во время предпринятой на крайнем Востоке азартной игры, случайно и независимо от революционера опять вспыхнуло всеобщее стачечное восстание, царское правительство уверено, что революционер, не менее прошлогоднего, проявлял бы благоразумие и такт, не распространял бы пожара на всю Россию, а, напротив, так же, как и в прошлом году, призывал бы к мирному благородному способу действий, удерживал бы рабочего от насильственных шагов, защищал бы от поджигателей фабрики и прочее имущество буржуазии.

ПЕРВАЯ ЗАБОТА СОВРЕМЕННОГО РЕВОЛЮЦИОНЕРА

Боязнь рабочей революции, восстания рабов современного общества, — это первородный грех русского революционера, сделавший тщетными его полувековые усилия разрушить всероссийскую тюрьму.

Конечно, не так-уж просто разглядеть опасение каких бы то ни было восстаний в революционном движении, которое ознаменовалось столькими геройскими подвигами самоотвержения, которое провозглашало борьбу со всей современной эксплуатацией. С первого взгляда покажется прямо невероятным открывать малодушие в движении Желябовых, в движении, проявившем столько мужества.

А все-таки перед нами неоспоримый, требующий объяснения факт: тот же самый революционер, который на заре своей юности предпринимал грандиозный замысел пробудить Россию от ее глубокого, векового, повсеместного сна; который для этого пробуждения совершал столь геройские подвиги.., ныне, когда, говоря его словами, Россия давно проснулась, когда сотни тысяч рабочего народа поднимаются смело на борьбу, когда ежеминутно готово вспыхнуть всероссийское рабочее восстание, тот же революционер, «социалист» попросту пятится перед пожаром назад.

Социалистическая кличка, которую присвоило себе русское революционное движение, приводит наблюдателя a priori в некоторого рода религиозное по отношению к нему настроение, заставляет смотреть на него особыми глазами, как на небывалое до сих пор историческое течение. Но, повторяю, неумолимо всплывающий факт принуждает нас приподнять, закрывающий сущность движения, социалистический щит и посмотреть на него реальными глазами, как на обыкновенные исторические будни.

Вульгарная история говорит нам, что подвиги самоотвержения и мужества совершали люди с первых же дней их общественной жизни. И с того же отдаленного момента эта самоотверженность, пока она не достигла победы, всегда рекомендует себя и свои дела, как жертву в пользу всех ближних, в пользу всех человеческих существ. Но, достаточно ей одержать победу, низвергнуть гнет, который несла она сама, и оказывается, что жертвы приносились исключительно в пользу очень незначительной среды, группы, класса, в пользу среды строго ограниченной. Оставшиеся порабощенными испытывают от недавних «самоотверженных» борцов тот же самый зверский гнет, что и от предыдущих властителей.

Бесчисленные примеры мужественнейшего самоотвержения представляет нам история патриотической борьбы за национальную независимость в Италии, Польше, у славянских народов Балканского полуострова и др. Общеизвестно, что самоотверженные патриоты, — как личности, так и целые слои общества, немедленно вслед за получением независимости, устраивают настоящие оргии грабежа и эксплуатации, как будто издеваясь над наивностью народных масс, поверивших, что борьба велась за свободу всех.

Вот эту-то мерку, обычную для исторических будней, факты заставляют применить и к анализу души русского революционера. Тогда социалистические, пролетарские и т. п. фразы перестанут нас обманывать и затушевывать прямой смысл этого «социалистического» движения.

То народное восстание, о котором на протяжении полувека мечтает русский революционер, которое он пытается вызвать путем своих величайших усилий, совершенно не похоже на то восстание, которое рабочие массы прошлым летом пытались распространить повсюду. Его восстание есть нечто отличное от рабочей революции, от революции рабов современного общества.

Восстание, которое пытался вызвать в году своей юности русский социалист, должно было быть обязательно крестьянское восстание. Оно должно было отнятую у помещиков землю передать крестьянам. Это восстание и в отношении элементов, приводимых в движение, и в отношении целей, поставленных движением, вышло бы по необходимости вполне тождественным с тем восстанием французских крестьян, которое во время великой революции сумело лишь упразднить средневековое господство феодалов, не ставя никакой помехи новому господству буржуазии.

Западно-европейское социалистическое учение, признав русский народнический социализм своим разветвлением, способствовало полному затемнению этой перспективы русского крестьянского восстания и закреплению за ним представления, как о движении социалистическом, направленном к полному уничтожению эксплуатации.

Русский революционер из этого обстоятельства хочет приобрести большой плюс в свою пользу: он де тот же самый социалист, который на Западе стремится упразднить классовое господство. Но с нашей точки зрения, это обстоятельство, т. е., так называемая социалистичность русского движения, ставит лишь большой минус всему социалистическому учению истекшего столетия. Последнее, даже в лице своего наиболее критического течения — научного социализма, признало утопическое предприятие русского революционера вполне реальной и уместной социалистической попыткой.

Интеллигенция Франции, Германии, Австрии первой половины XIX столетия проявила в борьбе с феодалами и плутократами немало самоотвержения и мужества и так же, как русский революционер 70-х годов, клялась в том, что, с помощью своих социалистических планов немедленно прекратит капиталистическую тиранию. Но, увы! — неожиданно, поистине как гром с ясного неба, среди радужных мечтаний, окрылявших революционные движения 48-го года, случился факт, перед которым вся эта революционная интеллигенция, даже в своих наиболее крайних социалистических течениях, побледнела и опустила руки.

На священную «социальную республику», священную даже в глазах тогдашних революционеров и социалистов, делают нападение рабочие Парижа и показывают, что в этой священной демократии, в которой, по уверениям социалистических учителей, должны найтись раньше или позже средства прекращения всяких общественных бедствий; что в этой священной демократии власть, вытекшая по всем видимостям из воли всех, из воли свободного народа, есть та же старая власть зверских эксплуататоров и грабителей.

Рабочие «национальных мастерских» — июньское восстание есть их именно дело — не были знакомы, как известно, ни с одной из многочисленных тогдашних социалистических систем: в их среде не было ни одного представителя тогдашних радикальных и революционных течений французского общества. Их чуждались все радикалы, как своего рода зубатовцев, которых хотели купить консерваторы учреждением общественных работ. Тем не менее, за свои требования они, как львы, дрались против бесчисленной армии, против национальной гвардии, против всего общества. Требовательность инсургентов как будто превосходила даже ожидания социалистических систем, хоть и требовали они очень простой вещи - дальнейшего обеспечения от голода, от безработицы.

Социалисты с началом революции провозгласили было «право на труд». Но требование июньских инсургентов - обеспечение от голода, от безработицы, могло быть по социалистическим планам достигнуто только после длинного ряда социалистических реформ, после многих лет «социалистического строительства», самое скорое, в первый день будущего социалистического рая. Такой же неуклонной претензии масс — немедленного обеспечения от голода, не ожидала ни одна социалистическая партия. Для удовлетворения июньских инсургентов не нашлось, таким образом, никакого рецепта, никакого средства даже в социалистических арсеналах. А, между тем, требование это было так просто - обеспечение от безработицы, от голодной смерти? Инсургенты отказ в этом требовании сочли столь возмутительным, что в борьбе своей проявили неслыханное, не обнаружившееся ни в одном из других восстаний, упорство, ожесточение, решимость драться буквально до последнего издыхания.

Непреклонная требовательность июньских инсургентов, не считающаяся даже с социалистическими путями, расчетами и планами; их полная оторванность от каких-либо определенных общественных течений и систем, поражающая все эти системы простой формулировкой самых элементарных потребностей и обнаруживающая беспомощность и утопичность самых смелых, казалось, социалистических планов; наконец удивительное, непонятное, геройское упорство в защите своих претензий, — все эти черты восстания, не только чуждые, но прямо таинственные для радикального общества и его реформаторов; — весь этот четырехдневный отчаянный мятеж рабов общества навел ужас не только на правительства, не только на прогрессивные либеральные партии, но даже на революционные до того времени слои общества, на социалистические течения.

С той поры перестали рождаться в среде образованных обществ цивилизованного мира Мараты, нападавшие и направлявшие на власть все отчаяние голодных масс. С этого момента революционер занят уже не столько агитацией возмущения масс, сколько выработкой надежных предохранительных клапанов, оберегающих цивилизованный мир от повторения грозного восстания рабов. Это и делают на протяжении всей дальнейшей истории агитаторы-социалдемократы, научные социалисты, первая забота которых убедить массы в «неподготовленности», внушить им необходимость «терпеливого ожидания».

Июньское восстание - это знаменательнейшее событие целого века; всякий политик, всякий «мыслитель-революционер» пытается замолчать его; но оно неумолимо всплывает в их памяти при каждом т. н. стихийном взрыве рабочих масс, при каждом массовом возмущении пролетариата.

Известно, как глубоко были поражены июньским восстанием оба родоначальника русского народнического социализма, Герцен и Чернышевский; как пристально всматривались они в это событие, желая разгадать полный его смысл. И наряду с глубокой потребностью всего передового общества в обуздании всероссийской азиатской власти и коренном преобразовании всего государственного строя; наряду с этой потребностью, которую они так сильно отражали своею деятельностью, у них возникла столь же сильная потребность предохранить свою родину от «язвы пролетариатства», как выражался еще Чернышевский. И чем глубже, грандиознее представлялся им предстоящий России общественный переворот, тем прочнее, надежнее должен быть и тот предохранительный клапан безопасности, куда можно было бы удалять все разгоревшиеся, во время социальной революции, страсти миллионов русских рабов.

Вдохновленные теориями западно-европейского социализма, - это обстоятельство мне в особенности хотелось бы здесь подчеркнуть -родоначальники русского социализма, как известно, нашли этот клапан в виде сельской общины. Первобытный русский коммунизм был сделан основою, его развитие — целью революционного движения в России. Благодаря этому, развитие социальной революции в России становится уже не прямым движением вперед, в неведомые, опасные глубины социального переворота, революции рабов современного общества. Это несомненно и движение назад к тихой пристани родного коммунизма, к безопасным, вековым отечественным устоям. Социальный вопрос, говорит один из представителей русского социализма - Михайловский, есть вопрос революционный на Западе; у нас, где производитель еще не отделен от своих средств производства — земли, это вопрос консервативный.

С безопасным клапаном в руках русский революционер мог распинаться, как самый красный в Европе социалист, мог провозглашать «полное уничтожение частной собственности», «полное уничтожение государства»; мог объявлять себя крайним анархистом, который (по Бакунину) разрушает все буржуазное - от министерских канцелярий до университетов. Он делал все это безбоязненно, ибо первое слово его программы было для него превосходным щитом. Говоря: в России нет, не будет и не надо пролетария, — первый пункт программы тем самым говорил: — в России нет, не будет и не надо пролетарских бунтов, пролетарской революции.

Такой вывод не только дозволительно сделать; такой вывод действительно сделали в последующую эпоху те из русских социалистов, которые старались остаться верными старым традициям. Когда рабочие бунты, волнения, совершенно пренебрегая народническими формулами, стали учащаться и разрастаться; когда более умные революционеры призадумались над тем, как приспособить эти волнения к «революционным потребностям родины», старый русский социализм прежде всего глубоко обеспокоился, что слишком много уделяется внимания пролетарию, причем, пожалуй, не останется совсем места ни для какой революции, кроме пролетарской. Первой заботой его было тогда (да еще и теперь она не исчезла) убедить всех и каждого в маловажности рабочих волнений, в их ничтожном значении для такой малопромышленной страны, как Россия.

В настоящее время старый русский социализм, со всеми своими заботами предохранения отечества от пролетарских опасностей, в значительной мере успокоен и удовлетворен своим наследником, соц.-д.-ией. Эта последняя, как выяснилось и установилось окончательно, никогда не думала готовить своим соотечественникам такой неприятной для них неожиданности, как пролетарская революция в современной России. Она не изменник общенациональным интересам отечества и идеалам старого социализма. Напротив, со своими рабочими батальонами, она, по ее собственному признанию, — лучший реализатор заветов славного наследства. Важнейший пункт этого завещания, как мы видели, есть предохранение отечества от восстания современных рабов. И этот пункт соц.-д.-ия выполняет безупречно.

Все доводы народников в пользу невозможности в России капитализма и пролетарского движения, — русская соц.-д.-ия применила к доказательству недоразвития капитализма, невозможности пролетарского восстания, без предварительного осуществления рабочими «общенациональных задач и идеалов». Невозможность пролетарской революции в современной России доказывается соц.-д.-ией вовсе не хуже, чем старым русским социализмом. Клапан безопасности, предохраняющий современную Россию от такой беды, лишь европеизирован соц.-д.-ами, но он не менее надежен, и даже, как стараются разъяснить сами его строители, далеко лучше старого.

Первое слово старого русского социализма гласило: восставший русский народ найдет свое спасение в развитии вековых коммунистических устоев своей жизни.

Первое слово европеизированного русского социализма говорит: восставший пролетариат найдет путь к своему спасению в конституционном государстве. Раньше, чем приступить к собственной революции, пролетариат должен совершить революцию буржуазную; раньше, чем освободить себя, он должен освободить другие непролетарские классы, вместе с ним страдающие от гнета самодержавной власти. Это первый пункт того «чисто-пролетарского» «классового сознания», привить которое некультурным русским рабочим берется русский социалист нашего времени. В виде рабочих батальонов, глубоко и непоколебимо проникнутых такого рода сознанием, соц.-дем.-тия дает передовому обществу надежную гарантию того, что предстоящий государственный переворот и обновление русского государства, благодаря конституционным благам, произойдет без тех неприятных конфликтов, которые сопровождали освобождение западно-европейской буржуазии.

УДИВИТЕЛЬНЫЙ ПЛОД СОЦИАЛИЗМА

Цель русского революционного движения, несмотря на всевозможные фазы в его развитии, несмотря на различные фракции, обособившиеся в нем, участникам этого движения казалась всегда ясной, общепонятной. Споры между революционерными фракциями почти не касались этой общепонятной цели движения, существа дела очевидного, как подразумевалось, для всякого. Споры происходили скорее относительно путей и средств к достижению одной, общей всем русским революционерам, цели.

Какая же это цель? Какое же это дело? — Конечно социалистическое дело! В России слово «революционер» — почти синоним слова «социалист». Русский революционер, таким образом, как бы рожден социалистом.

Русская социалдемократия, несмотря на свою «критическую» точку зрения в отношении к различным фазам «первоначального социализма», несмотря на провозглашенную ею классовую борьбу в России, нисколько в данном отношении дела не переменила.

В противоположность всем предшествовавшим революционным течениям, соц.-д.-ия выставила свое основное положение о том, что русская буржуазия стремится стать господствующим классом и полным хозяином в своей стране точно так же, как во всех прочих государствах; что она будет стараться, раньше или позже, в большей или меньшей мере, выполнить эту свою историческую роль — уничтожения или ограничения абсолютизма.

Однако все это и вытекающее отсюда заключение, что в России, если еще не появились, то появятся неизбежно революционеры-буржуа, что последним придется вести свою подпольную работу бок-о-бок с «пролетарскими» идеологами — соц.-д.-ами... все это, повторяю, ни в малейшей степени не должно было, по мнению русской соц.-д.-ии, вызвать какое-либо более значительное, нежели до тех пор, разъединение среди русских революционеров. В ожидании классовой борьбы между русской революционной буржуазией и пролетариатом, лагерь русских революционеров должен был, тем не менее, стремиться к объединению в одно целое, с одной целью движения. В этой цели, появившаяся новая «антибуржуазная» — «пролетарская» партия соц.-д.-ии не бралась ничего видоизменять: со всем своим научным сознанием «пролетария» она ставила себе лишь задачу найти наилучший путь осуществления идеалов русского революционера.

В самом деле, русская соц.-дем.-ия с самого начала предложила свое новое мировоззрение, как новый путь борьбы для всех русских революционеров. В 93 г. Плеханов объявляет, что русский революционер уже на три четверти стоит на стороне новой «пролетарской» программы, которой суждено, повидимому, объединить всех русских революционеров, на что и надеется основатель соц.-д.-ой партии в России.2

2 «...Каждая, даже самая враждебная нам группа русских революционеров, на три четверти усвоила себе наши идеи.. » (Тун. История рев.., соц.-д.-ое изд., стр. 276).


Обособить, ввиду революционного движения русской буржуазии, революционные силы рабочего класса, обособить их так, чтобы они направлялись исключительно к освобождению рабочих; чтобы этим движением они лишали ореола и величия самые прогрессивные и революционные планы буржуазии, открывая в них грабительские расчеты; создать такую рабочую партию, — это предприятие было бы прямо противоположным политике мировой соц.-д.-ии, учению научного социализма.

Но столь же мало могла родиться подобная мысль и в голове русского анархиста, хоть его будто бы не удовлетворяет марксистский социализм, и хоть он стремится к самому идеальному из всех идеальных социалистических строев. Стремление пролетария к безусловной революционной самостоятельности и отбрасыванию общенациональных обязанностей, признаваемых до сих пор всяким революционером, это стремление еще более чуждо анархистам, чем соц.-д.-ам. Поэтому русские анархисты возмущаются так же, как и соц.-рев.-ры, когда эти общенациональные обязанности называются кем-либо буржуазными; поэтому всякий разбор вопроса о том, какие из планов современного русского революционера дадут буржуазные плоды, они, как и соц.-рев.-ры, с досадой называют пустыми гаданиями и доктринерскими затеями метафизической диалектики. («Хлеб и Воля», № 3, стр. 2).

Общенациональные задачи русский анархист берется выполнить не менее успешно, чем соц.-дем.-ат или соц.-рев.-р. Объявляя в 93 г. об издании «Анархической Библиотеки», Кропоткин говорит: «Мы убеждены, что образование в России анархической партии не только не повредит общему революционному делу, но в высшей степени желательно и полезно» (Предисловие к «Парижской Коммуне» Бакунина).

Это «общереволюционное дело», которому Кропоткин берется помогать всеми своими силами, есть, как известно, между прочим, и дело Струве, Дебагориев-Мокриевичей, князей Волконских и т.п. «революционных либералов».

Первая обязанность русского революционера - собирать народные силы и рабочие батальоны для великих либеральных планов. Этой обязанностью, этой ролью анархист гордится так же, как и «Искра» и «Рабочее Дело», с одной стороны, и «Революционная Россия» и «Накануне», с другой. И совершенно так же, как и те, первым плодом собственной революционной деятельности, мерилом своих революционных успехов анархист считает возбуждение в лагере либералов, подъем их духа, оживление их политических аппетитов... «Русское правительство, говорит Кропоткин, начнет дрожать за свою судьбу, и либеральные господа наберутся смелости заговорить человеческим языком вместо теперешнего холопского». («Распадение современного строя», стр. 30).

Итак, фракционная рознь между русскими революционными партиями считается, несомненно, ненормальным, преходящим состоянием, и всякий революционер, к какой бы партии он ни принадлежал, ожидает примирения и объединения всех революционеров, как чего то нормального, желательного, обязательного.

