Home №9 МОЯ ВОЙНА С ДЕМОНОКРАТИЕЙ (Действительность на грани фантастики)

Книги

Русь-Росия-Московия: от хакана до государя. Культурогенез средневекового общества Центральной России

ББК63.3(2)4+71 А 88

Печатается по решению редакционно-издательского совета Курского государственного университета

Рецензенты: Л.М. Мосолова, доктор искусствоведения, профессор РГПУ им. А.И. Герцена; З.Д. Ильина, доктор исторических наук, профессор КСХА

А 88 Арцыбашева Т.Н. Русь-Росия-Московия: от хакана до го­сударя: Культурогенез средневекового общества Центральной Рос­сии. - Курск: Изд-во Курск, гос. ун-та, 2003. -193 с.

ISBN 5-88313-398-3

Книга представляет собой монографическое исследование этно­культурного и социально-государственного становления Руси-России, происходившего в эпоху средневековья в центре Восточно-Европейской равнины - в пределах нынешней территории Централь­ной России. Автор особое внимание уделяет основным этапам фор­мирования историко-культурного пространства, факторам и циклам культурогенеза, особенностям генезиса этнической структуры и типа ментальности, характеру и вектору развития хозяйственно-экономической и социально-религиозной жизни, процессам духовно-художественного созревания региональной отечественной культуры в самый значимый период ее самоопределения.

Издание предназначено преподавателям, студентам и учащимся профессиональных и общеобразовательных учебных заведений, краеведам, историкам, культурологам и массовому читателю, инте­ресующемуся историей и культурой Отечества. На первой странице обложки - коллаж с использованием прославлен­ных русских святынь: Владимирской, Смоленской, Рязанской, Федоровской и Курской Богородичных икон.

На последней странице обложки - миниа­тюра лицевого летописного свода XVI в. (том Остермановский П., л.58 об.): «Войско князя Дмитрия выезжает тремя восточными воротами Кремля на битву с ордой Мамая».

© Арцыбашева Т.Н., 2003

© Курский государственный университет, 2003

 

Русь-Росия-Московия: от хакана до государя. Культурогенез средневекового общества Центральной России

Журнал «Ориентация»

Показ ленты новостей

URL ленты не указан.

Полезные ссылки


Северная Корея
МОЯ ВОЙНА С ДЕМОНОКРАТИЕЙ (Действительность на грани фантастики) PDF Печать E-mail
Автор: Нестеров Е.   
23.01.2011 19:28
Индекс материала
МОЯ ВОЙНА С ДЕМОНОКРАТИЕЙ (Действительность на грани фантастики)
Как это начиналось
Самое первое знакомство
1. Еврейское «государство в государстве»
2. Я выхожу на тропу воЙны
Общественный институт ЭНИН
Страница 7
Лекция о сионизме
Первое знакомство с пси-оружием
3. Охотник и жертва
Охота продолжается
Маг-убийца
4. Иудейский Вий, или Страшная ночь
Послесловие
Все страницы

Предисловие

Волею судеб я на протяжении четверти века, в период последних десятилетий существования СССР, находился, если так можно выразиться, на острие научно-технического прогресса, где были сконцентрированы все главные противоречия эконо­мики, науки, техники, политики, власти. Методы информаци­онной войны, ведущейся против нашей страны и прежде всего против русского народа, проявились в тех областях деятельно­сти гораздо раньше и я с ними столкнулся еще три десятилетия назад. Прежде чем был расчленен на части СССР, враги раз­громили научно-технический авангард страны. Мы были свое­го рода пограничниками, принявшими на себя первый удар массированных информационных сионистских орд, обрушив­шихся на нашу страну без объявления войны.

Но тогда об этих врагах и их коварных оккультных (дья­вольских) методах расправы над русскими было практически невозможно написать полную правду. Абсолютное большин­ство моих товарищей и друзей, пытавшихся это делать, погиб­ло. Я избежал гибели чудом и Божьим провидением. И вооб­ще, уцелели и дожили до сегодняшних дней единицы. И в са­мый раз рассказать всю правду о ненавистных сионистских зах­ватчиках, злобных врагах народов России, и в особенности русского народа.




Как это начиналось

До середины 70-х годов я работал в геофизическом НИИ руководителем сектора механических сейсмических источников (на правах научно-исследовательской лаборатории), работал как вол, воплощал в металл свои же изобретения, а они были со­ставной частью крупных комплексов для вибросейсморазведки на нефть и газ, что требовало кооперации усилий. Я мотал­ся по стране, согласовывал, выбивал, утрясал, проводил на полигоне испытания, занимался теорией, писал толстые отче­ты. Численность сектора маленькая, всего несколько человек. И к тому же мое еврейское начальство НИИ держало мою груп­пу на голодном кадровом пайке: мне не позволили включить в штатное расписание сектора ни одного высокооплачиваемого работника, а значит, мне не на кого было переложить хотя бы часть моих обязанностей.

Наш НИИ можно было по праву назвать русско-еврейским: половиной лабораторий руководили евреи, половиной — рус­ские.

Первые годы моей работы в НИИ я не придавал никакого значения национальности и даже подружился с неким Ефимом Земцовым, который покровительствовал евреям. Он работал заведующим крупной лабораторией, был правой рукой зам. директора по геологии еврея Марка Пустыльникова, очень вли­ятельного в отрасли человека, и вместе с ним они играли в НИИ роль еврейского штаба.

Евреи в институте держались от нас, русских, особняком. Они постоянно о чем-то шушукались в коридорах, замолкая при приближении других, где-то тайно собирались, что-то по­стоянно обсуждали, шумели, доказывали свою правоту, пере­числяли свои обиды, жаловались, ругали начальство, острили, отпускали в его адрес шуточки — они почти все были юморис­тами и остряками. Но по-серьезному они ругали только рус­ское начальство, а к соплеменникам-администраторам относи­лись снисходительно и панибратски. Да, они могли критико­вать друг друга на ученых советах и каждый рьяно дрался за место под солнцем. Но когда кому-то из них было по-настоя­щему плохо, все дружно приходили на помощь.

Мне они чем-то напоминали цыган: такие же говорливые, безцеремонные, глазастые, языкастые, уверенные в себе, чувствовавшие себя в нашем НИИ как дома и в то же время вечно жаловавшиеся на свои беды, на глупое начальство, на то, что все их обижают, притесняют, не понимают. И все якобы из-за пятого пункта учетной анкеты «национальность». Мне не давали средств, оборудования, приборов, помещений на разрабатываемую тему, потому что всего этого не хватало; а если этого не давали еврею — то они шумели: русское начальство это антисемиты, недоумки, расисты. Все они считали себя почему-то гонимыми и немножко диссидентами. Они быстро узнали, что я бывший политзаключенный, и поскольку понимали, что я на них в КГБ ни при каких обстоятельствах не настучу, были со мной довольно откровен­ны. И даже как бы немного мне покровительствовали. Осо­бенно Земцов. Он всегда поздравлял меня с днем рождения, был в курсе всех моих дел и даже приглашал на пиршества в лабо­раторию по случаю завершения тех или иных работ. Помню как он остро осуждал вторжение советских войск в Чехослова­кию в 1968 г., сетовал на тоталитарный режим в стране...

Мои отношения с евреями складывались непросто. Когда я поступал в НИИ рядовым инженером, они относились ко мне скептически и пренебрежительно: инженер-переросток, да еще получил техническое образование заочно, да еще в прошлом какой-то педагог, историк и филолог. Они хихикали, когда я объявил, что намерен защитить диссертацию; зубоскалили, когда испытания первого образца, созданного нами вибросейсмического комплекса зашли в тупик, и все ответственные ис­полнители темы отошли от дел, оставив меня одного с грудой сложнейшей аппаратуры, которая никак не желала давать пра­вильные данные об устройстве недр. Они восприняли как дол­жное, когда летом 1969 г. ко мне на полигон, где я с нескольки­ми помощниками проводил испытания и отладку комплекса, пожаловала министерская комиссия (состоявшая в основном из евреев), которая признала работы безперспективными и на 1970 г. исключила из министерского госбюджета.

Но когда, вопреки всем скептикам и острословам, мы по­лучили убедительные результаты, я с ходу сдал кандидатские экзамены по новой для меня геофизике и защитил диссерта­цию, заставив задним числом исправлять бюджет Мингео СССР на 1970 год, отношение ко мне изменилось. Евреи ста­ли меня принимать почти как равного. Они почтительно со мной раскланивались в коридорах, иногда, с претензией на откровенность, делились со мной своими безконечными бе­дами и несчастьями, а Земцов даже соизволил как-то пригла­сить в лес за грибами.