Какое же это такое общепонятное, всеми одинаково ощущаемое дело единой русской революции?

Проявляющееся на протяжении всего русского движения стремление к обеспечению «родины» от пролетарской революции является свидетельством, что это движение есть не освободительная борьба рабов современного общества, как говорит ее заголовок, а борьба какого то имущего, привилегированного класса. И если миллионы рабов России не откликнулись на геройские призывы народников-социалистов, то не потому, что они — по своей забитости — не могли понять своего собственного дела, а просто потому, что это не было их дело.

Но русский революционер, вместо того, чтобы анализировать беспрестанно свою собственную душу и душу близких своих, почувствовал претензию к русскому рабочему люду за его мнимую черную неблагодарность, невежество и черствость и, возгордившись непомерно своим собственным величием и великодушием, воспитавшись в такого рода чувствах, скоро привык совершенно бесцеремонно обращаться с рабочими массами, как с простым орудием для своих целей. Этим, конечно, он с каждым днем лишь яснее свидетельствовал, что он не выразитель чувств возмущения русских рабов, а представитель противоположной этим рабам общественной силы, какого то класса, стоящего над ними и стремящегося вызвать народное движение лишь для достижения полного развития собственной привилегии.

Революционер семидесятник, как известно, очень скоро (уже в половине 70-х годов) сам стал смотреть на свои первоначальные попытки полного отщепенства от общества, как на сентиментальную лишь затею, как на предрассудок, как на гипертрофию собственной «совести» (как находит, полный негодования за это, либеральный мессия),3 как на гипертрофию собственного великодушия, великодушия «розовой мечтательной юности» (Желябов). Между тем еще некоторая доля того стремления к отщепенству от общества, которая была у первоначального народника-социалиста, еще немного больше смелости его революционной мысли; и он сейчас же после своего первого разочарования, т. е. в половине 70-х годов, предпринял бы ту критику народнического социализма, которую произвела «Группа Освоб. Труда» только спустя десять лет и по специальным уже мотивам. Критика, произведенная в указанный момент, и при указанном условии, не ставила бы себе еще той узкой цели, к которой стремится Плеханов-социал-демократ в своих первых критических брошюрах, преследующий, главным образом, задачу найти место прежней утопической - реальную народную силу для общества в его вражде с абсолютизмом. Это была бы более смелая и последовательная революционная критика самого социализма, не только русского народнического, но и западноевропейского «научного» социализма, как его источника. Эта самокритика, которая оказалась не по силам семидесятнику, несмотря на его революционизм, несмотря на его анархическое отщепенство, несмотря на его геройство; самокритика, тем не менее, доступная его потомкам, всем хранителям «революционного наследства», хранителям всевозможных оттенков, включая сюда и соц.-д.-ю; эта самокритика принуждена бы была сделать следующие откровенные признания, прямо противоположные тем выводам, которые революционер действительно сделал из оценки 70-х годов.

8 Струве, в предисловии к книге Бердяева: «Субъективизм и индивидуализм» стр. LXXXIV.

«Прекрасная социалистическая проповедь» народника, сопоставленная с действительным положением русского рабочего народа, оказывается басней. «Чистая юная мечтательность» «отщепенца» заключают все еще громадную долю фальши, продиктованной непосредственно собственными заботами этого привилегированного общества. «Великодушие» социалиста-народника с его «развитой до гипертрофии совестью» готовится, — лишь только ему удастся увлечь за собою русский рабочий народ, — ввести его в заблуждение.

В самом деле, сколько фальши заключалось в словах: у нас нет пролетария! Революционер-народник упорно повторял это свое основное положение в то время, когда вокруг него, кроме занятых рабочих, бродили толпы босяков, ищущих работы по всей России, когда русская деревня рождала и выбрасывала вон все новые миллионы их. Эти босяки-пролетарии могли, конечно, лишь горько смеяться над программой, основанной на «труде, неотделившемся еще на нашей святой Руси от орудий труда». Но русский революционер даже тогда, в свой наиболее революционный период, думал и рассчитывал, как социалдемократ-оппортунист. Уже тогда он был бунтарем только в «крестьянстве»; по отношению к пролетарию уже тогда он настоящий социалдемократ, который учит, что для социализма имеют значение лишь рабочие, предварительно организованные в регулярные армии, «обобществленные» самими капиталистами, а масса босяков-пролетариев, безработных голодающих не достойна и не доросла до социалистической категории «пролетариата». Уж тогда русский революционер чувствовал, что, став когда-нибудь по необходимости «на точку зрения пролетария», он признает таковыми лишь порядочных, уважающих культуру рабочих, лишь те рабочие массы, перед которыми раскрывается богатая и продолжительная перспектива тред-юнионистских организаций и легальных завоеваний, а не те, которые склонны к бунтам и восстаниям. Для босяка революционер уже тогда, в период своего анархизма, готовил кличку: люмпен, паразит.4

4 Всплывает, таким образом, как видит читатель, глубоко заложенная общность между прямо'противоположными с виду стремлениями: народническим исцелением родины от капитализма и соц.-дем.-им применением к каждому его стадий. В виде Марксова письма в «Отеч. Зап.», которое обе перспективы считает совершенно равноправными выводами из научного социализма, это единство иллюстрируется лучше всего. Общность единство обоих течений — это объективизм, одинаково признаваемый ими; это доктринерское и суеверное преклонение перед объективными условиями, перед общественными, экономическими условиями, — преклонение, не догадавшееся или уже забывшее, что цивилизованное общество есть классовое господство, что «объективные» условия продиктованы этим господством, и что преклонение перед ними революционера не особенно его рекомендует и не многого позволяет ожидать от него тем, кому вековые «объективные условия» несут одно подавление человеческих потребностей, т.е. всем порабощенным массам.

Аграрный социализм семидесятников есть с первого своего слова такое суеверное и лживое преклонение, как перед верховной инстанцией, перед условиями «земледельческой родины». Напрасно Плеханов, желающий столь непомерно преувеличить глубину собственного поворота, поворота от народничества к социалдемократизму, затемняет в данном случае дело. Довольно взглянуть на его статьи в «Земле и Воле», чтобы убедиться, что анархист-народник так же беззаветно старается подчиниться объективным условиям, как и соц.-дем.-т поссибилист, и в обоих случаях от этого якобы безошибочного применения к безапелляционной якобы инстанции получается лишь введение в заблуждение рабочих масс и обязательная отсрочка и х революции.

Подробнее этот вопрос будет рассмотрен в упомянутых в предисловии главах 2-го выпуска; однако здесь необходимо еще коснуться и других сторон дела.

Марксистский объективизм представляет собою один из видов того социалистического утопизма, который дело освобождения рабочего класса, т. е. захват им имущества господствующих классов, подменяет голой перспективой а с с о -циационного способа производства и заставляет рабочих ожидать спасения от присутствия и развития в «общественной жизни» явлений ассоциации, «элементов общественности», от развития «коллективного принципа на место индивидуалистического».

Маркс учит рабочих ожидать спасения от развития крупного капиталистического производства, как объективного «обобществления» и необходимой «предпосылки» освобождения рабочих на том же самом основании, по которому Кропоткин видит несомненное приближение анархического коммунизма в развитии всяких «вольных», «негосударственных» союзов взаимопомощи, даже тех, которые ограничиваются исключительно средой буржуазии.

На том же самом основании, русское народничество, из того факта, что рабовладельцу удобно было в России в течение веков предоставлять своим крепостным их рабский паек на общинных началах и удерживать, таким образом, «первобытные коммунистические устои», создает свою вечную сказку о русском «социалистическом крестьянстве». За время своего существования утопия эта пытается, как мы видели, вначале совершенно не допустить, впоследствии беспрестанно парализовать и обуздывать планы рабочего движения в России, доказывая их ничтожность в сравнении с величием и несказанною ценностью самобытного сокровища, коммунистического принципа народного хозяйства, счастливо уцелевшего с давних времен первобытной райской жизни. Народническая утопия готовится оказать родине в трудную минуту еще одну услугу. Она мечтает (см. Рев. Россия, № 42) о том, как сделать безопасным для буржуазного отечества взрыв голодающих в России миллионов. Она не только деревенских босяков не позволит оторвать от социалистического сокровища — общины; она пошлет еще в деревню и городских безработных, для того чтобы буржуазная собственность в городах не подверглась нападению со стороны наиболее опасного для современного строя пролетарского элемента. В то время, когда голодающие должны в святой деревне кормиться сказками «Аграрной Лиги» о чудном мужицком царстве, в котором социалистическое крестьянство прекратит всякую нужду и всякому бесприютному предоставит пользоваться землею и ее плодами, Рев. Россия для граждан, заинтересованных в прямо противоположном, разъясняет, что полная «социализация земли» «может» быть проведена без малейшего потрясения буржуазного строя. Об этом объявлено в № 42 Рев. Рос. (стр. 4), но революционеры-народники знают и убеждены в этом столь же давно и не менее глубоко, чем Толстой, Генри Джорж и пр., чем и объясняется их столь упорная «вера» в общину. В своем неусыпном стремлении принизить — с помощью коммунистического крестьянства, размеры и планы рабочих восстаний и выразить возможное всенародное восстание, как восстание крестьянское, — современные революционеры-народники вообще, с.-р.-ы в частности, хотят, лишь в замаскированном виде, того же, что и «Искра» — буржуазной революции. Лозунг «социалистического захвата земли» в душе «крестьянина-коммуниста» звучит очень просто — «побольше бы нам землицы!». Этот социалистический лозунг организует буржуазное стремление добиться, индивидуально или общинами, большей доли, кому и насколько посчастливится, во владении стоимостью земли, стало быть в буржуазном владении даровым доходом.

С народнической утопией марксист не может и не хочет покончить не только по вышеприведенной, но еще и по следующей причине: социализацию земли он не может лишить характера пролетарского мероприятия. Как и всякую другую социализацию, он может ее лишь отсрачивать. Всякая социализация может быть, по его учению, как известно, даже реакционным шагом, но лишь там, где соц.-дем.-ия враждует с властью. В «настоящей же демократии» всякая социализация, между прочим, и социализация земли есть ступень к осуществлению социализма; а когда соц.-д.-ия достигнет власти - она будет несомненно мерой пролетарского освобождения. Другими словами: если соц.-д.-ия восстает против сказок народничества, то тем не менее она сама, в свое время, к ним прибегнет, чтобы кормить ими нападающих на буржуазный строй рабочих... Вот почему народничество никогда не может быть побеждено марксизмом. Вот почему в последние годы соц.-р.-ы, а в самое последнее время — анархисты в своем органе «Хлеб и Воля» с таким успехом воскрешают среди «революционной» интеллигенции все сказки о «социалистическом» крестьянстве. Притом пропаганда ведется уже не на основании какого-либо «фактического материала», как у легальных народников, а на основании одного очень простого, но очень убедительного соображения: русскому интеллигенту рабочую революцию надо заменить крестьянской, почему необходимо воскресить веру в общину, хоть бы при отсутствии всяких данных.

Беспомощность ортодоксальной соц.-д.-ии в данной области выражается лучше всего в том беспрерывном росте, какой получает во всех соц.-д.-их партиях организация по принципам Фольмара и Давида «кооперативных чувств» европейского крестьянства. Развитие современного социализма, несмотря на всю «бдительность» ортодоксии, идет в этом направлении таким быстрым темпом, что есть основание ожидать и следующих шагов:  распространения социалистической проповеди и на городскую мелкую буржуазию, чтобы и ее с ее лавочками присоединить к пролетарскому движению.


 

К своим разочарованиям семидесятник отнесся уже, как истинное чадо общества, не забывающее своего родства с ним и умеющее из привилегии своей среды извлекать для нее всю возможную пользу. Поэтому то так скоро, уже в следующей своей формации, как народоволец, он - открытый союзник и орудие русского либерализма.

Раньше чем, вследствие его неудач, хотя бы самым отдаленным образом заподозрить самобытный социализм; раньше чем усомниться, не говорю уже в его правдивости, — таким святотатством русский революционер никогда не опозорил себя, — но хоть бы в его верности и целесообразности с собственной точки зрения, с точки зрения революционера; раньше чем приступить хоть бы к самой почтительной критике народничества, — русский революционер стал, по поводу красоты творений народнического социализма, петь дифирамбы безграничности собственного прекраснодушия. Прежде чем первые социалдемократы осмелились указать на утопичность и нелепости народничества, — в сочинениях Лаврова, на основании возвышенности социалистических планов того же народничества, создан настоящий апофеоз их творца, революционной интеллигенции, как прирожденного, великодушного социалистического проповедника и строителя. Дело как будто само сложилось так, что в неудачах своих семидесятник ни в малейшей мере не оказался виноватым, хоть затем социалдемократами была указана, и скоро признана почти всеми, порядочная нелепость его затей. Виноватыми должны были оказаться... народные массы. Виноваты в своем непонимании великодушного проповедника, в невежестве и неразвитости, как умственной, так и нравственной. И чем выше рос герой-революционер, тем глубже выходило непонимание толпы, тем больше росли права интеллигенции на социалистическое воспитание народа, тем необходимее казался предварительный до достижения социализма период обучения рабочих масс, тем необходимее требование политической свободы, как свободы этого обучения, как неизбежного пути к социализму.

Только после непоколебимого и бесповоротного установления этих трех «данных опыта» — непонимание рабочими массами дела их собственного освобождения, прирожденной социалистичности русского революционера и невозможности освобождения масс без предварительного обучения их в школе социалистической интеллигенции, — только после этого появляется русский социалдемократ со своей критикой народничества. Эта критика, как сказано выше, была произведена уже не первоначальным отщепенцем общества; напротив, предпринятая лишь с целью европеизации «здравой политики» народовольчества, она была критикой представителя русского общества, выразителя его нужд и потребностей. Поэтому, несмотря на то, что русский социал-демократ в самобытном социализме и раскрывает систему утопий и нелепостей, тем не менее, три вышеуказанные пункта его критикой не только не колеблются, а напротив утверждаются и обновляются.

Социалистическая интеллигенция остается прирожденным, неоспоримым учителем рабочих масс, хотя первые шаги такой ее педагогической деятельности уже оказались нелепостью. Народные массы остаются виновными в неудачах революционера, хотя вина их теперь очень своеобразна, ибо заключается в том, что они в народнических нелепостях не признали реального дела своего освобождения. Права свободного, открытого обучения у социалистической интеллигенции рабочие массы должны по прежнему требовать в борьбе на жизнь и смерть с русским самодержавием, хотя они ничем не обеспечены, что все это обучение, как и преподанный им уже первый урок, не будет лишь рядом «утопий и нелепостей». Великодушный социалистический проповедник под именем правды рассказывал, оказывается, басни. Но это ничуть не должно изменить отношения к нему рабочих масс: они не должны его ни в чем заподазривать, затевать против него какой-либо контроль или стремиться к освобождению от его опеки. Творец басен может преспокойно продолжать свое дело и вводить эти массы в заблуждение: рабочий класс обязан считать его все тем же великодушным своим учителем. Итак, соц.-дем.-ое учение, раскрывающее иллюзии и утопии предшествовавшего ему движения, явилось вовсе не для того, чтобы предохранить рабочий класс от заблуждений в его революционной борьбе с классовым строем. Задачей его критической работы было лишь заботиться о том, чтобы не ошибался, не заблуждался сам революционер в преследовании собственных целей, как представитель и защитник русского общества.

Услужливость и заботливость соц.-дем.-ии о русском обществе не сразу однако была понята и по достоинству оценена радикальной интеллигенцией. Потребовались целые долгие годы все усиливающегося правительственного гнета и всеобщей реакции для того, чтобы заставить наконец хоть часть русских революционеров «стать на точку зрения пролетария». Как старательно при этом была предварительно исследована безопасность нового шага! На помощь была призвана вся буржуазная зоркость и стойкость либералов - Струве, Туг.-Барановских, Булгаковых и пр. Все общество было приглашено к установлению нужной ему «пролетарской точки зрения».

Основным моментом, вызвавшим поворот в направлении русского радикализма 90-х г.г., была эволюция европейской соц.-дем.-ии. «Передовые мыслители», как Струве, с помощью настоящих представителей «пролетарского учения» — Бельтовых, разъяснили русскому обществу, что не существует больше ни малейшего основания для того, чтобы «пролетарий» все еще по-прежнему оставался для него лишь пугалом. Напротив, развитие соц.-дем.-ии, признанной со стороны миллионов наиболее развитых европейских рабочих пролетарской представительницей, должно внушить русскому обществу самые радужные надежды. Эта многомиллионная рабочая партия, способная своим авторитетом предотвратить всякие взрывы несознательных масс или анвантюрист-ские анархические затеи, во всех странах учит пролетариат тому, что стремление к немедленному насильственному перевороту безрассудно, что «пролетариат должен по возможности отклонять окончательное столкновение» (Каутский в 93 г.), что соц.-дем.-ия должна быть «единственной партией порядка» (Либкнехт в 95 г.), что рабочие массы прежде всего должны стремиться завоевать и развить демократические учреждения своего отечества.

При таком положении пролетариат в России окажется лучшим рычагом прогресса, надежнейшим реализатором всех мечтаний радикального общества.

«С его (пролетариата) появлением, говорит Плеханов в своей брошюре против Тихомирова, изменяется самый характер русской культуры, исчезает наш старый, азиатский экономический быт, уступая место новому, европейскому. Рабочему классу суждено завершить у нас великое дело Петра: довести до конца процесс европеизации России» (Стр. 43, курсив наш).

Под давлением столь убедительных для общества доводов, ряды радикалов-марксистов около половины 90-х гг. стали быстро расти. Наступил период старательной разработки марксистского учения и применения его к русской «действительности». Разработка эта производилась так популярно и общедоступно, даже для самых мирных обывателей, что ею с успехом мог воспользоваться для увлечения рабочих своей политикой даже и Зубатов.

Только при свете таких всесторонних тщательных исследований революционер стал делать первые шаги в опасной области пролетарских волнений. Практик поступал не менее осторожно, чем теоретик, либерал-марксист. Русский революционер, умеющий в другом месте, при другом деле применять террор и всякое насилие, — здесь, на почве дела, за которое он лишь по необходимости берется, стал проявлять самую крайнюю осторожность и постепеновщину. Он стал выставлять и защищать по возможности мелкие претензии рабочих, которые признает, как говорилось повсюду, всякий честный обыватель.

Петербургская стачка 96 г., во время которой рабочие в своих собственных требованиях оказались так скромны и с таким сочувствием приняли соц.-дем.-ие прокламации, заключавшие требования политических реформ, обеспечила окончательно за марксистами победу в среде русского радикализма. Общество получило самый наглядный, уже не теоретический, а фактический довод, что пролетариат - наилучший борец за прогресс, за освобождение передового общества от полицейского гнета. После этого факта наступил уже прямо повальный переход русских радикалов в ряды марксистов.

Но заслуги, теперь уже всеми прославляемого, пролетария перед отечеством не могли, конечно, ограничиться только этим. Гораздо большую радость должен был доставить обществу «сознательный» пролетарий в 1901г. Хотя в конце 90-х гг. и манифест соц.-дем.-ии, и каждая его газета, каждая прокламация и были проникнуты политикой, однако столь частые в то время рабочие волнения велись, главным образом, из-за чисто рабочих требований. Непосредственно наблюдающие за этими волнениями тогдашние «практики» соп.-дем-ты, «экономисты» не считали возможным усиливать политических требований и отказывались от агитаций немедленного низвержения самодержавия. Ведь на революционной арене, кроме пролетариата не было никакого другого слоя общества. Разве не опасно низвергать существующую государственную власть при том положении, когда вместе с пролетариатом не выступает более никто, способный заменить падающую власть? Разве нам в таком случае не грозит «целое море крови»? (См. Vademecum, стр. 12).

Но вот усиливается студенческое движение, увлекающее за собой крайние слои буржуазного общества и выражается в 1901 г. по всей России в ряде крупных манифестаций. И когда на помощь этому самостоятельно выступающему студенчеству и обществу являются в некоторых пунктах вышколенные соц.-д.-ами рабочие, то этот факт приводит в невероятную, просто опьяняющую радость все общество и всех русских революционеров. И не даром: подавая помощь тем, кто спокойно смотрел и слушал, как двумя годами раньше расстреливали десятки стачечников на улицах Риги, рабочие своим выступлением говорили: - не смей бить студентов, будущих деятелей, не смей обращаться с белоручками, как с простыми чернорабочими!..

Все русские революционеры стали смело с этих пор думать о революции в России. И опасавшиеся только что кровавого моря были первыми из тех, кто закричал: долой самодержавие, да здравствует и террор и восстание!.. («Рабочее Дело»). Исчезают моментально всякие постепеновцы, оппортунисты, экономисты. Совместная борьба общества и идущих за ним рабочих вызвала к жизни даже анархические группы (прокламация парижских студентов-анархистов по поводу февральских событий 1901 г.), в то время как самые бурные стачки, вроде мариупольской, и целые восстания, как рижское, откликом своим в душе революционера имели только оппортунизм.

Ученики Михайловского до 1901 г. еще больше, чем соц.-д.-ты говорят об отдаленности социалистической революции, о сидении по домам во время стачек (Программа соц.-р.-ов 1900 г., Наши Задачи 98 г.). После же1901 г. они уже охотно, в случае нужды, говорят о немедленной социалистической революции, а многие из них, не переставая быть учениками своего учителя, объявляют себя анархистами, стремящимися к «полному уничтожению частной собственности», «к полному уничтожению государства».

Но в первое время весь «революционный подъем» обращается почти исключительно на пользу «Искры», столь красноречиво доказывавшей, что классовое сознание пролетариата властно приказывает ему защищать студентов (своих будущих управляющих, директоров, инженеров, судей, прокуроров). На эту «пролетарскую», «ортодоксальную» точку зрения становились тогда чуть ли не целые университеты en masse.

Когда, таким образом, все рабочемыслители и рабочедельцы вымерли, а с ними и все оппортунисты, когда соц.-дем.-ия сплошь состоит из ортодоксов, затевается объединение и строгая организация всех рабочих батальонов. Ощущается потребность приготовиться к «решительной схватке», к «генеральному сражению», пожать плоды всего революционного движения. Какова же должна быть цель этого генерального сражения? Каков плод всего русского революционного движения?

- Буржуазная революция?!

И в этой буржуазной революции, в этом генеральном сражении, впереди всех, в первых рядах, в «авангарде» выступает ... русский социалист, русский социалистический пролетариат, достигший своего надлежащего классового сознания...

Итак: буржуазная революция - непосредственный плод полувекового социалистического движения!

СЧАСТЛИВАЯ ГАРМОНИЯ ПРИЗНАННЫХ ПРОТИВОПОЛОЖНОСТЕЙ

Русское соц.-дем.-ское движение, несмотря на различные фазы своего развития, поддавалось, в конце концов, лишь слабым отклонениям в стороны от первоначального плана. Несмотря на встречавшееся по пути жизненное трение, первоначальные взгляды основателей русского соц.-д.-изма, взгляды «Группы Освобождения Труда» признаны в последнее время взглядами русской соц.-д.-ской партии. Таким образом, главная задача русской соц.-д.-ии формулирована с самого начала ясно и определенно.

В 1892 г., когда движение проявлялось лишь в Западном крае, Плеханов, в брошюре о борьбе с голодом, обращаясь ко всем русским социалистам, писал:

«Нам, русским социалистам надо найти такой способ действия, держась которого мы, во-первых, ни на минуту не переставали бы способствовать росту классового сознания пролетариата, т. е. быть социалистами, а во-вторых, скорее победили бы царизм» * (Борьба с голод., стр. 62).

«В области политической борьбы, как и в области экономического развития, передовые страны указывают путь отсталым. Что же мы видим в политической истории более развитых, чем Россия, западноевропейских стран? Можно ли найти в ней хоть один пример завоевания политической свободы силами одной буржуазии, без участия в этом завоевании сил рабочего класса? В ней нет ни тени подобного примера. Всегда и везде... только благодаря поддержке народа буржуазия успевала в борьбе и разрушила невыгодный для нее "старый порядок". При этом дело происходило обыкновенно так, что в то время, как народ боролся с оружием в руках и кровью своею платил за торжество свободы*буржуазия боролась посредством всякого рода "ходатайств" и "представлений". Ее роль была чисто пассивной» (там же, стр. 64-65).

В «Наших разногласиях» о буржуазных революционных движениях находим то же самое в следующих выражениях:

«Что значит... буржуазия или, общество боролось в такой то стране против абсолютизма? Ни более ни менее, как то, что буржуазия толкала и вела рабочий класс на борьбу* или по крайней мере, рассчитывала на его поддержку...» (стр. 307).

«...В июле 1830 и в феврале 1848 г., читаем дальше в брошюре о борьбе с голодом, во всех этих случаях буржуазия* представлена была на бранном поле лишь теми своими слоями, которые или занимают самое жалкое место в ее среде, напр. мелкие торговцы и небогатые ремесленники, — или вообще очень мало влияют на общественную жизнь своего класса, — учащаяся молодежь и мелко-буржуазная революционная "богема", тогдашняя революционная "интеллигенция"».

«"Если бы французской или немецкой интеллигенции" сороковых годов кто-нибудь посоветовал оставить всякую мысль о вовлечении народа в борьбу с правительством* и ограничить свою революционную роль воздействием на различные слои буржуазного "общества", интеллигенция встретила бы подобный совет по меньшей мере с негодующим удивлением. Она знала, что на "общество" плоха надежда. Ведь потому то революционная интеллигенция и стремилась к сближению с народом, что не встретила в "обществе" достаточной поддержки своим революционным стремлениям» (стр. 65-96).

Так как «передовые страны указывают путь отсталым», то надо все усилия приложить к тому, чтобы такая же борьба за «торжество свободы», такая же буржуазная революция поскорее наступила и в России.

«...Наше общество не может еще рассчитывать на такую поддержку рабочих: оно не знает даже — на кого направит свое ружье рабочий инсургент: на защитников абсолютной монархии, или на сторонников политической свободы. Отсюда - его робость, нерешительность... Но измените положение дела, обеспечьте нашему " обществу" поддержку одних только городских предместий - и вы увидите, что оно знает чего хочет и умеет говорить с властью языком достойным гражданина...» («Наши разногласия», стр. 307).

Задачей революционной социалистической интеллигенции западноевропейских стран было «обеспечить буржуазии поддержку» народных масс. Эту же задачу должна поставить себе и русская социалистическая интеллигенция. Плеханов старается показать в «Наших разногласиях», что русские социалисты отчасти исполняют уже эту задачу, хотя и не отдают себе ясного в этом отчета и хотя их народнические утопии мешают успешному развитию этого дела. Он цитирует 6 № «Нар. Воли» и в особенности напирает на собственное признание народовольцев в том, что они действуют в интересах общества.

«Мы, действующие в интересах общества** убеждаем это общество выйти, наконец, из малодушной апатии; мы заклинаем его возвысить голос за свои интересы, за интересы народа, за жизнь своих детей и братьев, систематически преследуемых и убиваемых» («Нар. Воля», № 6).

«В календаре «Народной Воли» я прочел, говорит там же Плеханов, что "в отношении к либералам следует, не скрывая своего радикализма, указывать на то, что при современной постановке партионных задач, интересы наш и и их заставляют совместно действовать против правительства"» («Наши разногласия», стр. 80).

Наконец, о партии Народной Воли автор «Наших разногласий» прямо заявляет:

«...Партия Народной Воли есть партия конституционная, прежде всего и главным, если не исключительным образом, так как в сторону разрушения абсолютизма она "направляет теперь (по выражению Лаврова) все свои силы"» (там же стр. 217).

По мнению Плеханова, совместная борьба «общества» и социалистов против их общего врага пойдет тем успешнее, чем больше русские социалисты станут сознавать утопичность народнического социализма и следующую отсюда полную невозможность социалистического переустройства современной России. Тогда они перестанут пугать более робкие и недалънозоркие элементы общества своими пустыми фразами о немедленном социалистическом перевороте. Более образованная часть буржуазии, конечно, уже в настоящее время понимает, что тайные организации русских революционеров не в состоянии вызвать того социального переворота, который мог бы низвергнуть господство буржуазии. Напротив, от подпольной работы революционеров она с уверенностью ждет пользы для себя.

«Что же касается тайной политической пропаганды, то какая же она была бы буржуазия, если бы она не понимала значения разделения труда? Она предоставляет вести дело так называемой интеллигенции* не отвлекаясь сама от задач своего материального обогащения. Она знает, что ее дело "верное" и что начатая нашей интеллигенцией политическая борьба рано или поздно очистит поле для ее господства* Разве итальянская буржуазия не предоставляла революционерам таскать из печи каштаны политического освобождения и объединения, и разве не она теперь питается этими каштанами?».

«А если революционеры "захватят власть" и сделают социальную революцию? В это она не верит, да скоро перестанут верить и сами революционеры. Скоро они все поймут, что если люди развертывают зонтики, когда идет дождь, то из этого еще не следует, что дождь может быть вызван развернутыми зонтиками» («Наши разногласия», стр. 128).

Приведенная цитата указывает вскользь на антагонизм между принужденной спускаться в подполье интеллигенцией и свободно и легально обогащающейся буржуазией. Но этот антагонизм в данном случае, на общий вывод о первой потребности русского человека, о скорейшем низвержении царизма, повлиять, конечно, не может, и те примеры, что в некоторых странах, как в Италии, вытащенными интеллигенцией каштанами политического освобождения питается одна будто бы буржуазия, одни капиталисты, дела ничуть не меняют. «Каштаны», столь ценны и вкусны для самой интеллигенции, даже в Италии, что эти примеры, — в этом Плеханов не сомневается, — не разубедят русской интеллигенции в ея уже прочно и бесповоротно сложившемся сознании своей «первой потребности».

Но русский революционер рожден социалистом. Всякая программа должна удовлетворять не только «политические», но и «социалистические потребности» его души. Поэтому Плеханов поставил себе задачу «найти такой способ действия, держась которого, мы»... не только «скорее победили бы царизм», но и «ни на минуту не перестали бы быть социалистами».

Со своими рассуждениями и выводами Плеханов обращался ко всем русским социалистам и всех их, даже тех, что около того времени издавали «Свободную Россию», старался убедить в том, что они должны «оставаться социалистами», «быть ими на деле, а не только на словах»; брался доказать — и вполне резонно, — что все они, с собственной точки зрения, должны стать социал-демократами.

В чем же заключается это социалистическое дело по социал-демократическому учению?

«...Социалистами на деле, а не на словах нас можно признать только в том случае, если мы делаем социалистическое дело, т. е. способствуем росту классового сознания пролетариата» (Бор. с гол., стр. 68).

Чересчур наивные люди, с одной стороны, чересчур пугливые, с другой, готовы были иногда утверждать, что это «способствование росту классового сознания пролетариата» значит содействие классовой борьбе последнего со всем буржуазным строем. Они забывали, что им только что говорилось о «поддержке буржуазии со стороны рабочих предместий».

«Способствование росту классового сознания пролетариата» значит не больше, как сближение русского социалиста с рабочими, простое его «хождение к рабочим» — эта новая «работа в народе», следовательно, одно присутствие в рабочей среде драгоценной особы русского социалиста, каков он есть, с теми убеждениями и стремлениями, какие ему заблагорассудится иметь. Вполне естественно после этого, что Плеханов глубоко убежден в том, что указываемое им дело должны делать все русские социалисты... вполне естественно что он не теряет надежды сделать настоящими соц.-д.-ами даже и сторонников «Свободной России».

Прошлое революционное движение закончило цикл своего развития, выработав непоколебимо следующее основное положение, соблюдения которого требовали «хранители традиции», современные автору «Наших разногласий» и «Борьбы с голодом»: - при русском самодержавном режиме невозможно никакое общественное развитие, невозможна даже постановка каких-либо общественных вопросов. Обязанность революционера — всякое возникающее возмущение направлять на борьбу с царским правительством, как первопричиною всех бедствий. Это и есть, говорит Плеханов в «Борьбе с голодом», социалистическое сознание. Будьте социалистами на деле, т. е. несите это сознание в среду русских рабочих. Это и будет «классовое сознание пролетариата».

Если бы мы, рассуждает он, перестали быть социалистами «на деле»; если бы мы оставили «работу в народе»; если бы мы удовлетворились сближением с одним "обществом"... то тем самым отсрочили бы торжество политической свободы» («Борьба с голодом», стр. 66).

Ибо социалисты затерялись бы среди общества и руководителем народных масс была бы сама буржуазия. Но в таком случае — «Если в период борьбы с самодержавием буржуазия будет единственной политической воспитательницей пролетариата, то он не достигнет той степени сознательности и того революционного настроения*, какие свойственны были бы ему в том случае, если бы за его политическое воспитание взялись социалисты» («Борьба с голодом», стр. 67).

Наивные люди, воображавшие, что социалдемократизм есть классовая борьба рабочих с буржуазным строем, теперь имеют полную возможность убедиться, что надо «ни на минуту не переставать быть социалистами», надо «способствовать росту классового сознания пролетариата» для того, чтобы «поскорее был побежден царизм».

Социализм, в самом совершенном своем виде, в виде соц.-д-изма, есть лишь лучшее средство, скорейший путь для достижения общенациональных интересов всех честных людей.

Все русские либералы, искренно желающие низвержения самодержавия, должны позаботиться о воздвижении в России соц.-дем.-ой партии. Призыв этот скоро был услышан. Наиболее умные русские либералы, при столь искреннем и столь усердном соучастии самих Плехановых, разработали, применительно к русской жизни, теоретические основы будущей соц.-дем.-ой программы в виде легального марксизма.

Последняя из вышеприведенных фраз показывает еще, что для свержения самодержавия нужна не только соц.-дем.-ия, но и «ортодоксальная» соц.дем.-ия, «самостоятельная рабочая партия», самостоятельно воспитывающая пролетарские массы. Только в этом случае можно надеяться на более глубокий политический переворот, при котором значительное количество каштанов попадет в рот самой социалистической интеллигенции. В противном случае, при ничтожной уступке самодержавия, каштаны остаются, почти как и теперь, исключительно в руках плутократов.

Окончательный вывод, составляющий сущность русского социал-демократизма, можно формулировать в словах самого Плеханова следующим образом: Так как, во-первых,

«Рабочий класс важен для революции» («Наши разногласия», стр. 310), и так как, во-вторых,

«кто же, если не революционная интеллигенция, может способствовать политическому развитию рабочего класса?» (там же, стр. 307), то —

«любишь кататься, люби и саночки возить... т. е.... всякий, желающий поскорее добиться свободы, должен стараться заинтересовать рабочий класс в борьбе с абсолютизмом» (Там же).

Или, тот же самый вывод Плеханов формулирует сам в брошюре о борьбе с голодом:

«Другими словами: содействовать росту классового сознания пролетариата значит ковать оружие, наиболее опасное для существующего строя. Очень плохой совет дают нам люди, убеждающие нас "на время оставить социализм". Не доктринерство, а самый зрелый расчет и самый верный революционный инстинкт заставляют нас твердо и неизменно держаться социализма (стр. 67).

Да, несомненно! «Самый зрелый расчет» заставляет русских либералов «твердо и неизменно поддерживать» современный русский социализм, как вернейшего слугу при осуществлении его стремления сделаться самоличным, без царской опеки, правителем русского государства, полновластным хозяином национальной прибыли, расхищаемой ныне деспотическим правительством.

*

В каждой марксистской книжке и чуть ли не на каждой странице можно встретить, как всякому известно, хвастливые заявления, что марксизм впервые понял классовое строение цивилизованного общества, что он один, в противоположность всем утопистам, умеет смотреть на современное общество, как на противоречивое, обреченное на скорую гибель, соединение двух непримиримых антиподов — буржуазии и пролетариата, между которыми, до окончательного момента их полного исчезновения, может существовать лишь борьба на жизнь и на смерть. Как же, ввиду этих горделивых заявлений, объяснить то обстоятельство, что основатель русского соц.-дем.-изма, провозгласившего борьбу между русской буржуазией и пролетариатом, что пионер теории классовой борьбы в России во всех вышеприведенных его выводах, столь благополучно, ничуть не хуже любого общепризнанного утописта, объединяет все классы общества для одного общенационального акта?

В самом деле, из всех приведенных рассуждений Плеханова нет никакой возможности извлечь хоть бы малейшее представление о существовании каких-либо общественных антиподов. Мы слышим лишь простые слова: буржуазия — пролетариат. Оба антипода вполне единодушно и солидарно участвуют в одном общем деле, а дело это ни больше, ни меньше, как... борьба «за торжество свободы». «Буржуазия... толкает и ведет рабочий класс на борьбу». Рабочий народ «кровью своею платит за торжество свободы». Господствующий класс, эксплуататор, грабитель, является настоящим апостолом настоящей свободы... Какой утопист когда-либо пытался доказывать большее?

Марксизм так часто заявляет себя проповедником классовой борьбы с современным обществом лишь для того, чтоб скрыть от глаз всех ту свою работу, посредством которой он классовую борьбу рабочих обуздывает, стремясь не выпустить ее из наперед намеченных, строго определенных узких рамок. Не менее часто он повторяет, что он творец теории классовой борьбы для того, чтобы этими уверениями усыпить своих слушателей и за их спиною все более укреплять прямо противоположное этой теории учение об объективных условиях исторического развития, предназначенное сдерживать мысль о классовой борьбе, не позволять доводить ее до ее логического конца. Таким образом марксизм своей классовой борьбой лишь щеголяет, она служит ему лишь агитационной фразой, посредством которой он ловко кокетничает с рабочим движением.