Самое первое знакомство

Детство и юность мои прошли в кубанских станицах, где евреями даже не пахло. Со школьной скамьи до мобилизации на фронт рядовым солдатом, где опять-таки евреев за все пять лет армейской службы я не видел. Потом в лагере общего ре­жима, куда попал за письмо Сталину, в котором критиковал начальство; среди политических заключенных тоже евреев не было, вопреки распространенному сегодня мнению, что сталин­ские репрессии были направлены прежде всего против «несчастных» евреев — «поборников свободы и справедливости». Ложь это. Политзэки, с которыми я провел в Амурлаге все шесть лет, были все сплошь русские и казаки. Были также бе­лорусы, украинцы, встречал литовца. Евреев — ни одного! Правда, в команде надзирателей был один старшина — Абрам, но он ничем не отличался от других надзирателей и запомнил­ся мне по одному случаю, который произошел в 1953 г., в год смерти «вождя и учителя».

Помнится, ранней весной в таежных предгорьях Саянских гор, где мы добывали рудное золото, — к нам в лагерь прибыло новое пополнение. Нашу бригаду после работы привели под конвоем из рабочей зоны в жилую. А чуть раньше к воротам привезли по этапу новую группу заключенных, человек двад­цать. Они сгрудились перед воротами и их принимали по спис­ку. Старшина-еврей из надзирателей в овчинном полушубке и армейской шапке со звездой держал в руках список и вызывал этапников по одному.

— Бирман Израиль Соломонович! — выкрикнул старшина с некоторым удивлением в голосе.

— Статья 58-10, часть 1 — 10 лет и три поражения в пра­вах, — привычно откликнулся этапник, выступая вперед.

Надзиратель уставился на вышедшего вперед улыбчивого заключенного в лагерном бушлате и ватной ушанке:

— Ты что, еврей?

— Так точно, пан надзиратель, еврей, — ответил этапник с акцентом в голосе. — С Западной Украины.

— Чудеса! Семнадцать лет в органах работаю, видел евре­ев, отбывавших за мошенничество, спекуляцию, воровство, подлог, но чтобы за политику, да еще за болтовню — такого в моей практике не было. Ты что, ненормальный, что ли? Или больной?

— Да нормальный я, пан надзиратель. Это меня оклевета­ли. Я комбинацию провернул, двух дураков надул. Чисто сра­ботал, не придерешься. А они взяли и на меня в органы насту­чали, сговорились, что я о Сталине анекдоты рассказывал. Ну вот мне и дали ни за что.

Это был единственный еврей-политзэк, встретившийся мне за годы блужданий по лагерям, тюрьмам и этапам. И то он очень быстро и прочно от нас обособился. С помощью соплеменни­ков, работавших в органах (сегодня я понимаю, что даже на­чальник нашего лагеря, капитан, носивший русскую фамилию Киселев и кличку Курт, был из того же неистребимого племе­ни), он быстро перешел на положение безконвойного, свобод­но уходил и приходил в жилую и рабочую зону; получил замечательную возможность проворачивать новые жульнические комбинации, надул нашего бригадира, купив для него в посел­ковом магазине бракованные карманные часы; с приятной улы­бочкой на устах обманул еще нескольких наших зеков. Ребята наши ему пригрозили и неизвестно, чем бы все это кончилось, но после смерти Сталина началась реабилитация, и Бирман был оправдан одним из первых.



1. Еврейское «государство в государстве»

Нужно сказать, что еврейская тема в лагерях была под не­гласным запретом. И если находились любители еврейских анек­дотов, то они очень скоро куда-то безследно исчезали. Их уво­зили по этапу в неизвестном направлении и больше их никто не видел.

В общем из всего моего раннего опыта, включая Гулаг, у меня сложились довольно примитивные и в целом весьма оши­бочные представления об этом неугомонном народце. Я счи­тал евреев обиженными богом, не вполне полноцепными и довольно-таки жалкими людьми, которые, не имея достаточно способностей и трудолюбия, чтобы жить честным трудом, жаж­дут получать блага самым легким нетрудовым способом, за счет мошенничества, обмана, круговой поруки.

И вот в НИИ этот народ открылся мне с новой стороны.

Я быстро понял, что в нашем институте существует друж­ная еврейская община во главе с зам. генерального директора Пустыльниковым. Он ведал кадрами, распределением помеще­ний и оборудования, так что все самое лучшее доставалось его соплеменникам, а нам, русским — ошметки.

Была у нас негласная женская еврейская организация, но ее роль я в те времена не понимал. Никак не мог объяснить, поче­му некоторые еврейки ведут себя, как королевы, наполненные высокомерием и презрением к русским и вообще ко всем смерт­ным.

Была у евреев и легальная организация — Научно-техни­ческое общество — НТО, председателем которого тоже был Пустыльников, а Земцов числился его замом. Но поскольку за работу НТО нужно было отчитываться, а евреи на безплатной общественной работе «гореть» не могут, то им обязательно нужны русские бычки, которые, говоря лагерным жаргоном, упирались бы рогами и делали бы всю работу. Пустыльников с Земцовым высмотрели меня. С их подачи меня выдвинули пред­седателем научной секции сейсморазведки НТО, где я уже вплотную столкнуться с еврейским братством, сделав много для себя открытий.

Во-первых, институтский еврейский клан был лишь частью городского клана, который имел свои группы и «подкланы» практически в каждом научном заведении, и прежде всего в каждом краснодарском вузе. Причем Пустыльников командо­вал евреями всех геолого-геофизических организаций края и был чуть ли не главным гражданским раввином города.

Во-вторых, краснодарский клан был тесно связан с москов­ским еврейским кланом и вместе с ним составлял часть огром­ной Всесоюзной нелегальной еврейской солидарности. Это было государство в государстве, связанное внутри удивитель­но прочными и быстродействующими связями. Когда в 1973 г. я побывал в командировке в Ашхабаде, где имел доверитель­ную беседу с одним местным евреем, то пока вернулся в Крас­нодар, Земцов уже знал о содержании нашего разговора.

В-третьих, еврейская солидарность была построена по прин­ципу подпольщиков-эсеров: вокруг Пустыльникова группиро­вались 5—6 евреев, в том числе и Земцов; а каждый из них фор­мировал свою группу из нескольких человек. Но и сам Пустыльников входил рядовым членом в такую же шестерку, ко­торая группировалась вокруг члена-корреспондента АН СССР, директора Института океанологии АН СССР Монина. (А поз­же мне сообщили, что Монин сам входил в шестерку, которой руководил один из академиков-секретарей).

Солидарность была всесильной. Нашему Пустыльникову она устроила присвоение степени сначала кандидата, а потом доктора наук без всякой защиты «по совокупности работ». И этот псевдодоктор, не знавший ни математики, ни компьютер­ной техники, ни геофизики, малокультурный, ограниченный человек руководил ведущим геологическим отделом и к тому же работой институтского НТО!

Припоминаю, как сей «муж науки» на одном из заседаний ученого совета уселся в первом ряду и закурил, закрывая клу­бами дыма и окуривая докладчика. Я сидел за ним и не вытер­пел, сделав замечание. Пустыльников обернулся, скривил рожу и презрительно сказал: «Когда ты будешь сидеть на моем мес­те, а я на твоем — тогда и будешь мне делать замечания», — и демонстративно пустил клуб дыма в мою сторону.

Но он был знатоком человеческой психологии, что позво­ляет управлять коллективом и без профессиональных знаний. Я быстро понял, как он руководил.

У него в отделе был «русский бычок», наподобие меня, ко­торый работал, не поднимая головы, а подписывал составленные в отделе геологические карты и отчеты Пустыльников.

Причем его «бычок» работал так хорошо, что Пустыльникову даже предлагали баллотироваться в членкоры АН СССР. И это было вполне осуществимо, потому что составленные в отделе геологические карты Северного Кавказа получили широкую известность и одобрение, а его высокие покровители были на­готове. Не помню, что помешало выдвинуть ему свою канди­датуру.