Попробуйте довести «теорию классовой борьбы» хоть бы на шаг дальше того, что разрешается научным социализмом; настаивайте хоть бы на последовательном удержании положения о том, что цивилизованное общество есть организация господства, и марксист немедленно отопрется от своей теории и станет напевать мотивы совсем другой песни, уверяя вас, однако, что он преподносит вам развитие той же теории классовой борьбы. Расчлененное на классы цивилизованное общество объединяется обратно в марксистском учении при помощи столь прочного фундамента, как «экономические потребности страны», единого хозяйственного целого. (Разве это не все одна и та же ультрапролетарская, ультраматериалистическая экономика, спрашивает вас при этом марксист?).

Таким образом, чисто идеалистическая концепция об обществе, как о едином целом, с самого начала ограничивает, а с течением времени все больше и больше затушевывает учение об обществе, как классовом господстве.

Идеализм не рождается в марксизме лишь с появлением ревизионизма. Он заложен в нем, как кардинальная основа Марксова учения. В Бернштейнах и Жоресах он доходит лишь до своего «самопознания».5

5 Развитие этих положений составляет задач? 2-го выпуска.

Экономические потребности общества укрепляются еще больше в виде столь беспрекословной инстанции, как «экономическая», «историческая необходимость», как законы исторического развития, «законы социального прогресса», перед которыми должны преклоняться даже интересы пролетариата. В результате такого развития «классовой точки зрения» мы благополучно доходим до следующего открытия: — «Пролетарские интересы совпадают в настоящее время с интересами наций» (Каутский, «Классовые интересы» изд. Кук., стр. 11), или: -пролетариат является носителем общенациональных интересов... Польские марксисты этот вывод «классовой точки зрения» переводят так: один пролетариат, при свете научного социализма, в состоянии осуществить ту задачу, которая не удалась ни шляхте, ни буржуазии — восстановить польское государство... В русском же переводе это звучит, как мы только что слышали от Плеханова, следующим образом: самостоятельная соц.-дем-.ская рабочая партия есть лучшее средство для достижения солидной конституции.

Еще чаще марксисты уверяют всех в своем абсолютном реализме. Утописты де исходят и апеллируют к отвлеченным идеям и принципам, научные же социалисты рассматривают всегда фактические отношения, ни на минуту не покидая реальной экономической почвы.

Но, если у них это и бывает, то уж никак не в том случае, когда они (как Плеханов в приведенных выше рассуждениях) касаются вопроса о необходимости низвержения абсолютизма. При одном воспоминании об этом его кровном деле, у русского марксиста, как у всякого русского революционера наступает моментально такой могучий «подъем духа», что ему уже, после этого, не подобает оставаться на грешной земле, и мы видим его уже лишь на приличной высоте самой чистой и возвышенной идеи. С этой высоты ограничение абсолютизма, как было на Западе, так будет и в России настоящим «торжеством свободы».

Если на этой высоте пролетарский идеолог вспомнит еще случайно, что судьба июньских инсургентов не только не похожа на торжество их свободы, так же, как и положение стачечников, разгоняемых и избиваемых демократическими милициями, то он тогда решает, что русским рабочим не время теперь об этом задумываться. Все должно быть в свое время и в своем месте. До буржуазной революции русские рабочие должны, для успешного ее хода, глубоко проникнуться убеждением, что эта революция будет торжеством свободы. Когда собственным опытом убедятся в противоположном, когда в собственном теле почувствуют пули своих Кавеньяков, тогда будет время рабочим самим внести соответственную поправку. Именно только таким способом будут удовлетворены и самостоятельность пролетариата и открытые еще Гегелем философские основы пролетарского учения.

Но, даже после внесения в надлежащее время соответственных поправок в «классовое сознание» русского рабочего, буржуазная революция должна оставаться для него торжеством настоящей общечеловеческой свободы, несомненным освобождением людей вообще от гнета старых порядков... Хотя плод этой революции — политическая свобода — для пролетариата не означает еще полной его свободы и послужит ему лишь средством окончательного освобождения, тем не менее политическая свобода есть безусловная свобода людей вообще, а для пролетариата - доля несомненной свободы, именно полная «свобода борьбы» (sic/?).

Для того, чтобы по данному вопросу выразить мысль Плеханова во всей ее полноте, необходимо заимствовать понятия и слова у тех мнимых его противников, которых он называет «социалистами-реакционерами». «Политическая свобода не только средство», но и «самостоятельная цель», «она — благо сама в себе», «составная часть нашего общественного идеала»...

Само собой понятно, что объединять господствующих и порабощенных в одном «освободительном» движении можно лишь с помощью «возвышенных идеалов», и «возвышенных принципов», лишь в области «чистых понятий» и «абстрактных отвлечений», т. е. в области достаточной плотности туманов. В эту область удаляется непримиримейший анти-утопист и ультраматериалист Плеханов ничуть не меньше, чем любой из тех утопистов, утопии которых он только что якобы разбил, — удаляется втихомолку всякий раз, когда ему приходится доказывать необходимость для русских рабочих борьбы за конституцию. При этом «материализм», «классовая борьба»... становятся лишь, так сказать, формами приличия, этикета, необходимого в наш «пролетарский век». Имущественные расчеты, материальные интересы определенных классов общества без малейших затруднений превращаются в руках этого «материалиста» в потребности всех членов общества, в общественные, а потом уже и общечеловеческие потребности, стремления; и на этом пути мнимый анти-утопист получает изрядное и для его целей достаточное количество самых чистых понятий и идей и не менее чистых принципов и идеалов. Стремление либерального общества к более прогрессивной и более производительной эксплуатации рабов всей России, стремление всего буржуазного общества к беспрепятственной реализации своих господских имущественных прав устанавливается нашим «материалистом», как потребность всей русской нации в свободе, как потребность всех русских одинаково «бесправных обывателей», как дело приобретения ими всеми одинаковых прав «свободных граждан свободной страны».6 Одним словом, стремление к конституции есть, в конечном счете, присущая каждому честному обывателю... чистая любовь к свободе.

6 В № 2 «Рабочего» в 1885 г. Плеханов писал: «Перед русским рабочим классом стоят две задачи: одна — экономическая, другая — политическая. Только разрешивши обе эти задачи, он... создаст новый общественный строй, удовлетворяющий все его потребности»... «Вы должны бороться: во-первых, ради своего освобождения от... экономической эксплуатации, а во-вторых, ради приобретения тех прав, которые... сделают из вас — пока еще бесправных обывателей — свободных граждан свободной страны» («Итоги» Куклина, VI, стр. 187).

 

Для «ученика» не вполне еще дисциплинированного, при таком «материалистическом» рассуждении может показаться сомнительным следующее: каким образом пролетарий-раб, не переставая быть рабом, может сделаться свободным гражданином? Может быть такой ученик вспомнит еще фразу автора «18 брюмера» о том, что идеальная политическая свобода, «социальная» и демократическая республика есть господство буржуазного общества, господство всех его слоев и в такой мере, в какой оно не было возможно при предшествовавших политических формах. Не следует ли отсюда, заключает невышколенный ученик, что такое торжество свободы, как буржуазная революция, есть лишь более сильное закрепощение пролетариата? Какой вздор, строго останавливает его Плеханов: Маркс до конца своей жизни учил рабочих тому, что их первая обязанность — завоевание демократии. Соц.-д.-ия должна остаться верной каждой букве Марксова учения, не делать никогда таких выводов, каких не делал сам учитель; не подвигаться никогда ни на шаг дальше; не пытаться досказать и распутать то, что спутано у самого учителя, как напр. его взгляд о значении демократии для пролетариата. В этом и заключается чисто пролетарская позиция марксистов- ортодоксов. Что касается рабства пролетариата в современном строе, то Маркс понимал его, очевидно, в переносном смысле: таким же должно остаться и понимание его ортодоксальных учеников. Вообще, каждый «ученик» должен убедиться, что в учении Маркса очень многое является, как показал Бернштейн, лишь «агитационной фразой». Но отсюда никак не следует, что соц.-д.-ия должна отбросить эти «агитационные фразы», эти простые украшения программы, которые самим ученикам ничего не стоят, а привлекают к ним так успешно «рабочие батальоны». Напротив, большая заслуга ортодоксов в том, что они помешали Бернштейну убедить соц.-д.-тию отказаться от своего испытанного пролетарского этикета, от превосходного демагогического средства.

«Материализм», «классовая борьба», сведенная к роли агитационных фраз, нисколько не мешают, таким образом, «широте» марксистского учения. Напротив, благодаря вышеуказанным приемам, марксизм обеспечен от той «узости», в которой пытались его уличить его противники. Хотя он и сводит «все», «в конечном счете», к «экономике», но это, как оказывается, нисколько не мешает ему понимать, не хуже Кареевых, все «разнообразие исторического процесса» и существование в общественной жизни вполне самостоятельных, никогда не сливающихся областей, как например, области «экономики» и «политики» (см. цитату Плеханова в примечании). Марксисты не уступают Кареевым еще и в том отношении, что умеют воспринять и сохранить в чистом виде последние два понятия и выводят их прямо из разнообразия потребностей индивидуума. Люди имеют и духовные и материальные потребности, поэтому каждому человеку присуще стремление и к «политической» и к «экономической свободе». Первую он завоевывает в буржуазной революции, вторую в пролетарской... Да здравствует Марксова материалистическая теория классовой борьбы! — восклицают восхищенные «ученики».

Таким образом, с полным успехом «конституция» превращена в чистое понятие, в чистую идею политической свободы. Но для желанной гармонии прямых противоположностей требуется превратить в чистую идею и другую из них — рабочее дело.

На протяжении XIX столетия, социализм, во всех своих разнообразных оттенках, стремится выразить дело рабов мира, как дело всего современного человечества. Создается целый ряд учений, из которых каждое, в большей или меньшей степени, в том или другом виде, проповедует одну и ту же утопию достижения равенства не прямым путем нападения порабощенных на владеющие классы и приобретения ими равных имущественных прав на всю цивилизацию, на все наследие веков,—а окольным, специальным путем преобразования способа производства по особым кооперативным принципам. Только в зависимости от возможности осуществления последнего рождается возможность равенства. Вопрос о том, каким образом из рук имущих будут вырваны богатства земного шара, заменяется ожиданиями и размышлениями о том, как возникнет социалистическая ассоциация. Социалисты XIX ст. то непосредственно стремятся к созданию образцов социалистического общежития — фаланстеров, или даже к прямому введению нового строя, оставляя в стороне всех владельцев, все существующие власти (Овен, Прудон); то подготовляют лишь «элементы» будущей социалистической организации в виде всевозможных кооперативов, крупных союзов взаимопомощи, крупных потребительских обществ; то, наконец, в лице современных научных социалистов, ограничивают свою «прямую» социалистическую деятельность распространением «научной веры» в «неизбежный процесс», по которому «капитализм сам» «роет себе могилу» и «создает необходимую для социализма предпосылку», объединяя, «обобществляя труд» во все больших и больших размерах. Таким образом, во всех социалистических учениях внимание восстающих рабочих масс отвлекается от их прямой цели — нападения на имущих и их экспроприации и сосредотачивается на общечеловеческой заботе - «введения планомерного хозяйства»,«излечения общества от его болезней», «решения его противоречий», преобразования современного строя. Война современных рабов с рабовладельцами превращается в стремление всего человечества к более разумной и счастливой жизни. Реальное дело людей превращается в идеал, в новую религию.

Научный социализм, рекомендующий себя сам, как учение, которому впервые удалось прочно объединить социализм с рабочим движением, с классового борьбою пролетариата, не только не упраздняет, вопреки всем его уверениям, предшествовавших ему утопий, а напротив, специфически преобразуя идеализм прежних социалистов, укрепляет их утопию, создает «научную» религию. В своей брошюре о борьбе с голодом, Плеханов так определяет значение научного социализма:

«Современный социализм дает людям то средство, с помощью которого они прекратят свою зависимость от слепых стихийных сил, подчинят эти силы власти разума» * (стр. 62).

Современный социализм есть стремление человечества избавиться от той неволи, существующей на протяжении всей истории, в которой

...«люди были слепыми орудиями еще более слепых экономических сил,... (и) благодаря этому обстоятельству они пережили бесчисленное множество самых ужасных бедствий и пролили целые моря самой невинной крови». Все это случилось по "неумению людей стать господами своих собственных экономических отношений"» (стр. 60).

Эта идея, делающая научный социализм столь красивым, идеальным, идея, проникающая действительно всю марксистскую философию, все марксистские сочинения и, в более или менее высокопарных словах, высказываемая обязательно во всякой соц-демократической программе, подменяет, без малейших затруднений, ничуть не хуже Христова учения и всякой другой религии, - господство людей над людьми, рабовладельцев над рабами — в господство... природы над человеком; подменяет созданную веками неволю и закрепощение рабочих масс владельцами земного шара — неволею всех людей и закрепощением их жестокой не людской силой — экономическими слепыми законами. Это лишь на новый лад пропетая старая молитва: мы все рабы Господни!

Научный социализм явился для того, чтобы научить людей ^умению стать господами своих экономических отношений». Он научит этому искусству пролетариат, который будет спасителем всего страждущего человечества. Но пролетариат предварительно должен воспитаться, «развить» «в борьбе» свой «ум» и «возвысить свою нравственность» (ор. с, стр. 61). Такое воспитание он может получить только в строе политической свободы, в строе полного господства буржуазии. Так как в России последнее еще не существует, то рабочие прежде всего, для собственного освобождения... совершат буржуазную революцию. На этот путь наставит их... «наша интеллигенция», которая «должна стать руководительницей рабочего класса в предстоящем освободительном движении». (Наши разногл., стр. 78),

 

Превратив описанным способом в чистые идеи и политическую свободу и социализм, превратив потребность буржуазного общества в конституции — в присущую человеку вообще любовь к свободе, а предстоящую борьбу рабочих с буржуазным обществом - в борьбу человечества с лежащими вне его «экономическими силами», научный социализм, в лице русского соц-д-изма, восклицает, как настоящий жонглер: Идите ко мне все! я нашел путь, на котором и буржуазия усилит свое господство над пролетариатом, и пролетариат проложит путь к своему освобождению от того-же господства.

ПРИЗРАЧНАЯ НЕПРИМИРИМОСТЬ

— Опозорить русское социалистическое движение буржуазной революцией хотят лишь соц.-д.-ты. К чести русского революционного движения существуют еще в России другие, кроме соц.-дем.-ии, партии, настоящие представители и защитники идей 70-х годов, которые такого позора, как буржуазная революция, не допустят, а поведут русский народ на борьбу за торжество социализма.

Так говорят соц.-р.-ры, так говорят русские анархисты, пытающиеся в последнее время установить анархистское движение в эмиграции, а отчасти в некоторых пунктах в России.

Насколько партия соц.-рев.-ов хочет и может направить русское революционное движение не к буржуазной революции, а к социализму, к низвержению буржуазного строя, об этом долго говорить не приходится. Партия, которая выступает против соц.-д.-ой ортодоксии только потому, что, как она сама говорит, в России еще не настало время для настоящего соц.-д.-ого движения; партия, основным мотивом которой является недовольство той высокой, по ее мнению, ролью, которую предназначает рабочему движению русская соц.-дем.-ия; партия, которая, взамен последнего, организует в качестве «настоящих социалистических сил» оппозиционные слои общества, учащуюся молодежь, радикальную интеллигенцию и, наконец, все русское крестьянство, — такая партия есть настоящая исполнительница буржуазной революции, настоящая, по меньшей мере, наряду с «Искрой». Партия соц.-р.-ов не хочет провозглашаемой соц.-дем.-ами буржуазной революции лишь постольку, поскольку она искристам не удается и вечно ими отсрачивается: у с.-р.-ов есть, по их мнению, средства осуществления буржуазной революции более скорые и менее сомнительные, нежели исключительно рабочее движение. Партия с.-р.-ов не согласна, наконец, не только на буржуазную революцию, а и на самопровозглашение буржуазной революции, которое, по их мнению, сделано соц.-дем.-ами напрасно: такое провозглашение вредит успеху и скорости этого дела. Своей программой — «не буржуазная, а социальная революция/», с.-р.-ы требуют у соц.-дем.-ов согласия на то, чтобы для вовлечения рабочих масс в борьбу за конституцию пускать в ход еще более примитивное, чем научный социализм, надувательство и еще более бесцеремонное краснобайство.

Такова в настоящее время в действительности роль идей 70-х годов, возрождаемых современными сторонниками «славной» программы «Народной Воли». Но может быть идеи 70-х годов, в их другом виде, в виде анархического бакунизма, более, чем лавристам, враждебного марксизму, помогут делу и направят русского революционера не к буржуазной, а настоящей социалистической революции? Вопрос этот стоит рассмотреть потому, что здесь мы будем иметь дело, повидимому, с особым, касающимся не только России, социалистическим направлением, которое противополагает себя соц.-дем.-ому поссибилизму и легализму. Сторонник бакунистской программы, беспорочный учитель современных русских анархистов, Кропоткин, является вместе с тем, и даже главным образом, важнейшим на Западе представителем анархистской теории, которая преподносится восставшим против соц.-дем.-ии рабочим организациям вместо марксистского учения.

Каковы должны быть задачи и стремления анархистов в России? В главном сочинении Кропоткина «Хлеб и воля», на стр. 84-85 читаем следующее:

«Что-же касается того, примет ли она (революция) с самого же начала во всех европейских странах действительно социалистический характер, то в этом тоже можно сомневаться. Вспомним, что Германия находится в самом разгаре периода единой империи, и что ее самые передовые партии мечтают еще об якобинской республике 1848 г. и об "организации труда" Луи Блана, тогда как во Франции народ требует по крайней мере свободных, если не коммунистических Коммун».

...«Но если даже Германия пойдет несколько дальше, чем пошла Франция в 1848 году, и осуществит больше, чем тогда удалось осуществить во Франции, то в начале революции руководящие идеи все-таки будут идеями 1848 года, точно так же, как идеи, которые будут руководить русской революцией, будут идеями 1789-го года* видоизменененными до известной степени умственными течениями нашего века».

Хотя автор тут же добавляет, что вышесказанное лишь его «догадки», однако, даже и анархист не станет, конечно, и не сможет стремиться к большему, чем то, что по его «догадкам», «будет», что «может быть» и что «осуществимо». Что же осуществимо в России? — «Идеи 1789 года», отвечает Кропоткин. Ввиду того, что идеи анархистов, идеи упразднения «не только капитала, но и государства», по-видимому, — насколько об этом могут судить посторонние и, по крайней мере с первого взгляда, — отличны от идей 1789 года и не входят, кажется, в состав последних, — может быть, ввиду всего этого, анархистам пока совсем нечего делать в России и придется ограничиться ожиданием той будущей эпохи, когда Россия дойдет до положения современной Франции и русский народ найдет возможным стремиться прямо к анархизму и «требовать по крайней мере свободных, если не коммунистических коммун?».