Штаб иудейской инквизиции под флагом науки

После приезда из командировки в Ашхабад мой негласный нейтралитет с еврейской солидарностью стал давать трещины. Все более узнавая еврейский клан и его паразитическую сущ­ность, мне стало непереносимо смотреть, как некоторые рус­ские унижаются перед Пустыльниковым, стремясь заполучить для своих тем и лабораторий деньги, оборудование, кадры. Я их стыдил, называл задолизами. И это, конечно, не могло не дойти до нашей еврейской верхушки. А вскоре я столкнулся с такими фактами, которые вообще сломали мои представления о советской науке.

По распределению кадров в наш НИИ попал молодой спе­циалист из столичного вуза. Он написал большую научную работу с критикой теории относительности (ТО), за которую подвергся гонениям. Никто не желал публиковать эту работу и даже принимать к рассмотрению, хотя она была вполне обо­снованной. Я попытался заступиться за этого инженера и на­писал статью для газеты о необходимости в стране специаль­ного журнала для публикации непризнанных гипотез. Статья была опубликована в «Литературной газете», вызвала откли­ки и дискуссию. Из откликов я узнал потрясающие факты. Ока­зывается, еще в 1960 г. евреи составляли большинство в АН СССР и приняли безпрецедентное решение о запрещении ка­кой-либо критики ТО Эйнштейна. И нашлись инквизиторы-академики, немедленно организовавшие подавление «ерети­ков»: любая научная новаторская работа, которая не состыко­вывалась с ТО, объявлялась работой психически больного че­ловека. А если автор сопротивлялся, то академики обращались в психдиспансеры по месту жительства новатора с запросом о его вменяемости, что воспринималось на местах как сигнал для травли. И через какое-то время новатор действительно оказы­вался в психушке.

Меня эта информация потрясла. Окружавшие меня члены еврейской солидарности, в частности Земцов, постоянно ратовали за свободу прав человека и бичевали «тоталитарный режим» за использование средств «репрессивной медицины», а, оказывается, главными зачинателями и организаторами методов этой медицины были в нашей стране их же сопле­менники!

Как мне сообщили, в Отделении физики и астрономии АН СССР существовала огромная так называемая «картотека сумасшедших», в которую попали и некоторые из откликнувшихся. Я решил проверить эти факты и при одной из командировок в Москву нанес визит в АН СССР, в Отделение физики и астрономии. Там в ведении одного из евреев-академиков действительно существовала такая картотека. А само Отделение было занято в основном не наукой, а перепиской с психдиспансерами многих регионов СССР. У меня волосы зашевелились на голове! Ведь они и на меня могут заявить в Краснодарский психдиспансер!

Но я все же прорвался к зав. Отделением, академику с грушеподобной головой и мощными челюстями. Состоялась не очень приятная беседа. Он не скрывал, что они сознательно взяли на себя миссию очистки советского общества от скры­тых параноиков и шизофреников. Вели с генераторами новых идей настоящую войну на уничтожение. Им было не до физики и не до науки. Все Отделение стало каким-то всесоюзным шта­бом психдиспансеров страны, нацеленным против творческо­го авангарда страны и русских самородков, потенциальных ломоносовых, кулибиных и ползуновых. Некоторые генерато­ры идей, узнав, что их по воле академиков-евреев тайком по­ставили на учет в психдиспансеры, лишив ряда личностных прав, навещали Отделение и мстили. Один убил какого-то зама из обреза, спрятанного в тубусе. Другой перерезал второму заму горло бритвой.

Завоеванная евреями Академия наук была уже не научным заведением, а дьявольским сборищем параноиков, всероссийс­ким штабом иудейской инквизиции, нацеленным на истребле­ние цвета русского общества. Ибо под удар академиков попа­дали в первую очередь самые творческие русские люди — гене­раторы идей и новаторы-изобретатели.



2. Я выхожу на тропу воЙны

Я осмелился на визит в академию, потому что мои дела по работе шли успешно. Руководители геофизического главка предложили мне спешным порядком оформлять докторскую диссертацию и прочили меня зам. директора одного из филиа­лов ВНИИгеофизики, чтобы я там развернул работы по своей вибросейсморазведке. И в этот момент наша местная солидар­ность через Земцова стала снабжать меня некой «дефицитной» еврейской литературой, в которой еврейский народ изображал­ся очень талантливым, гонимым, элитарным, а русский — дес­потичным, жестоким, тоталитарным. В частности, книгу о жиз­ни Надсона, которого якобы затравили, погубили «грубые рус­ские дикари».

У нас происходили дискуссии. Я недоумевал, зачем меня нужно обрабатывать в русофобском духе. И постепенно понял, что к этому времени всей кадровой политикой в Мингео СССР заправляли евреи и на должность замдиректора и выше ни один русский не назначался без предварительного негласного экза­мена на антисемитизм.

И вот однажды мои контрдоводы в защиту русских вывели Земцова из себя и он в запальчивости воскликнул: «Неужели ты не понимаешь, что русские берут только числом, как саран­ча, они заполняют трупами окопы и овраги, поля сражения? Это животные. Они могут лишь стрелять из автомата, пить водку и материться!»

Я безмерно удивился: «Позволь, а кто же ты по националь­ности?» Я был у него на квартире, видел его мать, типичную простую русскую женщину из крестьян. А оказывается, отец Земцова, который бросил семью, был евреем, а работящую без­ропотную русскую мать сын не признавал, преклоняясь перед евреем отцом.

В общем, проверку на антисемитизм я не выдержал. И это поставило крест не только на моем назначении в другой фили­ал, но и на всей моей научной карьере.

Без всяких предупреждений вдруг расформировали мой головной в отрасли сектор механических невзрывных сейсми­ческих виброимпульсных источников. Якобы из-за отсутствия финансирования. Руководители геофизического главка, кото­рые покровительствовали моим работам, неожиданно один за другим «сыграли в ящик» при не до конца выясненных и дос­таточно загадочных обстоятельствах. Меня понизили в долж­ности и хитроумно лишили работы. Зарплату платили, но у меня не было даже рабочего места. Когда я просил работу, замди­ректора, еврей Матусевич, с уважительной улыбочкой говорил: «Вы же у нас крупный ученый, у вас много изобретений, вас знает отрасль как талантливого инженера, вы сами должны найти себе работу». Но когда я предлагал новую разработку, они ее неизменно отрицали.

Для начальства, подчинявшегося солидарности, я стал пер­соной «нон грата» и мне откровенно показывали на дверь. Но я не сдавался, продолжал изобретать и додумался до пионерс­кого, так называемого электропарового сейсмического источника, который имел столь неоспоримые преимущества перед жалкими плохо управляемыми заимствованными за рубежом пневмопушками, и обещал нашему НИИморгео такие преимущества на миро­вом рынке, что даже косо смотревшая на меня местная еврейс­кая институтская метрополия вновь стала подавать голос в мою пользу.

Но в это время генеральным директором нашего НПО и НИИ стал Янкиф Панкусович Маловицкий. Внешне доброжелательный и даже добродушный толстячок с зелеными глаза­ми, он был ярым сионистом и русофобом, поддерживаемым, как впоследствии выяснилось, самим сионистским рейхом. Он уже тогда, в конце 70-х годов, чихать хотел и на мой источник, и на своих соплеменников из числа местной солидарности, и даже на партийное начальство. Перед ним мировая сионистская закулиса поставила совершенно иные задачи. Он начал последовательную ликвидацию всех тем, разработок и лабораторий, возглавляемых русскими учеными, и, конечно, никакого вни­мания на мое изобретение не обратил и никаких средств на его реализацию не выделил. Я продолжал оставаться внутри НПО на положении неофициального безработного.

И тогда, стиснув зубы, я своими руками, без средств, на свою личную зарплату сделал сначала модельную установку источ­ника, а потом и макет, пригодный для испытаний на морском полигоне. С помощью своих многочисленных русских товари­щей и друзей провел успешные испытания самодельного электропарового источника, получил вполне приличные результа­ты, написал научный отчет о проделанной работе и настолько успешно защитил его на секции сейсморазведки НТО, что даже евреи нашего НИИ склонились в пользу новой разработки. Ну, думаю, теперь директор никуда не денется.

Но у послушного иудейскому рейху Маловицкого были совсем иные цели. Ему нужен был не технический прогресс, а технический развал страны. Он не удовлетворился мнением ученого актива НИИ и послал на отзыв мой отчет московско­му соплеменнику из числа зарубежных подражателей, специа­листов по пневмопушкам, которые уходили в небытие в случае промышленного освоения моего электропарового источника. И, конечно, московский «спец» дал отрицательный отзыв. И хотя этот отзыв не выдерживал никакой критики и вызвал в НИИ лишь общее недоумение, противиться могущественному шефу никто не посмел.