Это предположение, конечно, совершенно неверное. Мы уже знаем (см. стр. 266-267), что у анархистов имеется, напротив, лучший путь осуществления всех настоящих задач современного революционного движения в России. Не остается никакого другого вывода, как только тот, что современные русские анархисты, при помощи своих современных идей об уничтожении «не только капитала, но и государства», будут участвовать в осуществлении в России «идей 1789 года». Но в таком случае мы, несмотря на все усилия, не в состоянии усмотреть, чем в данном отношении, отличаются стремления анархистов от стремлений «Искры». Марксизм взялся изобрести вернейший путь освобождения пролетариата и нашел, что русские рабочие для своего освобождения должны предварительно совершить буржуазную революцию и воздвигнуть строй полного господства буржуазии. Анархизм, придя к заключению, что соц.дем.-изм не желает полного разрушения неволи, попытался найти способ освобождения рабочего класса еще более безошибочный, и заявляет, что для достижения анархистского рая, русский «рабочий народ» должен предварительно осуществить «идеи 1789 года». Как соц.-д.-ам их «чисто и исключительно пролетарская точка зрения, так и анархистам их "непримиримость" со всяким, даже соц.-д.-им гнетом», не мешают участвовать в исполнении того дела, которое совершили во Франции Мирабо, Сиэс, Бриссо, Робеспьер.

Анархисты в своих «идеях 1789 г.» окажутся столь же непоколебимыми, как соц.-дем.-ты в своей «буржуазной революции». Если против «идей 1789 г.» ничего, конечно, не станут возражать либералы, со Струве во главе, ввиду того, что первою из этих идей является, в числе «прав человека, неприкосновенность собственности, а затем ограничение монархической власти; если все русские революционеры требуют осуществления именно идей 1789 г., потому что они означают "суверенитет исполняющего свою власть демократического народа"», если «Искра» не откажется, конечно, признать в «идеях 1789 г.» своей «буржуазной революции», — то все это трогательное единодушие нисколько не смущает русского непримиримого анархиста; напротив, оно радует его, доказывая ему, что его анархистская программа удовлетворяет «нуждам всего русского революционного движения».

Согласие, — по данному вопросу — сторонников «буржуазной революции» с анархистами не смутит последних, так как понятие — «буржуазная революция» совсем не существует в анархистском словаре и есть, по их мнению, праздное измышление досужих метафизиков, доктринеров марксистов, продукт их вздорной диалектики и их страсти к бесплодным гаданиям. Не сама революция 1789 года была буржуазной: великая французская революция была борьбой за... «свободу, равенство и братство», - буржуазия только «воспользовалась» революцией. Вот что, стало быть, анархисты будут проповедывать и осуществлять совместно со всеми русскими революционерами, со всем русским «народом» - «свободу равенство и братство» 1789 года. Очень возможно, скажет анархист, что предстоящей русской революцией, точь в точь так же, как и во Франции, «воспользуется буржуазия», и народ окажется обманутым. Но разве в таком исходе можно кого-либо винить? Это, если случится, будет историческая необходимость, которая именно покажет, что в тот момент могло быть осуществимо и в чем неизбежно народу пришлось обмануться в своих надеждах.

Как ни просто и естественно представляется все это русскому революционеру, беда однако в том, что массы в некоторые моменты, когда «историческая необходимость» обращается с ними чересчур уж нахально, начинают наконец это таинственное существо искать на земле, и тогда никак не убедишь их, что «историческая необходимость» не есть произведение рук человеческих. Невоспитанные, невежественные массы не в состоянии понять открытых наукою, «независимых от воли людей» исторических законов развития цивилизации, точно так же, как не понимают самой цивилизации и ее «благ», и упорно норовят в рассматриваемые моменты найти виновников среди живых людей; они грубо пристают к проповедникам «чистых идей» и очень убедительно доказывают, что обману непосредственно содействовала «чистая идея», объединившая «для спасения человечества» волков и овец, струвистских либералов и стачечников... Но русские анархисты, вслед за соц.-р.-ами, решают все это дело одним радикальным приемом. Все это, говорят они, гадания напрасные и бесплодные, и даже прямо вредные, поскольку охлаждают пыл революционной атаки на царское правительство. Гони неприятные мысли и воспоминания от себя и других/ — вот простой способ сохранить и усилить «революционный подъем».

Плеханов очень ошибается и очень несправедлив к Кропоткину, когда считает его неисправимым утопистом. В рассматриваемом вопросе, в вопросе о характере будущей русской революции представитель анархии, по меньшей мере, вовсе не уступает Плеханову в «антиутопизме». Утописты не соблюдают условий времени и места, не считают нужным сообразоваться с реальными условиями собственной страны, ничего не хотят слышать об исторической преемственности и готовы приговорить все страны к осуществлению одной, выдуманной ими формулы. Во всем этом, повторяем, отец русской анархии, как видно из вышеприведенных его слов, столь же безгрешен, как и отец русского социалдемократизма.

Кропоткин верит, правда, до сих пор в русское социалистическое крестьянство, верит не меньше, конечно, а гораздо глубже, нежели Н. - он и В. В., и даже довольно странно, зачем собственно, ему эта вера, раз России предстоит осуществить «идеи 1789 года»: ведь русское «коммунистическое» крестьянство существовало, как таковое, лишь для того, чтобы Россия могла воздвигнуть одновременно с Западом социалистический строй, а последнее, как мы видели, оказывается утопией даже по современному анархистскому учению. Правда также и то, что анархистский мыслитель, не сводя всего «к экономике», не обладает той твердой основой для установления объективных условий отдельных стран и превращения каждой из них в особый хозяйственный организм, - какую представляет собою марксистский «экономический базис» — «производственные нужды страны».

Несмотря на все это, русское коммунистическое крестьянство не доводит вовсе анархиста до того утопизма, который готов смешать Россию с Францией и приговорить их к фаталистическому переживанию какого-либо одного шаблона. Напротив, у анархиста есть, - в области идей и психологии народов - особый, не менее богатый, чем у соц.-д.-а, материал для специального анархистского объективизма, который не хуже марксистского, устанавливает те же законы исторического развития и исторической преемственности, проистекающие из независимых от воли современников исторических условий существования каждой из «стран». Его «антигосударственность» ничуть не мешает ему, по примеру его противников, государственников, превращать современные государства в ненарушимые общественные организмы, ведущие до того обособленную и самостоятельную жизнь, что во время предстоящей революции в каждом из этих общественных организмов разыгрываются свои собственные эпохи, отделенные одна от другой вековыми промежутками времени. И получается прямо удивительный результат от всего анархистского протеста против соц.-д.-ой постепеновщины и поссибилизма: хотя анархистское учение требует упразднения и присуждает к гибели наряду с другими и демократические формы власти, однако, в силу каких-то законов объективного хода вещей, законов, не менее неумолимых, чем марксистские, «"более отсталые" страны осуждены проходить все те стадии политического и демократического развития, какие пережили "более передовые"» государства, так что Германия никоим образом не может объединиться с Францией в стремлении к настоящей анархической свободе, к все-спасительному федерализму «по крайней мере свободных, если не коммунистических коммун» и осуждена предварительно завоевать то, чем обладает Франция - централистическую республику.

В моменты рабочих восстаний, в моменты массовых стачек рабочие в Риге оказываются в том же самом положении, что и в Барселоне, Триесте, Женеве. Причина их возмущения одна и та же, одни и те же претензии и требования; одни и те же планы, мысли, способы борьбы. Достаточно вообразить эти рабочие восстания происходящими в один момент, для того чтобы получить представление о единстве того дела, которое возникает в цивилизованном мире с наступлением рабочей революции. И когда стараешься представить это дело в его дальнейшем развитии, когда претензии масс выходят далеко за пределы требований улучшения условий труда, — единство дела остается столь же несомненным; все видишь одно и то же дело — низвержение одной и той же неволи, как там, где социалисты соц.-д.-ого и анархического направления готовятся осуществить «идеи 1789 г.», так и там, где они уже осуществлены.

Но мало ли какие несбыточные перспективы могут возникнуть на почве претензий невежественных рабочих масс, не проникшихся еще социалистическим идеалом и не понявших еще законов научного социалистического строительства/

Полвека тому назад появилась настоящая, пролетарская наука, повторяя на каждой своей странице свой возглас об объединении неимущих всего мира. После самых тщательных социологических исследований она, наконец, сделала открытие, которое доводит до сведения рабочих под тем же лозунгом — «пролетарии всех стран соединяйтесь/» — открытие, по которому соединение пролетариев для всемирного восстания, для всемирной стачки - абсурд.

Лаврам учености научного социализма позавидовала анархистская наука. Не диалектическим, а настоящим научным методом, методом естественных наук, «индуктивно-дедуктивным» методом будет открыт путь освобождения пролетариата. Эта наука, в противоположность диалектической, берет под свою опеку всеобщую стачку. И вот, перед лицом единого во всем мире рабочего дела, индуктивно-дедуктивная наука прежде всего... указывает пальцем на линию, проходящую по Рейну, потом, очевидно, на другую линию, проведенную через Верж-болово-Александрово-Радзивиллово, и учит, что это не только границы, установленные государствами, защищаемые современными властями, не только рамки, в которых господствующие классы делят между собой земной шар и добычу от эксплуатации рабочих масс, а естественные пределы отдельных общественных организмов. Отсюда следует, по меньшей мере, что новая, во втором уже издании безошибочная наука не в состоянии понять всемирного единства того рабочего дела, которое она хочет взять под свою безапелляционную опеку, и что то дело, к которому она сама стремится, не есть еще рабочая революция. Анархистская программа говорит: всеобщая стачка есть лишь приступ к революции. Если это прибавить к предыдущему, то получим, что всеобщая стачка, если она случится в нескольких странах одновременно, будет лишь толчком для переживания каждою из них особых исторических эпох.

Марксистская наука, пообещав неизбежное, даже независимое от воли людей, освобождение пролетариата, установила этим лишь непререкаемую научную инстанцию, которая, под видом объективной незрелости современного строя для социализма, обуздывает рабочую революцию. Анархистская наука, превращая точно также, как и марксизм, современные «страны» в организмы и предназначая для них разные исторические эпохи, парализует тенденцию современного рабочего движения к всемирному заговору, к повсеместному, поднятому с единой целью, восстанию рабочих. Наука, и в ее марксистском и в анархистском применении, оказывается силой не содействующей, а обуздывающей восстание рабов цивилизованного мира.

Освобождение рабочих не есть «движение человечества к идеалу»: для такого явления не существует еще на земном шаре соответственного субъекта — единого человечества, с единой волей и единым сознанием. Освобождение рабочих есть стремление рабов современного общества отнять у своих хозяев владение всеми богатствами земного шара, всю цивилизацию; стремление, которое господствующим меньшинством убивается в самом зародыше, не только с помощью негуманитарных средств, но и с помощью «самого гуманитарного обмана». Наука есть достояние привилегированных людей, касты белоручек, ученого мира, существование которого есть существование паразита, основанное на вековом грабеже обреченных на пожизненную каторгу ручного труда рабочих масс. «Общественная наука» является поэтому системой господства над волей и мыслью масс.

Обо всем этом анархизм имеет еще меньшее представление, чем марксизм. Он даже больше последнего превращает в идола современную науку, а современных социологов-болтунов возводит в ранг великодушных искателей правды.7

7 В брошюре Кропоткина: «Анархия, ее философия — ее идеал» читаем на стр. 13: «Политическая экономия, бывшая в начале своего существования изучением богатства народов, становится теперь изучением богатства личностей. Она интересуется не столько тем, ведет ли данная нация крупную внешнюю торговлю, сколько тем, — есть ли достаточно хлеба в хижине крестьянина или рабочего? Она стучится во все двери_в дворцы и в трущобы_спрашивая как у богатого, так и у бедного: "в какой

степени удовлетворены ваши потребности в необходимом и в предметах роскоши?". И, убедившись, что у девяти десятых человечества не удовлетворены даже самые настоятельные потребности, она ставит себе тот же вопрос, который поставил бы себе физиолог, изучающий какое-нибудь животное или растение, а именно: "Каким путем возможно удовлетворить потребностям всех с наименьшей тратой сил? Каким образом может общество обеспечить каждому, а следовательно и всем, наибольшую сумму благосостояния и счастья?"».

Утопия Кропоткина о роли современной науки заставляет его высказать в нескольких строках столько фальши, сколько можно услышать разве от самых заурядных жрецов официальной науки. Вышеприведенный дифирамб покажется, мы думаем, чересчур уж тошным даже специалистам этого дела — жоресистам и струвистам, поющим песни беспорочным «служителям науки» (См. след. стр.).

 

Но возвратимся к вопросу о том, что делать анархистам в России. Надо прибавить, что «руководящими идеями» здесь будут не только просто «идеи 1789 г.», а идеи 1789 г. «видоизмененные, до известной степени, умственными течениями нашего века». Анархисты, повиди-мому, будут производить это видоизменение. Посмотрим, должны ли анархисты, и «до какой именно степени», видоизменять «идеи 1789 г.» «идеями»рабочего класса.

Ниже мы приводим высказанные Кропоткиным в 92 г. суждения о необходимости анархистской программы для русского революционера, причем оказывается, что в то время представитель анархизма не считал даже нужным намекнуть хоть бы одним словом о рабочем движении в России, хотя русские стачки, в особенности Морозовская, успели уже принудить даже царское правительство подумать о фабричном законодательстве. Отец современного русского анархизма, как и другие народники, думал, повидимому, для того времени не признавать рабочего движения в России, не признавать до тех пор, пока будет возможно; напротив, он предполагал, очевидно, по старому «спасать родину от пролетария». В самом сочинении «Хлеб и воля», написанном гораздо раньше его русского издания, также не отыщешь ни одного слова о русском рабочем движении. Но за последние десять лет выросло такое стачечное движение; соц.-д.-ты столько шуму наделали со своим «рабочим классом»; все общество признало «пролетария» столь полезным для отечественного прогресса, что в предисловии к русскому изданию названного сочинения, в 1902 году, не было больше возможности, не давать по старому никакого на этот счет ответа. Русские рабочие завоевали в программе Кропоткина следующее, отчасти их касающееся, место:

...«При почине городов.... начнутся попытки обобществления земли прежде всего, и отчасти фабрик — и организация земледелия, а также может быть и фабричного производства на общественно-артельных началах» («Хлеб и воля», IX).

От «обобществления земли» рабочему классу, конечно, ни тепло, ни холодно, точно так же, как от обобществления железных дорог в Швейцарии. Обобществления земли требует и антисоциалист Толстой, тот самый, который бросает проклятия на головы рабочих, осмеливающихся своими стачками посягать на имущество фабрикантов. Но то Толстой, а Кропоткин совсем другое. Не только обобществление земли, но еще... «может быть обобществление и организация отчасти и фабрик». Но если — «может быть», то столь же правдоподобно — может и совсем не быть. Правда, дело не особенно бы изменилось, если бы Кропоткин вычеркнул эти интересные словечки — «может быть», «отчасти» — и смело провозгласил полное обобществление средств производства. Особенной смелости для этого не требуется, ибо переход средств производства в руки общества сам по себе не меняет судьбы рабочих и не разрушает еще классового строя. Но если сам по себе лозунг этот совсем не грозный (не даром Родбертус предлагал его прусскому королю), то ограничение его значит несомненное оспаривание прав рабочих на немедленную экспроприацию буржуазии: отец современного анархистского учения не предполагает пока возможным неограниченные притязания рабочего класса в России на богатства капиталистов. А вместе с тем, анархистская теория, — кто же об этом не слыхал, — присваивает себе репутацию непримиримого врага соц.-дем.-ого оппортунизма.

Стремление к научности, в качестве самой первой заповеди, представляет одну из дорожек, по которой анархистские теории неудержимо направляются туда, куда их зовет Толстой, — к полной легализации по примеру социализма. На этом пути они моментально превращаются в... салонный анархизм. Такая участь уже несколько раз, в продолжение одного десятилетия, постигла, между прочим, немецкие анархические направления, в лице их берлинских органов. Основанный недавно «Der Anarchist*, с твердым решением держаться на почве революционного рабочего движения, кажется, тем не менее, вряд ли избегнет участи своих предшественников, как видно из следующего: «В продолжение последних двадцати лет важнейшая его (анархизма) деятельность состоит не столько в достижении позитивных целей, сколько в идейном и философском углублении собственного миросозерцания... В умственной жизни Франции анархизм уже давно играет руководящую роль; грядущая литература не преминет наверно констатировать, наконец, что весь натурализм, в действительности, не что другое, как вывод из анархистской идеи» (№ 4, 1904 г.).

Почему же России предстоит только «может быть» частичное «обобществление» средств производства? Нет других причин, как только та, что Россия «страна земледельческая», с «мало развитой крупной промышленностью». Оказывается, что отец русской анархии самый настоящий марксистский объективист (см. также выше, стр. 269-272). Он, конечно, не оптимистический объективист, верящий в быстрое развитие капитализма и самопроизвольное его превращение в социализм. Но он несомненно такой марксистский объективист, который, признав, наконец, после долгого спора, что его «родина» «вступила на путь капитализма», считает уже этот капитализм предпосылкой социализма, предпосылкой, правда еще недостаточной, но несомненно необходимой, развитием которой определяется размер возможного обобществления. Собственно, весь легальный марксизм, приняв во внимание возражения народников и субъективистов, стал именно на эту точку зрения.

Пользуясь, в виде примера, вышеприведенной цитатой из Кропоткина и в дополнение к положениям, высказанным на стр. 269-271, мы здесь прибавим еще следующее. На протяжении последних тридцати лет русский революционер становится анархистом, не желающим ставить будущей экспроприации никаких государственных тормозов, никаких ограничений и отсрочек — до тех пор, пока он предполагает исполнителем экспроприации крестьянство, объектом ее — землю. В связи с этим, в России не было до сих пор такого анархиста, который бы не верил, в большей или меньшей степени, в самобытную социалистичность русского крестьянства. Но лишь только русский революционер перестает верить в «общину», или предвидит, что исполнителем экспроприации могут сделаться выступающие на революционную сцену настоящие пролетарии, сами рабочие массы, а объектом — не только земля, но и все другие богатства, — он моментально съеживается, становится немедленно постепеновцем, настаивает на отсрочке, указывает на объективную невозможность, старательно ставит наперед ограничения. Так бакунисты, будущие члены «Гр. Осв. Труда», становясь постепенно «на точку зрения пролетария», отказываются, вместе с верой в общину, и от своего анархизма, отказываются от него в народовольчестве и становятся соц.-д.-ами — постепеновцами. Так Стефанович, только-что устраивавший заговорщическое сообщество для непосредственного, неограниченного захвата земли, лишь только увидел в 80-х годах необходимость для русского революционера «пойти к рабочим», сразу заговорил в своей «Злобе дня» о... кассах взаимопомощи:

«Соединение рабочих в союзы, например, на кассах взаимопомощи - таков должен быть первый и необходимый приступ к созданию революционной организации рабочих» (Цитата из брошюры Невзорова: «Отрекаемся ли» и т.д.).

Кропоткин, сохранивший своеобразным способом, благодаря своему анархизму, народническую утопию 70-х г.г., не избегнул однако этой общей участи русского революционера. Увидев нежелательных пролетариев в России, он апеллирует к объективным условиям, осторожно вставляет свои словечки: «отчасти»... «может быть», становится постепеновцем.