Неприкрытая, враждебная стране и государству, деятельность Маловицкого вызвала в НИИ оппозицию. Не только я, но и другие русские ученые института сопротивлялись сионис­тской агрессии. Один из таких ученых написал о деяниях Ма­ловицкого целую поэму, в которой в поэтическо-юмористической форме описал целенаправленно разрушительные управ-лен­ческие решения Маловицкого. На вид толстый, добродушный, вежливый, культурный человек — ни на кого голос не повы­сит, — он был безпощаден к русским ученым, создавал им невыносимые условия, откровенно издевался, наслаждаясь их безпомощностью и своей вседозволенностью. Сколько русских, да и нерусских, но честных и умных ученых скоропостижно скончалось от издевательств этого изувера — никто точно не знает. Этот сионистский гауляйтер и садист ничем по своей сущ­ности не отличался от немецко-фашистских гауляйтеров и са­дистов. Ибо сионизм и фашизм — это близнецы-братья. Разни­ца лишь в том, что немецкие гауляйтеры напрямую расстрели­вали славян или сжигали их женщин и детей в запертых сараях, а иудейский рейх прицельно истреблял цвет славянства изощ­ренными коварными методами, «цивилизованным» путем. Си­онистский рейх в горбачевские времена под видом перестрой­ки взял курс на окончательный и полный захват советского государства, в котором еще оставалось что-то русское. А для этого нужно было разгромить ведущие отрасли, которые дава­ли славу и средства этому «гойскому» государству. И Мало­вицкий блестяще справился с этой задачей, оставив после себя пустыню: в конечном итоге был ликвидирован не только наш Краснодарский, весьма котировавшийся в стране и за рубежом, геофизический НИИ, но отброшена далеко назад вся отрасль морской разведочной геофизики.

В конце 70-х годов, когда генеральным директором нашего НПО был назначен этот академический сионо-фашист, мало кто понимал его разрушительную сущность. Я попал под его удар одним из первых. И одним из первых разобрался в его вредоносной деятельности.

Соединив информацию, накопленную за годы служебного общения с еврейской солидарностью, с информацией, почерп­нутой из талантливой книжки Ю. Иванова «Осторожно: сио­низм», с практической информацией, приобретенной на сесси­ях Общественного института энергетической инверсии (ОИ ЭНИН), активистом которого я стал после статьи в «Литера­турной газете», с собственным печальным опытом общения с Маловицким, я составил себе примерно следующую схему про­исходящих событий.

В 1972 г. Израильский кнессет принял закон о двойном гражданстве, по которому все евреи СССР объявлялись граж­данами Израиля и должны были платить налог — шекель. Но поскольку очень многих евреев, прекрасно обжившихся в на­шей стране, вполне устраивало и единственное гражданство такой большой и сильной страны, как СССР (от добра — доб­ра не ищут), то появилась задача скомпрометировать и осла­бить эту страну, доказать и показать ее слабость и никчемность по сравнению с «образцовым государством мира» Израилем. Началась кампания русофобии, которая подкреплялась прак­тическими действиями таких «штирлицов», как Маловицкий. Они притворялись русскими (наш 100% иудей Маловицкий называл себя украинцем) и творили зло и разруху. А потом их же эмиссары говорили наивным членам солидарности: смот­рите, какие русские дураки, их государство разрушается, а Из­раиль превращается в мировое государство XXI века.

Так я понял, что кроме еврейской солидарности существу­ет иудейский управляющий центр страны — подпольный сионо-фашистский рейх, базирующийся по всем признакам в АН СССР. Он командует солидарностью, вырабатывает стратеги­ческий план развала СССР и уже взял в свои руки всю кадро­вую политику КПСС и вообще СССР. Сионизм уже в брежневские времена ползучими методами лукавства, лжи, обмана, методами информационного и физического терроризма, псих-оружием, созданием массовых психозов, рекламой разруши­тельных для нас культурных ценностей, культом математики и посредственных еврейских ученых в науке, массовым внедре­нием в русскую православную церковь ереси жидовствующих, методами присуждения ученых степеней и званий угодным си­онистам людям, подкупа высокого начальства благами запад­ной (иудейской) цивилизации, и вообще методом «маленьких дел» практически захватил государство, созданное гением рус­ского народа. Уже в конце 70-х годов на вершине власти, по моим понятиям, не осталось ни одного русского. Русские были изгнаны с вершин власти, а чаще всего просто убиты: причем убийства изощренных сионских террористов всегда выглядели как неожиданная преждевременная «естественная смерть при не до конца выясненных обстоятельствах». (Именно такой смер­тью погибли один за другим три моих доброжелателя, круп­ных ученых и изобретателей в геофизическом главке Мингео СССР: В. Федынский, М. Полшков, Н. Грачев, а на их места уселись такие же деятели, как Маловицкий. Причем иудейский рейх нисколько не церемонился и с евреями, если противились его воле и не желали видеть в русских своих врагов).

Поняв, что сионисты уже захватили советское государство, а на самом верху действует кровавое безпощадное иудейское гестапо, я не видел смысла писать жалобы. Кому их адресовать? Друзьям и покровителям Маловицкого, управлявшим, по моим понятиям, не только всякими там сусловыми, андроповыми, громыко, но и самим Брежневым?

Нужно было отвоевывать у врагов русское государство, которое было русским только внизу, а вверху стало густо иудей­ским. А другого оружия, кроме как правдивая информация о сионизме, просто не было.

Ю. Иванов вышел на тропу войны с иудеями-захватчика­ми, так же как Е. Евсеев, В. Бегун и некоторые другие, не побо­явшись репрессий. Их нужно поддерживать на местах, вносить сколько можно свою лепту в общее дело освобождения русско­го Отечества от коварных оккупантов.

Так и я вслед за этими пионерами-антисионистами (кото­рых одного за другим коварно и подло умертвило иудейское гестапо) вышел на тропу войны с безмерно умным, хитрым, безпощадным и безжалостным врагом, не брезговавшим ника­кими средствами, имевшим в руках реальную власть, бездон­ные капиталы и стремившимся к безграничному и полному гос­подству над миром.

Но прежде чем описывать мои первые действия на тропе войны, нужно рассказать более подробно об ОИ ЭНИН — том русском научном братстве, которое в противовес солидарно­сти сложилось в Советской России и незримо поддерживало меня и вообще все русское в науке.



Общественный институт ЭНИН

Даниил Андреев в «Розе мира» выделяет две России: зем­ную и небесную. Так вот, если в земной России ОИ ЭНИН был почти никому неизвестен, то в небесной он играл, очевидно, роль русского научного штаба страны.

Эта организация состояла в основном из тех подлинных ученых, которые были оттеснены на задворки науки эмиссара­ми еврейской солидарности, занимавшими административные кресла благодаря своей круговой поруке и невидимой помощи мирового жидовина. Об ОИ ЭНИН можно судить по руково­дителю этой организации.

Павел Кондратович Ощепков, 1908 г. рождения, был быв­шим безпризорником, потерявшим своих родителей в граждан­скую войну. Воспитывался в детдоме типа Макаренковской коммуны. Первые годы советской власти евреев в науке почти не было, и она была в основном русской, а значит, и справедливой. Ощепков с отличием окончил технический вуз; а еще студентом изобрел оригинальный новаторский радиолокатор, поэтому по направлению попал в один из секретных военных НИИ, где работал чуть ли не под руководством самого Туха­чевского. Но главком затем попал под репрессии, а вместе с ним попал в лагеря и Ощепков, где провел 10 лет — все годы Отечественной войны. В 1947 г. его реабилитировали, без за­щиты присвоили степень доктора наук и поставили заведую­щим крупной независимой лаборатории с правами почти ди­ректора института. Наблюдая разгром русской научной шко­лы в АН СССР, начавшийся, как мы уже говорили выше, на рубеже 50—60-х годов, Ощепков решил создать некое приста­нище для изобретателей и ученых, которых вытесняла и дави­ла набиравшая силу солидарность. Правда, в те годы он, как и все мы, этот процесс вытеснения из государственного научно­го аппарата подлинно творческих ученых связывал не с побе­дами еврейского братства, а с издержками прогрессирующей бюрократии и партноменклатуры. Но так или иначе он пору­чил одному из своих сотрудников искать по стране самород­ков и изобретателей из народа. В информационном простран­стве страны столкнулось два противоположных процесса: АН СССР организовала черномагическую инквизицию для препровождения самородков в психушки, а Ощепков стал создавать под них специальный институт.

Официально этот институт создавался под задачу разработ­ки новых энергетических источников, поэтому и получил та­кое название — «энергетической инверсии».

И вот в 1967 г. Ощепков собрал выявленных отвергаемых наукой изобретателей на первый учредительный съезд. И ока­залось, что 50% участников этого съезда — это такие же, как сам Ощепков, бывшие политические узники ГУЛАГа; или же неугомонные: воинствующие праведники, искатели истины и социальной справедливости.

Иудейский рейх понял опасность ОИ ЭНИН и всполошил­ся. К Ощепкову применили оккультные магические приемы, с ним случилось нечто среднее между инсультом и инфарктом и он попал в больницу. Закаленный невзгодами бывший лагер­ник выдержал этот удар и остался жив. Но его уволили из ака­демического НИИ и досрочно отправили на пенсию. Однако дело было сделано. Общественный институт — очевидно, пер­вая в послевоенные годы независимая неформальная научная организация — был создан. В темном научном царстве иудейс­кого Кащея забрезжил луч света. Русская наука сопротивля­лась!

Несмотря на дикое шельмование института со стороны прежде всего АН СССР, приклеенный к нему ярлык «сборища изобретателей вечных двигателей», ОИ ЭНИН стал регулярно один раз в два года проводить сессии. Об этом институте я уз­нал из откликов на мою статью в «Литературной газете», тоже стал его членом и в 1975 г. принял участие в работе третьей сессии этого института в Москве. Сделал там крамольный по отношению к теории относительности доклад об устройстве Вселенной и подобии микро- и макромиров. Это была моя лю­бимая идея, родившаяся еще в юношеские годы. Она имела определенный успех (а впоследствии одна из родившихся в годы «перестройки» независимых академий присвоила мне за нее звание академика). А с учетом статьи в «Литгазете» я стал в ОИ заметной фигурой и приобрел многих друзей, единомыш­ленников, соратников.

Сессия ОИ ЭНИН была для меня отдушиной в затхлой ат­мосфере омертвелой науки. Я уже более десяти лет работал в НИИ, участвовал во многих семинарах, конфе­ренциях, ученых советах. В официальной науке, из которой к началу 70-х годов уже было изгнано все русское, царил корыс­тный дух самоутверждения и самости. Каждый стремился грес­ти под себя, утвердить только свою тему, подставить ножку соседу, оплевать ближнего, вырвать за счет него побольше средств для себя.

Здесь же было все иначе. Каждый выступающий руковод­ствовался в первую очередь интересами общества и государ­ства, или даже человечества.

Парадоксально, но эти, в большинстве совершенно невли­ятельные, никому не известные, загнанные в угол еврейской солидарностью, отторгнутые и гонимые обществом новаторы и изобретатели смотрели далеко вперед, отчетливо рисовали бездонную пропасть, в которую катилась страна, да и все чело­вечество, высасывающее соки из матушки Земли, пытались предотвратить катастрофу. Они предлагали потрясающие по эффективности и простоте решения, докладывали о десятках сделанных ими открытий. Это были подлинные академики Зем­ли русской, мозговой интеллектуальный центр страны. Они защищали свой народ и все человечество. Но они не умели за­щитить себя. Это были русские «спасатели человечества» и на­рода, «двигатели прогресса», часть научных сил России, кото­рая была намертво привязана к Соборной Душе своего народа и по воле Провидения стремилась к осветлению науки, нейтра­лизации разгула в ней черных сил, к гармонизации человечес­кого общества и организованного Космоса. На эти бы силы опереться ЦК КПСС, защитить их от руководителей АН СССР, дать им средства и какую-то власть — и наша страна быстро бы решила свои проблемы, прочно укрепив себя мировым ли­дером. Но советское государство уже контролировалось со­всем иными силами и все это уже ЦК КПСС было не нужно.

С этого первого в моей жизни форума русской науки я вы­нес глубокое убеждение о невероятной талантливости нашего народа и о необходимости в первую очередь заниматься не про­биванием собственных идей, а всячески помогать этим людям. Это и стало главной программой моей деятельности на все пос­ледующие годы.

Через ОИ я познакомился с замечательным ленинградским ученым профессором Т. А. Лебедевым, авиаконструктором ака­демиком О. К. Антоновым, физиком и философом Ю. К. Дидыком, эфиродинамиком антиэйнштейновцем В. А. Ацюковским, системоаналитиком, физиком, историком и писателем С. М. Айвазяном, общественным деятелем, философом и физи­ком Г. У. Лихошерстных, физиком-философом и поэтом В. И. Гусаровым и еще с целым рядом неутомимых искателей истины и правдолюбцев, видевших угрозу распада СССР еще в 70-х го­дах и стремившихся создать условия для гармоничного разви­тия страны, без разрушения природы и общества. Но в услови­ях командно-административной системы, которую взял под свой жесткий контроль иудейский рейх, усаживавший в науч­ные кресла пусть бездарных, но «своих» людей, талант этих подлинных ученых Земли русской остался невостребованным. Более того, их титанические усилия улучшить общество и спа­сти науку от стяжателей нередко воспринимались дезориенти­рованной общественностью как «клевета на передовую советс­кую систему» и «злопыхательство завистливых неудачников», а они сами попадали под репрессии, шельмовались, переправ­лялись в психушки.

Не избежал этого и я. И тот факт, что мой сектор, несмотря на успешные испытания созданных нами вибросейсмических комплексов и самые лестные отзывы ведущих организаций и самого начальника главка, расформировали в начале 1976 г., т. е. через 6—7 месяцев после эниновской сессии, вряд ли случаен.

Русский народ в лице самой массовой партии, очарован­ный внешне культурными, ласковыми и приветливыми академиками АН СССР, пошел за ними, отдавая им на съедение своих русских людей, защитников и спасителей, под­линно русских академиков и ученых. В условиях жесткой партийной диктатуры и идеологической монополии КПСС воевать с иудейским Кащеем, полностью захватившим все руко­водство наукой в стране и сросшимся с той властью, которую народ называл «советской» и считал своей, было равноценно самоубийству. Но я все же набрался смелости выйти сознатель­но на тропу войны с хищным иудейством, ибо был уже не оди­нок. За моей спиной стояло русское научное братство ОИ ЭНИН. Более того, на сессии я познакомился с членами ОИ из Краснодара, образовалось Краснодарское отделение обще­ственного института. Меня выбрали его руководителем. А по­том это отделение мы легализировали как секцию экологичес­кой энергетики Краснодарского Дома ученых. Все это прида­вало силы.



План действий

Для нас было ясно, что власть вражеского рейха держится на дезинформации и обмане. Нужно было бы разоблачать этот обман, нести людям правду. Прежде всего о том, что советская наука к концу 70-х гг. стала «одноногой калекой».

С первого дня становления этой науки в ней господствова­ла русская научная школа Петра Петровича Лазарева, друга и соратника знаменитого ученого и экспериментатора П. Н. Лебедева (кстати говоря, тоже скончавшегося в расцвете сил ско­ропостижно и при не до конца выясненных обстоятельствах). Именно школа Лазарева заложила основы замечательных на­учно-технических достижений в первые десятилетия советской власти.

Несколько позднее стал создавать свою научную школу Аб­рам Федорович Иоффе, поклонник западной математизирован­ной науки и друг Эйнштейна. Школы стояли на очень разных философских и идеологических позициях. Лазаревцы делали ставку на русских самородков, выходцев нз народа, советских Ломоносовых, людей творческих и смелых экспериментаторов. В научной школе Иоффе ценилось многознание, владение инос­транными языками, близость к европейской современной шко­ле (т. е. уже зависимой от иудейства). Школы остро дискутиро­вали друг с другом, но это не только не мешало науке продви­гаться вперед, но ускоряло это движение. Наука как бы стояла на двух ногах, ибо обе школы дополняли друг друга.

И вот иудейский рейх и его гестапо убрали русскую часть науки и получился урод. Великая страна осталась без своего нормального, работоспособного мозгового центра, стала дег­радировать, а сотни и тысячи самородков, ранее опекавшихся отеческой русской школой, остались безпризорными.