*

После глубокого застоя в конце 80-х годов, русское революционное движение вновь усиливается в начале следующего десятилетия. Толчком, как известно, послужил страшный голод 91 г. В этот именно момент, в одном и том же году (92) представители двух противоположных социалистических направлений, Плеханов и Кропоткин, предлагают вновь русским революционерам свои программы. И тот и другой одинаково рекомендуют свое учение, как наиболее соответствующее нуждам русской революции. Плеханов издает брошюру о борьбе с голодом, которая должна убедить революционеров в том, что основатель соц.-д.-изма высказал уже десять лет до того момента в брошюре: «Социализм и полит, борьба»:

«Наше революционное движение не только ничего не потеряет, но, напротив, очень много выиграет, если русские народники и русские народовольцы сделаются, наконец, марксистами, и новая, высшая точка зрения, примирит все существующие у нас фракции».

С другой стороны, Кропоткин, в предисловии к первой брошюре «Анархической библиотеки» («Парижская коммуна» Бакунина) объясняет преимущества своего учения и предостерегает, что

...«ошибка в выборе между обеими программами социализма, государственного и без-государственного,... может задержать... все движение... на целые десятки лет».

Главные места этого предисловия мы хотим теперь же процитировать. Но предварительно рекомендуем читателю посмотреть еще раз приведенные нами выше, на стр. 276-282, выписки из Плехановских сочинений. При сравнении двух «прямо противоположных» направлений оказывается, что основная их задача, верховная цель, которой подчиняется все прочее, — одна и та же, как в «пролетарской» программе, так и в «идеально-чистом анархизме». Эта верховная цель — «скорейшее низвержение царизма». На анархистском языке дело это называется «ослаблением централизованной государственной власти». Читатель убедится, что трудно решить, для кого в большей степени является кровным делом забота русского либерального общества - для основателя русского соц.-д.-изма, или же для отца современной русской анархии; трудно решить, кому из них должна быть более благодарна русская прогрессивная буржуазия за их искреннюю заботу о скорейшем появлении в России конституционного рая. Верховная цель двух «прямо противоположных» направлений до того тождественна, что, несмотря на различные, во многом действительно противоположные, взгляды, задача решается у них по вполне одинаковым приемам, мысли и доказательства идут по двум совершенно параллельным линиям, одинаков даже и их порядок.

Точно так же, как и Плеханов, Кропоткин исходит из того положения, что «в области политической борьбы, как и в области экономического развития, передовые страны указывают путь отсталым» 01лex.). Так как верховная цель уже давно, наперед решила, что «отсталая» страна должна повторить путь развития «передовых» стран, то уже само собою понятно, — как у одного, так и у другого, что русский «рабочий народ« никоим образом не может в ближайшей своей революции решать то же дело, которое предпримут западноевропейские рабочие в предстоящую и м революцию. Если «пролетарский идеолог» учит, что русские рабочие в ближайшей революции должны совершить дело, исполненное западноевропейским «рабочим народом» полвека тому назад, то анархистский мыслитель любит, как мы это отчасти уже знаем, времена более ранние и учит, что в России народ должен повторить то, что происходило на Западе в XVIII, а то и в XVII столетии.

«Английские революционеры 1648 года и французские 1789-1793 вполне понимали, что королевская, самодержавная власть держится не несколькими людьми; что она имеет свои корни в истории и в целой жизни народа; что она плод крепостного или полукрепостного строя... Поэтому, нападая на королевскую власть, они прежде всего искали опоры в крестьянском движении. Они не мечтали низвергнуть короля одною силою интеллигенции.8Они были в значительной степени социалистами, и их писания, проникнутые социалистическими взглядами, будили народ, звали его к восстанию. Они стремились, во всяком случае, освободить крестьян от экономического гнета помещиков, и понимали, что низвергнуть и ограничить королевскую власть возможно будет только тогда, когда по стране разольется широкой волной крестьянское восстание» (Стр. IV).

8 «Если бы французской или немецкой "интеллигенции" сороковых годов кто-нибудь посоветовал оставить всякую мысль о вовлечении народа в борьбу с правительством... интеллигенция встретила бы подобный совет по меньшей мере с негодующим удивлением» (Плех., стр. 24).

 

Только доктринеры связывают понятие социализма с рабочим движением XIX столетия. Кропоткин, конечно, далек от такой «узости» и требует широкого понимания социализма. Даже если будете воображать под социализмом стремление вообще порабощенных отнять богатства у имущих с целью прямо провозглашенного ими имущественного равенства, то и в этом случае ваше понимание будет неудовлетворительное и все еще доктринерски узкое, ибо вы напрасно исключаете из числа социалистов людей, подготовлявших английскую и французскую революции и, как известно, об имущественном равенстве совсем не заботившихся. Кропоткин уверяет, что в писаниях последних он видит «социалистические взгляды». Это совершенно понятно, если вспомнить, что он умеет усматривать коммунизм даже в... «общедоступности» парков, садов и улиц. На стр. 34 «Хлеба и воли» доказывается, что «современные общества неизбежно движутся по направлению к коммунизму», благодаря, между прочим, тому, что «коммунистическое направление... проникает в наши отношения во всевозможных видах», например, «в виде музеев, общественных библиотек, даровых школ, парков и садов, открытых для всех, вымощенных освещенных улиц и т. п.». При таких «социалистических взглядах» совсем не трудно признать социалистами... энциклопедистов и буржуазных революционеров 1789 г. В своей брошюре «Un siecle d'attente* Кропоткин говорит:

«Достаточно прочитать... писания Дидро, Руссо и даже тех, которые, как Сиэс и Бриссо, сделались впоследствии заклятыми защитниками буржуазии, чтобы увидеть, что они проникнуты социализмом, или точнее, коммунизмом. Сама формула - свобода, равенство и братство, которая в ту эпоху не была пустым звуком, говорит в достаточной мере о том, что видел французский народ в революции... Дидро был в глубине души анархист. А Бриссо, разве не призывал к грабежу?» (стр. 16).

Отец анархизма, словно невинный ребенок, ничего не хочет знать о существеннейшей особенности всей истории вообще и революционных движений, в частности, именно о том, что всякий новый имущий класс, не достигший еще полного господства, а только стремящийся к нему, принужден для этого возмущать народные массы против старых господ, бросая им ничтожный грош. Когда на этом основании новый господин начинает уверять в своей заботе о «благе всех граждан», о своем стремлении к «свободе, равенству и братству», то массы, по учению Кропоткина, должны принимать это за чистую монету, сколько бы раз они не убеждались в пустоте всех этих фраз и в надувательстве. Когда Бриссо и Сиэсы, до низвержения феодалов, призывают к восстанию и грабежу, а, по достижении собственного господства, провозглашают неприкосновенность собственности и издают драконовские законы о сообществах рабочих, массы убеждаются, что Бриссо и Сиэсы их обманывают, обманывают посредством тех фраз и того социализма, в искренности которого анархист Кропоткин не сомневается. Кропоткинское учение советует массам забыть об этой секретной стороне революции, забыть совершенно, так чтобы буржуазный революционизм вновь из обмана масс превратился в настоящий социализм.

И как великолепно доказывается социалистичность «даже тех, которые впоследствии сделались заклятыми защитниками буржуазии». Ведь для самих масс, рассуждает анархист, формула — свобода, равенство и братство — не была пустым звуком и понималась вообще в ту эпоху в прямом смысле. Отсюда следует, уверенно заключает он, что и для Бриссо и Сиэсов она не была пустым звуком. Таким образом, мало того, что массы были обмануты; надо еще, чтобы эти же массы, благодаря их обманутым ожиданиям, восстановили социалистическую репутацию буржуазных революционеров. Но как Кропоткин ни старается, его заключение о социалистичности Сиэсов из его доводов вовсе не следует. Ибо, как бы мы ни определили то, что сами массы видели во французской революции, Бриссо и Сиэсы несомненно видели в ней — это они доказали — только свою буржуазную «свободу, равенство и братство». Но что несомненно следует из всего рассуждения, так это лишь очень интересный вопрос: почему чистейшему, анархистскому социализму нашего времени так сильно хочется найти настоящий социализм в том, что служило лишь орудием завлечения масс в буржуазную революцию. Не потому ли, чтобы и для современных Бриссо и Сиэсов отвоевать вновь право бесконтрольного пользования подобного рода фразами и проделывания при их помощи тех же самых операций?

Согласно вышеочерченной точке зрения, у Кропоткина выходит, как видно из приведенной цитаты его «Предисловия», что социализмом, как у западноевропейских революционеров XVIII и XVII ст., так и вообще, надо считать понимание ими того обстоятельства, что нельзя обуздать абсолютизм и феодализм без помощи народных масс, понимание необходимости «будить народ», «звать его к восстанию». Это анархистское понимание социализма совершенно тождественно с соц.-д.-им его пониманием у Плеханова. У последнего точь-в-точь так же «держаться социализма» значит — «вовлекать народ в борьбу с правительством», «работать в народе», «ходить к рабочим»; «перестать быть социалистом» значит — «ограничиться пропагандой в обществе». Разница лишь в том, что Кропоткин предпочитает не говорить вовсе о русском пролетарии и признает народ только в виде крестьянства. Конечно, благодаря этому, его анархистский социализм несомненно шире соц.-д.-ого, ибо социализмом окажется «во всяком случае» и стремление к «освобождению крестьян от экономического гнета помещиков». По этой причине декабристы, например, были «во всяком случае» социалистами и даже в царском манифесте 19 февраля «во всяком случае» скрыта некоторая доля социализма.

Но послушаем еще дальше, как анархист рекомендует революционеру социализм в качестве лучшего средства достроения конституции. В том же «Предисловии» Кропоткина читаем:

...«Любопытно, что даже и в нынешнем столетии, вторая республика 1848 года и конституционные уступки, сделанные в Германии в том же году, были результатом не дворцовых заговоров, — а обширного социалистического движения...

Идти к социализму, или даже к земельному перевороту, через политический переворот* - чистейшая утопия, так как сквозь всю историю мы видим, что политические перемены вытекают из совершающихся крупных экономических переворотов, а не наоборот. Вот почему освобождение русских крестьян от лежащего на них по сию пору гнета крепостного права становится первою задачею русского революционера. Работая на этом пути, он во-первых работает прямо и непосредственно на пользу народа и в прямой пользе народа видит высшую цель своих усилий, а во-вторых, он подготовляет ослабление централизованной государственной власти и ее ограничение»

Последний вывод анархиста представляет собою точное решение проблемы, поставленной перед русским революционером с социалдемо-кратической точки зрения. Плеханов (стр. 23-24), в один голос с Кропоткиным, говорит:

«Нам, русским социалистам надо найти такой способ действия, держась которого мы, во-первых, ни на минуту не переставали бы... быть социалистами («работать прямо и непосредственно на пользу народа. - Кроп.), а во-вторых, скорее победили бы царизм» («подготовили бы ослабление центральной государственной власти» - Кроп.).

Проблема поставлена и решена до такой степени тождественно, что у двух «противоположных» программ обнаруживается совершенно равноценная позиция по отношению к делу рабочих масс. Как «пролетарский» идеолог-социалдемократ, так и «непримиримый» анархист считают возможным конституцию поставить в уровень с социализмом. Ни у одного, ни у другого, «ограничение самодержавной власти» не может ни в коем случае, ни на одну минуту играть роль второстепенную, подчиненную: одна и та же проблема русского соц.-д.-та и русского анархиста не была бы в таком случае решена. И один, и другой сочтут ее решенною лишь в таком виде, когда получается в результате полное удовлетворение либерала, т. е. «скорейшее низвержение царизма», и притом, не как случайность, возможность, вероятность, а как безусловная необходимость. Анархистская и пролетарская »чистота» не производят в рассматриваемом отношении никакого действия, никакого разногласия. Повидимому, они лишь по виду различны, по сущности же равноценны. И эта равноценность в их сущности есть не что другое, как одинаково верная служба у либералов. Итак, отец русского анархизма в той же мере работает для конституции, как и основатель русского соц.-д.-изма.

Но как же так? — спросит удивленный читатель. Ведь анархисты объявляют свою насильственную борьбу в одинаковой степени, как самодержавному, так и демократическому строю? Ведь они отрицают политическую деятельность в западноевропейских парламентских государствах, за что и исключены соц.-д.-ами из международных социалистических конгрессов? Ведь именем анархиста означают сторонника насильственного способа борьбы, применяемого повсюду, независимо от политического устройства государства?

Все это может быть верно лишь относительно отдельных личностей анархистов, известных миру своими смелыми протестами;9 может быть верно и относительно некоторых анархистских групп, пытающихся в моменты внезапных крупных взрывов рабочих масс, расширить последние по возможности дальше и дойти на этом пути до рабочей революции. Но отдельные голые протесты не в состоянии, конечно, создать революционного течения, а случайные, революционно настроенные группы не в состоянии передать это свое настроение более широкому движению; анархистское учение оказывается неспособным удержаться на высоте действительно непримиримого революционизма и выразить собою переворотную позицию рабов современного общества. Таким образом, по отношению ко всему современному анархистскому движению, вышеприведенное ходячее о нем мнение совершенно расходится с действительностью.

9 Мы, однако, не имеем здесь в виду покушений, совершаемых в Испании и других странах «против отдельных тиранов», которые столь же мало свидетельствуют о непримиримости анархистов с классовым строем, как и покушения «Боевой организации» — о такой же непримиримости с.-р.-ов.


В настоящее время мы имеем уже не только в кругах западноевропейской интеллигенции довольно широкие течения вполне безобидного анархизма художников и литераторов, «салонного анархизма», но и среди профессионального рабочего движения - широкую анархистскую легальную пропаганду в виде французского анархистского синдикализма, попытка которого революционизировать французский тред-юнионизм дает однако в результате прежде всего легализацию анархизма. Нет ни одного анархистского теоретика, который поставил бы себе задачей и сумел обосновать твердо взгляд, что освобождение рабочего класса мыслимо только как насильственный акт восстания, подготовление которого требует скрытой от глаз закона конспирации во всем цивилизованном мире. В этом отношении у теоретиков анархизма встречаешь лишь сбивчивые, двусмысленные ответы, почти в такой же степени, как у антибернштейнианцев марксистов. Кропоткин напр. говорит: «Наше дело» — открыть тенденции современного исторического процесса, осуществить их и разрущить стеснительные учреждения и предрассудки. «Это все, что мы можем сделать, как мирным, так и революционным путем» («Анархия, ее философия, ее идеал», стр. 58. Курсив наш).

Эта сбивчивость современного анархистского учения по вопросу о «насильственном способе действий» непосредственно связана с неясностью, спутанностью его взгляда на значение политической свободы для акта освобождения рабочего класса. В брошюре: «Распадение современного строя» Кропоткин, рассказывая довольно обстоятельно (стр. 34-40) о том, каким пустым звуком является политическая свобода для революционных рабочих движений; объясняя, что в виде политической свободы буржуазия предоставляет пролетариату лишь свободу того, что для нее оказалось совершенно безопасным; вместе с тем, «с другой стороны», как и марксисты, перечеркивая все только что написанное, несколько раз заявляет: но из сказанного совсем не следует, что рабочие не должны защищать уже завоеванных прав или не бороться за достижение новых; они не должны только выжидать и выпрашивать их у государства, а должны «взять» их «сами». Точь-в-точь также марксист, не отрицая того, что политическая свобода необходима буржуазии для ее полного господства, уверяет, что соц.-д.-ия тем не менее борется за конституцию только ради пролетариата.

Повидимому, и для анархиста политическая свобода, в конечном счете, облегчает акт освобождения рабочих, а отсюда уже само собою следует, что «насильственный способ действия» должен меняться и ослабляться вместе с прогрессом завоевываемых прав. Анархисты своим отрицанием государства отказываются только от права выбора в центральные законодательные и исполнительные органы; но политическая свобода необходима для них не меньше чем для соц.-д.-ов, ради воспитания рабочих, развития их экономических и кооперативных организаций. Поэтому анархисты в России будут добиваться демократического строя не меньше других партий, а напротив больше, поскольку они стараются быть «более революционными» (см. передовые статьи №№ 1 и 4 «Хлеба и воли»).

Нам сделают, пожалуй, возражение, что русские анархисты своей критикой демократического законодательства охлаждают пыл «революционной атаки» пролетариата на самодержавие. Этого, в самом деле, как будто следовало бы ожидать. В действительности однако происходит, повидимому, противоположное; ибо иначе как же объяснить глубокую и интимную связь русского анархизма с с.-р.-им направлением. Дело объясняется следующим образом. Ущерб с.-р.-кому идеалу, наносимый анархистской критикой, во сто крат вознаграждается той прибылью, которую получают с.-р.-ы от анархистской проповеди... антигосударственности. Если последнюю рассмотреть поближе, то окажется, что она почти ничем не отличается от той агитации, которую все русские революционеры выражают в словах: «долой самодержавие!» В обсуждаемом «Предисловии» Кропоткина читаем:

«Анархисты стремятся... не усилить государственную власть, а ослабить ее, раздробить ее, и территориально, и в ее отправлениях, и в конце концов совершенно уничтожить ее». (Стр. III).

Вот как анархисты разрушают государство. Чего только нельзя подвести под эту детски наивную формулу/ На ее основании, польские, литовские, еврейские и всевозможные кавказские патриоты своей борьбой за национальную независимость или автономию, за распадение русской империи — разрушают современное государство. И это не только наше «теоретическое» предположение: достаточно вспомнить, как на недавнем съезде в Женеве русские анархисты, при восторженных рукоплесканиях с.-р.-ов, очищали кавказский социализм от соц.-д.-кой государственности при помощи кавказских патриотов. Но мало того. Всякое ограничение«централизованной государственной власти» есть, равным образом, шаг по пути к разрушению государства. Ограничение самодержавного царя законодательной палатой, «ослабление» исполнительной власти, путем преобразования монархии в республику - все это ступени «ослабления государственной власти» «в ее отправлениях», так чтобы «в конце концов совершенно уничтожить ее», все это этапы постепенного анархистского разрушения государства.

После вышесказанного понятно, как великолепно можно украсить конституционные планы антигосударственностью русских анархистов. В самом деле, ведь «скорейшее низвержение царизма» не есть какая либо либеральная затея, а... первый шаг по пути к осуществлению конечной цели самого непримиримого социализма, анархистского идеала. Если в некоторых революционных кругах возглас: долой самодержавие, да здравствует конституция/ — сделался уже немножко неприличным, то либеральничающие студенты с успехом и без малейшего для себя ущерба могут заменить его Кропоткинским анархистским принципом.