Мы не ставили задачей изгнать евреев из науки. Мы гово­рили о взаимной дополняемости отечественной, русской науч­ной школы и интернациональной эйнштейновской. Мы пред­лагали «консенсус», который существовал до 60-х годов и мог бы при разумном руководстве советской наукой быть восста­новлен вновь.

Наукой в СССР руководил ЦК КПСС. Мы уже туда обра­щались с вопросом о перекосе в науке и необходимости восста­новления статуса русской научной школы. Нас отфутболили в Комитет по науке и технике. А там сказали, что это нужно на­учно доказать и обосновать.

Легко сказать, а как сделать? Ведь вся статистика в руках АН СССР, а для нее мы злейшие враги.

Нужно было создать рабочую группу из активистов ОИ ЭНИН, энтузиастов самобытной русской науки, которую у нас стали называть второй наукой. Нужно было создать заочный постоянно действующий семинар и по круговой переписке об­судить назревшую реформу науки. Мы надеялись убедить чи­новников Комитета по науке и технике и инструкторов ЦК КПСС в необходимости учреждения независимой второй рус­ской ломоносовской Академии наук.

И такую группу вскоре мы создали. Под копирку писали письма и работы и рассылали их почти по десяти адресам. Воспользовались трудами так называемого Журнала науч­но-физического кружка (ЖНФК), созданного в Ленинграде вскоре после еврейского переворота в науке такими же пос­ледователями русской научной школы, какими были мы. В ходе этой переписки я написал целый труд о борьбе научных школ в СССР — «Материализм и академизм» — и о том, как передовая советская наука стала одноногой калекой и быстро превращается в придаток зарубежной науки, обслуживавшей транснациональные корпорации.

Я пустил свою работу по кругу, надеясь доработать ее коллективно и передать руководителям страны или издать массо­вым тиражом.

Одновременно я написал повесть «Подвижники» о жиз­ни и деятельности членов ОИ ЭНИН и преследовании их академической иудейской мафией. Эту повесть я не решился по­сылать в официальные журналы и издательства и тоже пус­тил по кругу.

И то и другое произведение пошло по рукам. Стало тиражироваться самиздатским методом. А моя работа «Борьба рус­ских школ в России», в подготовке которой участвовал весь наш семинар, и там не был указан автор, через какое-то время широко распространилась среди всех членов ОИ и один из них, не знавший о нашем семинаре, даже прислал ее мне с отличным отзывом и советами познакомиться.

Мы избегали резких формулировок, почти не затрагивали еврейскую тему, не выходили из круга идей коммунистической парадигмы. И тем не менее к блестящему стилисту, остроумно­му ясномыслящему С. Айвазяну после нескольких обличитель­ных писем в ЦК КПСС прислали на дом психиатра для поста­новки на учет в психдиспансер. И только его удивительное самообладание и прирожденный ум заставили психиатра отсту­пить и не выполнить «партийное поручение». Но академичес­кая мафия не угомонилась и посылала к нему других психиат­ров еще три раза!

И вообще, техника «чистых» убийств в СССР, доживавшем свои последние годы, была доведена до совершенства. Неугод­ные погибали в нужный момент с внешней стороны от есте­ственных инфарктов, инсультов или случайных автомобильных катастроф, но нам было ясно, что это не случайно. А как и кто организовывал эти убийства, мы не понимали.

Вскоре и я попал под удары иудейских палачей и узнал, как они это делают. Но незадолго перед этим я пошел на еще один отчаянный шаг: за несколько месяцев напряженного труда без отрыва от работы в НИИ я написал большую повесть о своей лагерной жизни «Нестеров — сын Ивана».

В ней как раз изображалось то, о чем старательно умалчи­вала не только официальная журналистика, но и диссиденты типа А. Солженицына. Его повесть «Один день Ивана Денисо­вича», раздутая до небес местными и зарубежными сиониста­ми, возмутила меня, бывшего лагерника-политзэка, до глуби­ны души. Это была тонкая, профессиональная, точно рассчи­танная ложь иудея, желавшего казаться русским. В ней русский Иван Денисович изображался скотиной, забитым быдлом, по­терявшим человеческий облик. Это была любимая идея Земцова и всей нашей институтской еврейской солидарности: вот, дескать, среди каких скотов им приходится жить. (Кстати го­воря, лавры Солженицына — «великого русского писателя» — не давали покоя другим иудеям в России. И один из них — Войнович — написал такой же, даже еще более гнусный пасквиль на русский народ — повесть о солдате Чонкине).

А потом Солженицын разродился целой серией книг о «жут­ких сталинских лагерях», где наряду с правдой соседствовала кривда, нацеленная против России, русского народа, русской идеологии, и защищала ценности иудейской западной фарисей­ской культуры. Книги Солженицына играли роль разрушительной информации, разрывавшей духовное тело русско-право­славного народа России. И никто с этим не боролся. Наобо­рот, заумные статьи чисто партийных литераторов, бичевав­ших Солженицына как антисоветчика и антикоммуниста, толь­ко подливали масла в огонь его популярности и всемирного авторитета, маскировали русофобскую суть.

Все это и побудило меня написать правдивое произведение о сталинских лагерях, описав там свой личный опыт. Русские. если это были действительно русские, а не полуиудеи типа Со­лженицына, нигде не теряли человеческого достоинства и в любых условиях служили своему народу, Богу, истине, были духовным авангардом России, работавшим на сплачивание, а не на разъединение народа.

Весной 1980 г. я закончил свою повесть. Честно говоря, посылать было страшновато. «Один раз отсидел почти за то же самое — и вот опять напрашиваюсь», — лезли в голову пу­гающие мысли. Но и терпеть это торжествующее свинство, жить в мире, опутанном наглой ложью, было невыносимо. И после некоторых колебаний я открыто направил ее в издательство «Советский писатель» с отчаянным сопроводительным пись­мом. В нем я писал о позорище для великой страны, в которой вся литература стала самовосхвалительной; о позорище для русского народа, терпящего такое засилье евреев в искусстве и культуре. О том, что каждый еврей-начальник сидит в кресле раздавленного русского, и т. п.

И через пару месяцев я получил официальный ответ из из­дательства с рецензией писателя И. М. Шевцова. Спасибо Ива­ну Михайловичу: он спас меня от лагеря или психушки. В ре­цензии он дипломатично написал, что в моей повести есть, ко­нечно, антисоветские и антикоммунистические выпады. Но они объясняются не моим агрессивным антисоветизмом, а недостат­ками моего художественного мастерства.

И то ладно. Я не стал полемизировать с издательством и задумал еще один антисионистский шаг.



Лекция о сионизме

То, что происходило в СССР в последние полтора-два десятилетия, объяснить с позиций чисто классовой борьбы было невозможно. Русское государство было завоевано не капиталистами-империалистами, а еврейской ордой. Это была скорее этническая, расовая война, о которой мы, выпускники советс­кой материалистической школы, почти ничего не знали. Я ре­шил восполнить этот пробел своих знаний.

Еврейский вопрос я изучал профессионально. В библиоте­ках города собрал всю имевшуюся литературу. Кое-какую при­слали друзья по ОИ ЭНИН. Составил картотеку, законспекти­ровал основные труды, систематизировал, соединил с моими практическими знаниями еврейской солидарности, и вырисо­валась, как мне тогда казалось, довольно стройная и ясная кар­тина.

«Евреи еще в древние времена в условиях деспотических режимов изобрели смешанную торгово-иудейскую нацио­нальную общину, которая обеспечивала им выживание в лю­бых условиях. В центре этой общины — крупный торговец, ростовщик, банкир, рядом с ним —духовный пастырь, раввин. Вокруг них — верующие иудеи, сплоченные еще и как нацио­нальность единством крови (тогда я еще не знал, что чистота крови издревле охранялась у них специальным институтом жен­щин-иудеек, очевидно, не менее могущественным, чем равви­нат, ибо еврейская община — это матриархат). Получилось очень прочное и устойчивое образование. Раввин сплачивает евреев духовно, банкир помогает им материально, а рядовые иудеи снабжают их необходимой информацией, как щит, пре­дохраняют ростовщика от прямого грабежа».

«В условиях господства средневекового патриархального общинного быта и массового распространения христианских антииудейских общин еврейская община была малоопасной, а при разрастании численности этих общин они периодически изгонялись из европейских стран за паразитизм, ненависть к христианам и человеческие жертвоприношения. Но с началом индустриализации общинный патриархальный быт и христи­анство стали деградировать, и еврейская сверхпрочная общи­на получила большое преимущество. Спаянный торгово-иудейский клан, внедряясь в распадающееся общество, добавлял к бедам местного народа новые. Тем более что «Талмуд» не при­знает за христианином права называться человеком и учит рас­правляться с ним любыми методами, вплоть до физического уничтожения».

«В нашей стране после 1917 г. классическая еврейская об­щина была разрушена. Но сохранилась традиционная еврейс­кая солидарность, которая относилась к русским достаточно лояльно. В основе «дружбы народов» СССР лежит, в первую очередь, негласный русско-еврейский союз. Русские евреи дер­жались до поры до времени достаточно изолированно от ми­рового иудейства. Но после 2-й мировой войны международ­ный кагал стал все настойчивей проникать в СССР, увлекая обрусевших евреев идеями сионизма. Чтобы оторвать русских евреев от русского народа и вынудить платить подати в казну Израильского государства, потребовалась русофобия. К несча­стью для страны, многие русские евреи клюнули на ядовитую приманку мирового кагала, русско-еврейский союз распадает­ся, грозя распадом всей страны».

Лекцию примерно такого содержания я и подготовил по линии общества «Знание», закончив ее словами с призывом к евреям не поддаваться русофобии, понимать, что это вражес­кая духовная диверсия; не порывать благих связей с русским народом.

Лекция была вполне лояльной и легитимной. Я, конечно. знал намного больше. И о еврейской солидарности в стране, которой руководили иудеи, и о магической инквизиции иудей­ства АН СССР, и о податливости артистичного в своей основе еврейского народа массовым психозам, сознательно вызывае­мым черными поводырями иудейства; и даже о том, что русофобия была лишь одним из таких искусственно созданных пси­хозов. И что в целом еврейская община СССР, маниакально одержимая русофобией, оказывает психическое воздействие на все народы России, возбуждая у них самоубийственную нена­висть к традиционно оберегавшему их от бед большому рус­скому народу и провоцируя распад СССР.

Но в этой первой для Краснодара антисионистской лекции нельзя было отступить от правового пространства ни на йогу. И без того моя лекция была для солидарности и еврейской ди­рекции НИИ бунтарской и непозволительной, нацеленной про­тив всего того, что мне пытался внушить Земцов, что пыталась навязать сионизированная часть советской культуры.

Не знал я тогда главного: иудаизм был не религией, а инст­рукцией колдунов, черных магов и гипнотизеров о подчине­нии людей своей злой воле, и что на тропу войны с чародеями нельзя выходить без прочной веры в Отца Небесного и благо­словения с его стороны. И это незнание едва не стоило мне жизни.


Первое знакомство с пси-оружием

Сначала я прочитал свою лекцию, отрецензированную в обществе «Знание», в наших мастерских, поисковых партиях и на испытательном полигоне. Там все прошло нормально и ус­пешно. Рядовой русский человек интуитивно чувствовал прав­ду в моих словах и выражал это аплодисментами.

А потом состоялась контрольная зачетная лекция в самом нашем институте, так сказать, в самом логове.

За несколько дней в вестибюле было вывешено крупное объявление. Но когда я вошел в зал, он оказался пустым. Там сидело всего человек 12—15, главным образом из числа моих русских товарищей. И это при общей численности сотрудни­ков института около 500 чел. А из еврейской солидарности при­сутствовал лишь один Земцов (он, как я считаю, знал о готовя­щемся на меня психическом нападении и пришел посмотреть на редкое зрелище «кары за ослушание еврейского бога»).

Но мизерность аудитории меня не смутила. Я понимал, что моя лекция была вызовом по отношению к Маловицкому и все­му еврейскому руководству НИИ. Никто не хотел попадать под их удар. Я был готов к такому обороту дела, взошел на трибу­ну и начал говорить бодро и уверенно. Тем более что у меня под рукой был полный текст лекции.

Свободно и легко говорил минут десять. Потом, это очень трудно описать, в моем мозгу произошло как бы вскипание раствора. Такое впечатление, что мозг был прошит очередью мельчайших разрывных пуль, создавших серию микропузырь­ков, которые тут же охлопывались.

Я запнулся и замолчал на полуслове в недоумении. А по­том меня обуял страх. Подчиняясь неведомой силе, я сошел с трибуны и, провожаемый недоуменными взглядами моих то­варищей и присутствовавшего лектора-экзаменатора общества «Знание», направился к выходной двери.

Но меня остановил неведомый внутренний голос: «Это про­вокация. Не поддавайся ей! Возвращайся на трибуну!» Я нашел в себе силы остановиться, а затем, ломая какое-то непонятное мне сопротивление, вернулся на трибуну и продолжил лекцию.

Меня стала одолевать нервная дрожь, сердце билось как бешеное, какая-то непонятная сила стремилась как бы закрыть мне рот. Вряд ли средний ученый моих лет с обычным, ненат­ренированным сердцем и с обычной, не прошедшей через по­трясение ГУЛАГа психикой, выдержал бы такую нагрузку. Но я занимался спортом, всю юность провел на тяжелой физичес­кой работе в лагерях, побывал во многих передрягах и выдер­жал. Я говорил (вернее, читал по конспекту) лекцию еще минут тридцать. И даже нашел положение, при котором сила воздей­ствия на меня была наименьшей. Нужно было слегка откло­ниться в сторону от основного положения на трибуне, к которому мешающая сила как бы уже пристрелялась. И несколько минут мне почти никто не мешал. Но потом вскипание повто­рялось, я уклонялся в другую сторону. И вот так, как бы переминаясь временами с ноги на ногу, я, покрытый испариной, дочитал лекцию до конца.

Это было секретное пси-оружие убийства, с помощью ко­торого иудейский клан расчищал себе дорогу к власти, убирая неугодных начальников и русских академиков. Я понял, как умирали вдруг мои полные сил товарищи по ОИ ЭНИН, после того, как поднимали вопрос о еврейском засилье в советской науке. Я понял, почему боялись евреев некоторые русские ака­демики в АН СССР, не желая даже затрагивать вопрос, каким образом русская академия превратилась в национально-еврей­скую. Это было их секретное пси-оружие оккультного колдов­ского происхождения, которое, очевидно, отшлифовывалось веками и передавалось избранным. Таким избранным иудеем в нашем НИИ был, как я определил по ряду признаков, иудей Пустыльников. Причем этого оружия боялись не только рус­ские ученые-академики, но и сами рядовые евреи.

(Впоследствии я пришел к выводу, что этим оружием было заурядное, известное по многим источникам колдовство, шаманство и черная магия, которые очень сильно действуют на атеистов, некрещеных, материалистов-ученых, но которые без­сильны против истинной веры и подготовленного к попыткам бесовского наваждения русско-православного человека. Я даже написал и опубликовал потом в газете «Колокол» статью «Тай­ное оружие жрецов иудаизма», за которую, кстати говоря, еще раз подвергся мощнейшему нападению, но, слава Богу, я уже был к нему подготовлен. В общем, высмеивая невежество лю­дей, веривших в колдовство и черную магию, иудейские запра­вилы советской науки сами успешно пользовались этими бе­совскими методами).

Но тогда, в 1980 г. обо всем этом было немыслимо даже заикнуться. А когда я попытался объяснить моему товарищу, присутствовавшему на лекции, что со мной произошло, он ис­пуганно посмотрел на меня. «Твоя психика не выдержала».

Да что говорить о приятелях, если даже моя жена, мой на­дежный и умный друг, отрицала возможность направленного вмешательства в психику со стороны и тоже проявила безпо­койство о моем здоровье.

Пришлось срочно менять версию своего поведения на лек­ции. Я стал говорить, что мне стало плохо с сердцем, и я решил прервать лекцию и уйти, но потом передумал и, несмотря на боль, дочитал до конца.

Однако иудейская команда так легко не оставляет свои жер­твы, очевидно, понимая, что «раненый зверь вдвойне опасен».


3. Охотник и жертва

Вариант, когда жертва выдерживала первый магический удар, у иудейских охотников за русскими скальпами был, очевидно, предусмотрен. И начался второй виток покуше­ний.