Бакунинская антигосударственность не отличается, конечно, от Кропоткинской. Поэтому всякий хранитель идей семидесятых годов, каким бы он ни становился конституционалистом и государственником, всегда стоял и будет стоять за анархизм Бакунина, против государственности марксистов. Ибо Бакунинская программа «разрушения государства в первый день революции», примененная к России, становилась здесь неминуемо, — несмотря на мнимые усилия бакунистов к противоположному, - программой борьбы с существующей формой государства, с царизмом. Это видно хотя бы из следующих слов самого Бакунина:

«Втолковать.., показать ему (народу), как все чиновничьи, помещичьи, поповские и кулацкие неистовства, разбои, грабежи, от которых ему нет житья, идут прямо от царской власти, опираются на нее и возможны только благодаря ей; доказать ему, одним словом, что столь ненавистное ему государство — это сам царь и ничто иное, как ц а р ь - вот прямая и теперь главная обязанность революционной пропаганды» (цитировано в брошюре Невзорова: «Отказываемся ли...» и т. д., стр. 29. Курсив наш).

Революционер «Земли и Воли» не думал объявлять войну государствам, а лишь прокладывал себе постепенно дорогу к программе борьбы с русским деспотизмом. В литературе бакунистов, взять ли «Общину», или «Землю и Волю», постоянно встречаешь заявления о том, что бунтари, отказавшись от утопических, неосновательных надежд первых народников на возможность немедленного социалистического переустройства России, сводят предстоящий переворот к достижимому, т. е. к обобществлению земли и упразднению государства. Так что из всех существующих в России паразитов, землеволец считает возможным упразднить лишь класс помещиков и тем не менее обещает в результате этого переворота полное уничтожение государства. Чудо это возможно, конечно, лишь на основании сказок о русском коммунистическом народе, который, — пади только самодержавие, — воздвигнет немедленно не государство, а... «свободную федерацию» «свободных общин». Таким образом, благодаря народническим сказкам, землеволец все время борется, — правда, «стыдливо» — не с государством, а только с самодержавием. Поэтому, когда он даже делается народовольцем, когда ясно выставляет свою программу оздоровления русского государства, не перестает повторять пустых анархистских фраз о «низвержении государства», «свободной федерации» и т. п. Так что в литературе «Народной Воли» не трудно встретить на одной и той же странице и «низвержение государства», и «созвание земского собора», как различные лишь наименования для одного и того же народовольческого дела.

Как мы уже видели (см. выше, стр. 296-297, 300, 302), Кропоткин, поскольку позволяют обстоятельства, старается всячески удержать для России старую землевольческую программу: обобществление земли и упразднение государства. Для этого требуется, удержать у себя в первобытной простоте все народнические утопии. Но Кропоткин оказался способным на нечто большее. Его анархистская теория распространила русскую самобытную сказку про «коммунистический народ» на все «народы» и даже на общества древних рабовладельцев и средневековых торговцев.

В брошюре: «Анархия, ее философия - ее идеал» Кропоткин в следующих словах формулирует свой взгляд на государство, как общий вывод из своих «исторических исследований» по этому предмету:

«Государство представляет собою... форму общественной жизни, создавшуюся лишь очень недавно у наших европейских обществ. Человек существовал уже в течение целых тысячелетий, прежде чем образовалисьпервые государства; Греция и Рим процветали уже целые века до появления Македонской и Римской империй; а для нас, современных европейцев, государства существуют, собственно говоря, только с шестнадцатого столетия. Именно тогда завершилось уничтожение свободных общин, и создалось то общество взаимного страхования между военной и судебной властью, землевладельцами и капиталистами, которое называется государством» (стр. 37. Курсив наш).

Итак, в древней Греции и Риме государство появилось лишь в момент возникновения Македонской и Римской империи. Анархист не находит возможным признать государством даже Римскую республику. А что касается Греции, до порабощения ее македонскими царями, там уж он безусловно откажется открыть хоть бы малейший след существования государства. Организации, известные до сих пор в истории под именем греческих государств, были, надо думать... «вольными», «анархическими общинами». Такими же счастливыми, безгосударственными коммунами были также и средневековые города. Если марксисты поют бесконечные дифирамбы заслугам тогдашней буржуазии в области культуры и промышленности, то Кропоткин, сверх того, республиканское устройство ее городов возводит на высоту коммунистического общежития. В промышленных и торговых городах Средних веков, так же как и в «вольной общине - Великом Новгороде», «барыши от торговли доставались не отдельным купцам, а опять таки всем — городу» («Хлеб и воля», стр. 33.Курсив наш). Таким образом, отец анархического коммунизма старается использовать в качестве источника возвышенной социалистической веры даже коммунизм торговцев и /шкуйников. При этом, конечно, холопы в Новгороде, пролетарии в средневековых городах оказываются недостойными, при подсчете анархиста, быть включенными в число «всех», т. е. в число человеческих существ, живущих в этих «райских оазисах».

Как показывают последние строки вышеприведенной цитаты, даже Кропоткин, как бы он этого ни желал, не в состоянии мыслить совершенно чистую «государственность», и притом так, чтобы ее можно было наблюдать только в «империях», как требует этого вся цитата. Но идеалистическая формула повелевает «доказать» «н е -нужность государства», его маловажность во всем историческом развитии. В силу этого мотива отец анархизма так и решил признать государство на протяжении истории только там, где увидит более или менее похожую на русское самодержавие, деспотию. Поэтому в Средние века государства не существуют, появляются они только в XVI ст., т. е. тогда, когда возникают крупные, централизованные абсолютные монархии.

Не подлежит, таким образом, ни малейшему сомнению, что анархисты (Кропоткинское учение о государстве признается всеми анархистами) не видят сущности государства, не знают его основы, хотя и взялись быть специалистами в этой области. Анархисты не видят государства, являющегося неволею рабов всех веков, государства, которое возникло, как организация этой неволи, и которое может погибнуть только с прекращением ее. Они не видят государства, тяготеющего над рабами древнего мира и организованного «анархическими» общинами «бесгосударственных» греков. Они не видят государства, тяготеющего над крепостными Средних веков, воздвигнутого дворянами, сеньерами, феодалами еще тогда, когда они обходились, по мнению Кропоткина, без государства, без центральной монархической власти. Анархисты не видят и современного государства, той тюрьмы, в которой большинство человечества рождается рабами, обреченными на пожизненную каторгу ручного труда. Анархисту и в голову не приходит понимать под государством всю сумму гнета, господства, которое проявляют человек над человеком, господствующие над порабощенными.

Анархисты объявляют войну лишь тому государственному гнету, которому подвергается само привилегированное общество, который испытывали сами греческие рабовладельцы со стороны македонских царей, римские патриции со стороны своих императоров, средневековая буржуазия и шляхта — со стороны посягающих на их «золотую свободу» абсолютных монархов. Уничтожить государство анархизму не по силам: он, повторяем, не знает его источника, его основы, его сущности.

После всего вышесказанного понятно, что в той «анархистской» революции в России, план которой предложил Кропоткин в рассматриваемой нами его статье 92 года, современное государство, вопреки всем надеждам и уверениям анархиста, не только не разрушается, но даже не ослабляется.

БЛАГОТВОРНАЯ РОЛЬ СТАРЫХ ИДЕАЛОВ

Какое место во всем современном революционном движении России занимает Кропоткин и его последователи?

Прежде всего, «анархические принципы» Кропоткина не указывают и не требуют вовсе от революционера в России какого-либо нового, особого дела. Дело анархиста Кропоткина есть дело русских революционеров вообще, как оно выражалось и сознавалось ими до тех пор. В строках, непосредственно следующих за вышеприведенными цитатами обсуждаемой статьи, весь анархизм сводится для России самим его основателем до роли простой формы, в которой дело русского революционера достигает своего наиболее полного осуществления. Анархизм, по мнению его основателя, есть лучшее средство осуществления стремлений всех русских революционеров.

Кропоткин, доказав, как мы видели выше, необходимость народного восстания для «ослабления и ограничения централизованной государственной власти», т. е. для «скорейшего низвержения царизма», определив это будущее народное восстание, как восстание крестьянское, в дальнейшем старается объяснить, насколько для осуществления упомянутых целей гораздо более пригоден анархизм, нежели «государственный социализм». Между тем как последний, рассуждает он, передавая дело земельного преобразования в руки провозглашаемого им земского собора, с самого начала готовит ограничение крестьянского восстания, анархизм вызовет в крестьянах, при отнятии ими земель у помещиков, наиболее «личного почина, личной деятельности», заставит их «ничего не ждать от каких то спасителей», не позволит «новой государственной централизации мешать силе и глубине движения». Для успеха крестьянского восстания, для его наибольшего расширения — «нужно принять анархистскую программу», заключает Кропоткин.

Если после этого поставить вопрос, в чем же заключается сущность того анархического переворота, того пути к «безгосударственности», который предполагался Кропоткиным в 92 г., то приходится ответить, что основная идея анархистской программы для России заключается в... крестьянском восстании, в аграрной революции.

До конца 90-х г.г. отец русского анархизма мог радоваться редкому счастью, выпавшему на его долю: не имея в России почти никаких последователей собственной анархической доктрины, он насчитывал бесчисленное множество сторонников основного пункта своей безгосударственной программы — аграрного переворота, — не только в лице антимарксистских революционеров, но и в лице всей народнической интеллигенции. Это замечательное счастье русских анархистов выразилось наконец в том, что сущность, основная идея программы Кропоткинского безгосударственного социализма — аграрная революция — нашла своих усердных и систематических пропагандистов в лице целой партии... самых твердых государственников, самых беззаветных коституционалистов — соц.-р.-ов. И ученики Кропоткина искренне радовались такому своему своеобразному счастью. Передовица № 9 «Хлеба и Воли» рассказывает о том, что анархисты с большим удовольствием приветствовали рождение партии соц.-р.-ов и их «Аграрной Лиги». В то время они были недовольны лишь тем, что соц.-р.-ы замалчивают якобы факт заимствования ими у анархистов и философии, и аграрной программы. (Такой упрек нам случилось слышать со стороны анархистов на одном публичном собрании в Женеве в конце 1903 г.). Но дело, конечно, не в заимствовании, а в том теснейшем родстве, в котором остаются русские анархисты и их отец со всеми элементами объединяющимися в партию соц.-р.-ов.

Мы уже отметили выше, что Кропоткин является лучшим «хранителем идей 70-х г.г.». Последние естественно и составляют непрерывающуюся первоначальную родственную связь между ним и прочими «хранителями». Эти родственные узы почему-то вовсе не ослабляются от того, что Кропоткин выступает, как анархистский проповедник разрушения тех самых культурных форм Запада, обожателями которых является в настоящее время большинство «хранителей идей 70-х г.г.». Дело объясняется тем, что вся анархистская доктрина Кропоткина есть лишь система, распространяющая фикции и иллюзии русского народника 70-х г.г. на всю историю и на весь мир. Таким образом, нападение отца современной анархии на западноевропейский строй не есть нападение настоящего противника этого строя — рабочего класса, рабов цивилизованного общества, а лишь утопическое нападение русского народника. Вот почему родственные узы между Кропоткиным и Михайловским никогда не прерывались и остаются в полной своей первоначальной силе, хотя с виду, формально, развитие идей каждого из них идет как будто в противоположном направлении, и первый отвергает то, что столь высоко чтил второй — европейскую демократию.

Применительно к России, к предстоящему ей перевороту, вся анархистская теория Кропоткина есть лучшее средство сохранения «наследства» в его первоначальном виде, сохранения всех фикций и утопий народничества вместе с тем обманчиво-революционным блеском, которым оно обладало в 70-ые годы. В самом деле, в 92 г. никто уже из русских революционеров не был в состоянии в такой степени, как отец современной анархии, считать Россию абсолютно земледельческой страной, сводить все предстоящее ей преобразование исключительно к аграрному перевороту, удерживать в неприкосновенности землевольческую программу, по которой «история, поставившая на первый план в Западной Европе вопрос фабричный, у нас его не выдвинула вовсе, заменив его вопросом аграрным».10 В такой первобытной чистоте формулы и утопии народничества удерживались в то время, в первой половине 90-х г.г., уже только господами В. В., вполне легальной, а то и верноподданнической интеллигенцией. Да, широка родня отца русского анархизма!

Но Кропоткин так приспособил свою анархистскую теорию, что она спасает веру не только во все народнические сказки о коммунистическом духе русского народа, но и веру в революционные перспективы русского аграрного социализма, веру в бунтовской дух русского крестьянства. Самобытной русской сказке об «общинном духе» «социалистического» «трудового крестьянства» он рассчитывает дать «научное обоснование» таким образом, что, распространив эту сказку на все народы, он получает «учение» о могуществе «народного творчества», которым повсюду «во все времена создавались все формы общежития», уродуемые лишь впоследствии «насевшею на общество властью».11 Из девственной мысли народника, «неискалеченной» ни в малейшей даже доле «классовой точкой зрения», он взялся создать «философию» всемирного социалистического переворота, который прекратит неволю современных рабов, устанавливая «справедливый строй» на основании забытых ныне принципов общечеловеческой «солидарности» и «взаимопомощи».12

При помощи таких сооружений «научного анархизма», получается — легче, чем всяким другим способом — тот излюбленный всеми хранителями, всевозможными с.-р.-ами, туман, среди которого в низвергнувшей самодержавие России так легко, без пролетарской, рабочей революции, лишь посредством совместных усилий «социалистической интеллигенции» и «социалистического крестьянства», вырастет славное мужицкое царство, не классовое, не буржуазное государство, а антикапиталистическое общество.

11 «Современная наука и анархизм», стр. 1-6.

12 Анархистская философия ближе будет рассмотрена во втором выпуске, наряду с марксистской.

Таким образом, Кропоткин и его ученики отличаются от народоправцев, с.-р.-ов и т. п. тем, что еще в большей степени, чем эти «хранители наследства», хотят окутать покрывалом из социалистических фикций и анархистских фраз простой процесс революционной европеизации России, процесс совершения ею, по собственному указанию Кропоткина, той самой революции, которая совершена Англией и Францией прошлых столетий. Еще в большей степени чем с.-р.-ы они стремятся придать лишь социалистическое название той буржуазной революции, к которой стремился русский революционер все время, не отдавая себе в этом отчета, и к которой он стремится сознательно со времени нарождения русской с.-д.-ии.

Поэтому от учеников Кропоткина надо ожидать, в качестве первой их заслуги, исполнения в более совершенном виде той функции, которую играли все «хранители» вообще и с.-р.-ы в частности, т. е. прежде всего превращения предстоящих народных восстаний в «революцию земледельческой страны», обуздывания и принижения планов возникающих рабочих восстаний, крестьянским из-за «землицы» движением, результатом которого может лишь быть превращение малоземельного крестьянства в экономически крепкое крестьянство, в «здоровую» сельскую буржуазию.

Действительно в такую именно позицию становится «Хлеб и Воля» в уже указанном нами выше месте, в № 9. Передовица этого номера рассказывает, как мы уже говорили, что соц.-р.-ы создали, казалось, свою программу совсем по формуле Кропоткина, но очень скоро вступили на ложный путь. Анархистский орган, приведя в качестве безошибочной программы ту же цитату Кропоткина, которая помещена выше, на стр. 302,доказывает, что с.-р.-ы поступили вопреки ей, не исходя от экономики к политике, а наоборот. Они начали политикой, и провозглашенному ими земскому собору предназначили дело экономического земельного преобразования, превратив, таким образом, крестьянское восстание в крестьянскую реформу. Анархист же такой ошибки не сделает. Он начнет совершенно чистым экономическим крестьянским восстанием с целью захвата земли (Кропоткин и его ученики также не прочь пококетничать с «чистой экономикой»). Тогда только, посредством такого, достаточно сильного средства, он может рассчитывать на надлежащий успех также и в политике, на солидное «ограничение централизованной государственной власти, т. е. на настоящее», скорейшее низвержение царизма. Одним словом, смысл упомянутой передовицы «Хлеба и воли» таков: ссора между с.-р.-ами и анархистами начинается и может даже обостриться, но лишь потому, что с.-р.-ы изменяют собственному делу, аграрной революции, лишь потому, что они перестают быть с.-р.-ами и становятся с.-д.-ами, что в понимании анархистов значит — «перестают быть настоящими социалистами». Русский анархизм возникает и обособляется в самостоятельную партию для того, чтобы последовательно провести до конца с.-р.-овское дело.

Итак, своим выступлением, в виде рассмотренной выше статьи, отец русского анархизма торжественно записался в один из тех двух лагерей, на которые раскалывалась на протяжении 90-х г.г. русская, как легальная, так и нелегальная интеллигенция, и при этом он выбрал беспрекословнее, чем кто-либо другой, лагерь... «хранителей». Анархистское учение, о котором и его сторонники и противники воображают, будто оно представляет собой наиболее смелую, дальше всех идущую идею современности, учение, которым предполагается вывести всемирную борьбу рабочего класса из того болота, куда привела ее соц.-д.-ая политика, это учение не нашло посоветовать русскому революционеру ничего другого, как только сохранение во всей полноте программы старого движения, с которой он только что претерпел полное фиаско.

Как указано уже выше, глава современного анархизма, в то самое время, когда его фантазия столь легко создавала широкие планы повсеместных анархистских переворотов в духе якобы самого чистого, самого идеального, абсолютного коммунизма в русском общественном движении, где у него не было пока собственных последователей, должен был дарить свою симпатию всем по очереди «хранителям идей 70-х г.г.», как бы далеко не заходила их реакционность. Теоретик без-государственности, поневоле, душой своей стоял на стороне государственников-народовольцев лавристов, на стороне проповедников конституционного рая - Степняка и его товарищей из лондонской «Вольной прессы» и либералов из «Накануне»; в самой России - на стороне не только подпольной работы либералов-народоправцев и соц.-р.-ов, но и на стороне мирных обывателей - Михайловских, Южаковых, Кривенко, Воронцовых, и пр. и пр. В моменты благородной борьбы за старые идеалы против зловредного новаторства марксистов, все эти элементы, духовно объединяясь, имеют на своей стороне также и полную симпатию анархистского мыслителя. Впрочем Кропоткин довольствовался лишь мимоходом бросаемыми стрелами в разрушителей общины, в экономическую метафизику, в доктринаризм теории стоимости и т. п. Но его ближайший соратник, Черкезов, выступает уже прямо на поле брани. Несколько ниже приведенных строк этого писателя послужат достаточной характеристикой русского анархиста в его роли хранителя:

...«Те из нас, русских социалистов, которые восприняли соц.-д.-ую доктрину и пользовались симпатиями Энгельса, Либкнехта и Ко, сделались непосредственными противниками революции и боролись с революционерами...».

«В то время когда просвещенная и мирная буржуазия восторгалась и прославляла мучеников русского деспотизма..., когда "Подпольная Россия" — эта, вышедшая из-под пера мужественного Степняка, галерея столь живых и привлекательных портретов русских революционеров — на всех языках обошла весь мир, когда честные люди различных общественных положений чувствовали симпатию к ним, когда женщины всего мира умилялись перед этими портретами, Плеханов боролся с ними; он боролся все время, этот храбрый соц.-д-ат» («Pages d'histoire socialiste», 1, 1896, стр. 60-61. Курсив наш).

Вряд ли известный своим азартом хроникер «Русского Богатства» Подарский, или Комов, этот enfant terrible соц.-др.-ов, которого они очень любят, но в любви к которому им стыдно признаться, вряд ли даже эти мужественнейшие из «хранителей» способны на более наглый задор, чем вышеприведенная тирада; вряд ли даже Кривенко и Оболенские проявили когда-либо большее невежество и большую неспособность понять социалдемократические стремления, чем наш анархистский «мыслитель». Наконец, призвание в свидетельство против Плеханова всей «мирной и просвещенной буржуазии», «честных людей всех общественных положений» и «умиляющихся женщин» изобличают в анархистском учителе тошно-сентиментального либерала.

Таким образом, русский анархист оказался вполне приспособленным для формулировки той бесконечной обиды, которую нанесло русским «хранителям» соц.-дем.-ое течение вообще, а в частности и главным образом, его основатель; для выражения того негодования, которое просыпается в честной груди всякого «хранителя» при одном воспоминании о марксистах, и которое всегда их объединяло в одно целое для борьбы с зловредным революционным «новшеством».

Какая же это обида? Откуда она проистекает? Какова, наконец, историческая роль негодующих «хранителей»?

Ответ на эти вопросы облегчит нам еще одна цитата из Черке-зова, как типичного хранителя:

«Видели мы их (соц.-д.-ов) и у нас в России, призывающими рабочих, во имя социализма и классовой борьбы, воздержаться от участия в революционных манифестациях по делу замученной в крепости Ветровой (1897);а позднее мы читаем в их брошюрах и листках уверения, что "их социализм" может уживаться с безобразным страшилищем императорства, все подавляющего и парализующего умственное и общественное развитие ста миллионов бесправных подданных» (доклад междун. рабочему конгрессу 1900 г. стр. 28).

Оказывается, что у того же Плеханова, которого Черкезов в предыдущей цитате зачисляет чуть ли не в прямые помощники русского правительства в деле подавления крамолы, у того же Плеханова с тем же Черкезовым есть общие враги, общая с ними борьба для одной общей цели.

Дело не только в общем враге — «императорстве». Об этом, конечно, нечего и говорить — тут анархист лишь непомерно громко почему-то кричит, как все вообще «хранители», рассчитывая этим пустым своим криком чего-нибудь добиться. Гораздо интереснее другой общий враг, свидетельствующий о более интимной близости обоих поссорившихся радикальных сынов отечества. Враг этот не менее общий, не менее несомненный чем первый и называется... «рабочемыслительство», «экономизм» тож.

Можно ли сравнивать средства, а главное успехи борьбы и «хранителя» и «новатора» против этого последнего их врага, против смеющего спорить с идеалами свободолюбивой интеллигенции «рабочемыслительства»?

«Хранитель», неспособный в этом сложном деле ничего понять, ничего предпринять, смешивает без толку своего же брата Плеханова со своим же, не успевшим притом вырасти, врагом — рабочемыслителем и лишь истерически выкрикивает, стараясь как можно сильнее обругать гнусное новаторство, «могущее уживаться с безобразным страшилищем императорства», готовое даже войти в союз с этим страшилищем для подавления прекрасной революции интеллигента, перед которой «умиляются женщины всего мира».

Напротив, умный новатор - соц.-д.-т, который не менее неподвижного «хранителя» следит за опасностью нарождения рабочемыслительства, открывает тайну легализации профессионального и политического движения рабочих и возможность, согласно с ходом буржуазной жизни, перевоспитания русской «дикой черни», способной понять лишь требование хлеба, в культурный пролетариат, готовый всегда бороться за «социализм», прогресс и свободу, европеизацию России, одним словом, за полный идеал либерального общества (Черкезова в том числе). Не одному поколению радикальной интеллигенции, не желавшей, как и Черкезовы, ничего знать, кроме бессильных старых идеалов, ненавистный соц.-дем.-т самым старательным образом разъясняет ее собственные интересы, с мельчайшими деталями излагает и вырабатывает план обуздания «дикой черни» и извлечения из нее послушных либеральному обществу «рабочих батальонов».

По прошествии полутора десятков лет устанавливается в России течение такого характера, каким его предвидел его основатель — Группа. Освобождения Труда; появляется партия, принявшая все до последнего пункты его программы.

Правда, около того времени, когда Черкезов рассказывает анархистскому конгрессу небылицы про русских единомышленников «Либкнехта и Ко», Группа Осв. Тр. переживает кризис: «рабочемыслительство», против ее ожиданий, широко разливается по России. Но верная, не менее Черкезова, патриотическим задачам либерального освобождения «обширной родины», она, в угоду всем хранителям, объявляет непримиримую войну «рабочемыслительству», и скоро собирает вокруг себя целый легион воспитанных ею Мартыновых, Лениных и пр., которые истребляют врага революционной интеллигенции превосходным, «хранителю» совершенно недоступным, оружием: они умеют заставить самих «сознательных» рабочих, «сам пролетариат» учить «дикую чернь» Черкезовским идеям, по которым исключительно рабочие, исключительно экономические требования подобают лишь холопам, буржуазным тред-юнионистам.

Но как бы ни росли все эти патриотические заслуги искровцев перед жаждущим конституции обществом, русская соц.-дем.-ия оказывается не в состоянии ни удовлетворить целиком непримиримых хранителей, ни смыть окончательно свой первородный грех перед ними. Хранители в этом отношении ненасытны и неумолимы.

В самом деле, хотя Плеханов, предъявляет Черкезову всю свою полемику с экономистами, «Искру» первых лет и все ее издания за это время, все содержание которых сводится к борьбе с ненавистным Черкезову «рабочемыслительством», отрицавшим участие рабочих в демонстрациях интеллигенции и общенациональную задачу борьбы со «страшилищем императорства», —хранитель все же не перестает считать самого Плеханова изменником этому патриотическому делу до тех пор, пока последний не отрекнется от соц.-дем.-изма.

Ибо, по убеждению Черкезова, как показывает последняя цитата, именно соц.-дем.-изм накликал беду: соц.-дем.-ты все время внушали рабочим мысль об особой от прочих революционеров рабочей партии, об особых от интеллигенции и общества рабочих стремлениях, сами попусту болтали о самостоятельности пролетарской борьбы за исключительно рабочие, исключительно пролетарские интересы, о классовой борьбе со всем обществом.

В ответ на такой упрек, Плеханов предъявляет не менее обильные, чем раньше, документы (и старые и новые), свидетельствующие о том, что вся «чисто-пролетарская» проповедь должна была служить и служила лишь средством«вовлечения рабочих в политическую борьбу», «обеспечения обществу поддержки рабочих предместий»; что экономическая стадия всеми марксистами везде устанавливалась с твердым намерением превратить ее при первой возможности в «политическую»; что к «экономизму» соц.-д.-ты прибегли лишь тогда, когда они убедились, что нет у русского революционера другого средства приобретения доверия рабочих и вовлечения масс в борьбу с «императорством».

Но все эти разъяснения не только не успокаивают Черкезова, но напротив вызывают в нем тот прилив ярости, который мы наблюдали выше (стр. 314). С невыносимой болью он вспоминает только об одном -об основном предательстве Плеханова, о разрушении им старых кумиров, старых средств вовлечения рабочего люда в революцию.

В самом деле — был у русского революционера прекрасный самобытный социализм; прекрасно вовлекал он рабочих в политическую борьбу, как показывает история Народной Воли; прекрасно их воспитывал, превращая немедленно в самоотверженных борцов террористов за конституцию; не допускал к ним никаких превратных идей об особых классовых интересах пролетариата, а, напротив, внушал всегда патриотическое единение со всем народом, со всем обществом. И вот изменник Плеханов осмелился святотатственно осмеять это величие идей 70-х годов и, собрав около себя все элементы оппортунизма и постепеновщины, поставил на это место негодное учение немецких государственников с его метафизической «классовой точкой зрения».

Для настоящего русского революционера, не поддающегося немецкой интриге, не испорченного немецким государственным духом, для анархиста, идеалы 70-х г.г. должны быть, как видно из упомянутой цитаты, неприкосновенной святыней, не подлежащей никакой критике, никакому сомнению. Даже идеи якобинизма, государственности, те самые, которые укрепляет немецкая соц.-д.-ия, наряду с Бисмарками, для истребления революционного «безгосударственного коммунизма»; даже эти идеи, там, в храме 70-х г.г., хотя и нашли своих ярких выразителей в лице Ткачевых, Тихомировых и всех других народовольцев, общего величия не нарушают и даже почему то совсем не обращают внимания нашего столь строго-принципиального анархиста.

С другой стороны, как уже отмечено выше (см. стр. 269), критика русского самобытного социализма, проведенная в сочинениях Плеханова, вполне почтительна и очень снисходительна. Она старается показать, что социализм семидесятников не был даже и зачатком реальной борьбы рабочего класса в России, не потому, что он не желал ее, а потому что по объективным условиям исторического развития эта борьба не могла быть предпринятой в тогдашней России. По той же самой причине, а не в силу какого-либо непролетарского интереса, первобытный социализм вводил в заблуждение своею утопией рабочие массы. Это неизбежное заблуждение самого революционера ничуть не подвергает сомнению чистоты его социалистических стремлений и идеалов. Поэтому, как основатель соц-дем-изма, так и все его ученики считают себя, вполне последовательно, продолжателями прошлого социалистического движения, реализаторами его идеалов.

Но даже такое благочестивое отношение соц-дем-ии к идеалам 70-х г.г. представляется в глазах всех неподвижных их хранителей святотатством и изменою. Святотатством является уже присоединение одного слова - «утопический» - к названию самобытного социализма. Изменою является один намек на то, что успех семидесятника не принес бы еще освобождения рабочему классу.

Всякий защитник идеалов 70-х г.г., к какой бы категории хранителей он не принадлежал, — консервативный ли он народник или же прогрессивный радикал, действует ли он в подполье или на глазах царской полиции, — непоколебимо убежден, что он служит делу социализма, делу революции именно своею верностью старым идеалам, своею неподвижностью, своей непреклонной решимостью не допускать «революционного новаторства». Он чувствует, что только перед лицом этих старых идеалов он в состоянии удержать веру в себя, как в настоящего социалиста, непримиримого революционера. Еще в конце 70-х г.г. Михайловский (в статье о марксизме против Жуковского) признавал, что русский радикал попадает в трагическое положение в ту минуту, когда отказывается от надежды удержать движение вперед всего окружающего его мира — ему тогда предстоит не только сделаться обыкновенным марксистом-постепеновцем, но даже собственноручно вываривать мужика в фабричном котле, записываться в ряды Колупаевых и Разуваевых.

Когда появились первые русские соц-дем-ты, превращаясь из самых крайних с виду революционеров, бакунистов в марксистских постепеновцев, а еще более, когда появился легальный марксизм, струвизм, заявивший о своем решении пойти на выучку к капитализму, все приверженцы старых идеалов увидели во всем этом подтверждение верности своего взгляда, по которому лишь неподвижность обеспечивает социалистическую и революционную непримиримость.

И вдруг - среди этой растущей уверенности хранителей в собственной беспорочности — неожиданная участь выпадает на их долю. Великие идеи 70-х г.г., которые должны были радикальнейшим образом предохранить их от марксистской постепеновщины, очутились внезапно в самом фокусе наиболее оппортунистического течения в оппортунистическом марксизме. Голос старых русских идеалов раздался в самом лагере ненавистных марксистов; но голосом этим заговорил мессия того «критического» направления, которое выступило на открытую защиту современного строя против несправедливых якобы на него нападок со стороны ортодоксальных марксистов. Громко возликовали хранители по поводу своей победы; но, увы! - это была победа бернштейнианства, — пречистые идеи 70-х г.г. праздновали свое торжество, как «ревизионизм» марксизма, как открытая защита буржуазного общества.

«Критический» ученик Маркса пропел с соответственными вариациями всю песню самобытного русского социализма, с начала до конца.

Песня эта в России распевалась все время на одну и ту же мелодию:

- Историческое развитие направляется не только сообразно объективно сущему, но и сообразно субъективно желательному. Русское общество не дошло еще до тех уродливых форм развитого капитализма, которые сосредоточивают все богатства в руках горсти плутократов. В России главное орудие труда — земля находится пока в руках большинства населения, среди которого уцелели еще при том, правда в слабой степени, остатки первобытного коммунизма. Такое общество, если только развязать ему руки, прекратит дальнейшее нежелательное усиление капитализма и направит свое развитие к свободе, равенству и братству, к социализму.

В передаче Бернштейна для всего цивилизованного мира та жё песня звучит следующим образом:

— Вся история и все будущее современного общества определяется не только материальными, но и идеальными моментами — сознанием права, идейными соображениями целесообразности и проч. Современное цивилизованное общество вовсе не так уродливо, как представлялось Марксу. Оно оказалось в состоянии радикальным образом улучшить положение громадных слоев пролетариата. Не все свои богатства оно передает горсти магнатов капитала, а разделяет их и среди многочисленных средних классов, которых оно вовсе не желает экспроприировать. Такое общество без всякой насильственной революции превратится в своем дальнейшем развитии в социалистическое.

Итак, «Бернштейниада» вполне выяснила роль великих идеалов 70-х годов. Эти идеалы боролись все время с марксизмом не против его оппортунизма, как они старались всех убедить, а ради того, что поставил себе целью ревизионизм, ради окончательного истребления тех пролетарских ноток в марксизме, которые оставались в нем со времен его молодости.

Обогащение марксизма идеями 70-х г.г. давало и дает в результате лишь течения, наиболее враждебные пролетарскому революционизму. Для соглашения с марксизмом, идеи 70-х г.г. выбирают для себя наиболее буржуазные формы последнего. Специальная защитница этих идей в русском подпольном движении, партия с-р-ов, проявляется, как реформистское крыло русского социалистического движения, несмотря на все ее усилия скрыть эту свою позицию производимыми ею от времени до времени нападками на западноевропейских бернштейнианцев. Такие нападки в состоянии делать, конечно, лишь более знающие представители с-р-ов, те именно, которые в свое время, хоть короткий момент, были марксистами. Заучив ортодоксальные фразы у вожаков соц-дем-ии, с-р-ие деятели пускают их в ход смотря по нужде для того, чтобы, закрываясь ими как щитом, неусыпно вести свое дело, дело бернштейнианцев, дело вытравления всех революционных пролетарских ноток в марксизме, или вернее даже воспоминания о них:

Старые идеалы 70-х годов в новом революционном движении 90-х г.г. создали свое обширное течение, чтобы отстоять дело интеллигента — политическую свободу — перед рабочим делом, перед рабочей революцией, которая могла возникнуть при опасных опытах социалдемократии с рабочим движением, могла возникнуть вопреки всей ее осторожности — вопреки всем ее желаниям и планам. И действительно, в движении последних лет были моменты, которые сочли опасными для целей интеллигента даже люди, не столь сильно пугающиеся рабочего движения, как с-р-ы. Так, в конце 90-х годов «Группа Освобожд. Труда» постоянно предостерегала молодых соц-д-ов от опасного «стачкизма» и наконец объявила упорную борьбу своей собственной заблудившейся партии.

Русской интеллигенции понадобилась партия, которая, не занимаясь вовсе никакими новшествами, защищала бы старую испытанную программу интеллигента и не делала бы ни малейших попустительств по отношению к самостоятельному рабочему движению. «Измена свободе и социализму — всякий тайный кружок с неполитическими задачами... Рабочим разрешаются лишь кружки рекрутов политического террора». Вот что говорили все время идеалы 70-х годов. Наконец, чтобы основательно предотвратить могущую возникнуть борьбу рабочих против всех хозяев, идеалы 70-х г.г. посоветовали ввести в революцию самих российских хозяев, конечно, «трудовых», коммунистически-крестьянских.

Вот почему наиболее «революционная российская партия» оказалась наиболее бернштейнианской. Желая сильнее других борьбы исключительно за политическую свободу российского буржуазного общества, она должна была для этой цели сильнее всех прочих требовать обуздания чисто-рабочей борьбы. Высшая степень интеллигентского революционизма требует высшей степени оппортунизма на почве рабочего движения. В силу этого же закона отец немецкого оппортунизма является наиболее горячим в своей партии защитником политической всеобщей стачки, а Жорес, защитник мирного развития социалистической Франции, упрекает в антиреволюционности ортодоксальную социалдемократию императорской Германии. В силу таких же самых стремлений, русская соц-дем-ия проповедует «сидение по домам» в момент экономической всеобщей стачки, чтобы подготовить возможность объявить вооруженное восстание за конституцию.

Все подобные явления проистекают из одной общей задачи всех современных революционных и социалистических партий образованного общества: предохранить мир от рабочей революции и продолжать дело завоевания демократической свободы, дело незавершившихся буржуазных революций. Все эти явления освещаются лучше всего российскими социалистическими партиями. «Пролетарская» партия соц-дем-ов берет на себя работу переделывания пролетарских бунтов в революционное движение российского либерализма. «Наиболее революционные» партии с-р-ов и анархистов, добившись от соц-д-ии наибольшей степени обуздания экономического стачкизма, чисто рабочих бунтов, надеются с помощью старой революционной традиции вызвать у превращенного в слугу либералов пролетариата наивысшую степень интеллигентского революционизма.

Все российские социалистические партии готовят одну и ту же буржуазную революцию, удовлетворяя своими специфическими программами различные ее моменты, различные ее потребности. «Пролетарская» партия, которая несет самую трудную задачу превращения стихийных рабочих бунтов в либеральную революцию, стоит среди элементов, которые в случае недосмотра, могли бы преподнести интеллигенту нечто прямо противоположное и причинить громадные неприятности—вроде июньского бунта парижских рабочих 48 г. Такая партия обязана для предотвращения опасности избегать всякого авантюризма и нести ясное сознание, что стремится к буржуазной революции. Напротив, партия «революционного социализма» (с. р-ы, анархисты) беспечно проповедуют «антибуржуазную», «социальную» революцию, ибо стоят на почве таких элементов, которые могут совершить именно только буржуазную революцию. Их область воздействия -это интеллигенция, крестьянство, горсть тред-юнионистских рабочих, обузданных, собранных и вышколенных предварительно соц-д-ией и всей буржуазной жизнью.

Все российские партии пользуются социализмом, как единственным в своем роде средством воодушевить массы на буржуазную революцию. Деятельностью российских партий современный социализм более всего демаскируется, как религия для рабов буржуазного строя, как такая проповедь о будущем рае, которая заставляет развивать, укреплять, украшать «свободами» существующий строй грабежа.

 



Обновлено 12.06.2016 13:11
 
 

Исторический журнал Наследие предков

Фоторепортажи

Фоторепортаж с концерта в католическом костеле на Малой Грузинской улице

cost

 
Фоторепортаж с фестиваля «НОВЫЙ ЗВУК-2»

otkr

 
Фоторепортаж с фестиваля НОВЫЙ ЗВУК. ШАГ ПЕРВЫЙ

otkr

 
Яндекс.Метрика

Rambler's Top100