На следующий день я не вышел на работу, предупредив начальство, что заболел. Нужно было разобраться с тем, что произошло, и наметить план действий. Тем более что я посто­янно чувствовал контакт с какой-то посторонней, неведомой мне силой. Это вызывало страх, который усиливался как бы сам по себе и переходил в нервную дрожь. Естественно, что я контролировал свое состояние и держал себя в руках, так что окружающие ничего не замечали. Но было неприятно, и это продолжалось дня два-три.

А потом внутренний голос подсказал мне: «А ты не бойся мага, ничего он тебе не сделает». Я преодолел свой страх, и мне сразу стало легче. А затем я вообще приспособился: когда чув­ствовал, что какая-то мерзкая гусеница пытается залезть мне в душу, я как бы отбрасывал ее руками, показывая при этом мо­ему охотнику мысленный кукиш. И чувствовал, что «охотни­ку-магу» это совсем не нравилось, а мне, наоборот, давало об­легчение.

После нескольких таких сеансов я понял, что у меня про­изошел телепатический контакт с медиумом, которому каждое мое сопротивление было тоже неприятно и даже, как мне каза­лось, приносило боль. Мне стал понятен механизм псинападения. Сенсорно сильный и ненавидящий меня человек устанав­ливает со мной телепатический контакт, почувствовав мой страх, он его усиливает и усиленным возвращает мне. Я его воспринимаю и еще более усиливаю — и так возникает цепная реакция нагнетания страха, которая чаще всего кончается ги­белью жертвы.

И вот через несколько дней, когда «охотник» понял, что я все еще жив и сопротивляюсь, последовал еще один сокруши­тельный, точно рассчитанный удар. Ко мне домой вдруг пожа­ловал сотрудник КГБ. Молодой вежливый лейтенант. Показал удостоверение. Объяснил, что ничего серьезного за мной нет, но меня приглашают на собеседование по одному важному воп­росу.

Но это, разумеется, была обычная служебная ложь. Нео­жиданные визиты сотрудников грозного учреждения, чьи «под­виги» в сталинские времена уже были широко расписаны и из­вестны многим, для немолодых, легко ранимых людей могли закончиться инфарктом или инсультом. А я к тому же — быв­ший гулаговец и все их «подвиги» знал воочию.

Так что я не питал иллюзий и понимал, что так просто туда не вызывают. Ворота в КГБ широкие, а выход узкий.

Это был мой второй привод после отсидки. Первый раз меня туда выдернули в 1960 г. после окончания пединститута за пись­мо брату в Ленинград, в котором я расфилософствовался о моральном перерождении верхов.

И вот меня приглашают в госбезопасность второй раз.

Я пришел в грозное учреждение (на углу улиц Мира и Красноармейской в Краснодаре) сам, с тяжелым сердцем, но без стра­ха и волнений.

Их было трое: капитан, майор и полковник. Я один. Они вели перекрестный допрос: «Вам известен Уголовный кодекс?», «Вы знаете о содержании такой-то статьи?», «Вы отдаете отчет в том, что нарушили закон и занимаетесь антисоветской агита­цией?»

Вот в чем дело! Они воспринимают все мои, неведомо как попавшие в КГБ произведения, как антисоветскую агитацию и желают подвести меня под соответствующую статью Уголов­ного кодекса. К этому я был готов. Я совершенно успокоился и стал уверенно и даже с улыбкой парировать все их доводы. Они мои произведения пробежали по верхам, а я их знал доскональ­но. В научной дискуссии по моим работам спорить со мной было сложно.

Особенно старался полковник:

— Вы оскорбляете наших прославленных академиков! Наши академики и советская власть — единое целое! Наша наука — мозговой центр партии! А партия — мозговой центр СССР! Вы подрываете этот центр! А это по Уголовному кодек­су карается лишением свободы.

— Вы все ставите с ног на голову, — спокойно возражал я. — В моих работах нет бранных слов и оскорблений. Есть аргументированные доказательства, что к научной власти в СССР пришла лишь одна научная школа Иоффе, подавив и репресси­ровав ученых всех других школ. Причем, как это видно по се­годняшней нашей встрече, не без вашей помощи. Интересы со­ветской власти — власти народа и интересы клана Иоффе не только не совпадают, а диаметрально противоположны. Пока в стране еврейская научная школа не была монопольной, со­ветская наука действительно была мировым лидером, но когда возникла монополия клана, успехи советской науки кончились и начался регресс. Я — участник Отечественной войны, защи­щал свою страну и свой народ от фашистских хищников и сейчас защищаю интересы народного государства от круговой поруки научного клана. А вы чьи интересы защищаете?..

Майор и капитан смотрели на меня сочувственными глаза­ми. А полковник еще долго спорил. Очевидно, он получил очень крутые наставления подвести меня под статью или переправить в психушку. А так просто, бездоказательно и произвольно, да еще без одобрения присутствовавших майора и капитана, это сделать он не мог.

— О каком клане вы говорите? Иоффе и его школа — это признанные всем миром ученые. Это представители истинной науки, которая борется с лженаукой! — пытался обвинять меня полковник.

Но со мной такие пируэты не проходили: я тотчас же при­вел по памяти несколько работ крупных зарубежных признан­ных ученых-материалистов, которые относились к эйнштейнов­ской школе крайне критично, называя ее идеалистической, и совместно с десятками других, тоже признанных ученых, со­ставили ей оппозицию. Так что клан Иоффе — Ландау боролся не с лженаукой, а с подлинной наукой, и не за истину и благо народа, а за свой карман и интересы клана.

Беседа была долгой, многочасовой. Полковник злился, что остался в одиночестве, и все более «бычал», допуская в мои адрес грубые выражения и бездоказательные обвинения. Это шокировало его товарищей, которые все больше проникались ко мне сочувствием. Особенно неудобно было капитану. Мы с ним потом остались вдвоем, и он извиняющимся тоном объяс­нил, что мой антиакадемический самиздат давно им известен, но они не видели в нем особого криминала. Но вчера был зво­нок из Москвы. Из канцелярии чуть ли не самого Андропова. Центр строго спрашивал: почему меня до сих пор не привлек­ли? И начальник краевого Управления КГБ приказал немед­ленно вызвать меня и разобраться.

Беседу со мной полковник, конечно же, записал на плен­ку и в качестве оправдательного документа — как он рьяно старался выполнить указание — послал в Москву. Уже пос­ле 1991 г., когда объявили о рассекречивании архивов КГБ, я пытался получить документы по моему допросу в июле 1980 г. Но никто ничего найти не мог. А жаль. Думаю, что видеоза­пись моего допроса смотрелась бы с неменьшим интересом, чем захватывающий детектив.

Я сопоставлял факты: меня подвергли удару пси-оружием, но я остался жив. После пси-нападения человек испытывает постоянный страх, нередко начинает жаловаться на «черных магов», которые его преследуют, очень похож на невменяемого. А при неожиданных вызовах в КГБ окончательно теряется и прямиком попадает в психушку. Такой же сценарий иудейс­кий рейх, тайно управлявший и верхами КГБ, коварно разыг­рал и со мной. Но номер не прошел. Мой ангел-хранитель — а я крещен в младенчестве — был очень могущественным и убе­рег меня и на этот раз. Меня отпустили, попросив лишь прине­сти все имевшиеся у меня рукописи самиздата.

Очевидно, для иудейского рейха в Москве такой исход был неожиданностью. Большое начальство дало крепкий разгон нашим краснодарским кэгэбистам за попустительство. Я сужу об этом по двум фактам, которые мне известны.

Во-первых, через некоторое время сотрудники Краснодар­ского КГБ стали проводить лекции в вузах с учеными и препо­давателями о бдительности (в частности, с преподавателями факультета сельхозинститута для иностранцев). А для них при­водился мой пример и говорилось о недопустимости критики академиков и советской власти.

Во-вторых, под удар КГБ попала наша секция в Доме уче­ных. В ней проявлял активность Евгений Нелепин, сегодня до­статочно известный по своим трудам ученый. Он написал фун­даментальный труд по физике и, пытаясь его опубликовать, решил обратиться к академику Сахарову за помощью и содей­ствием. Я его отговаривал, так как воспринимал пропаганду академика Сахарова как коварный ход иудейского рейха для выявления появляющихся русских талантов и их уничтожения. Но Евгений все же меня не послушал и попытался наладить с академиком-диссидентом контакты. И попал на долгие четыре года в психушку, откуда вырвался с совершенно подорванным здоровьем и скоро умер.

Но все это было уже без меня. Ибо в том же трагичном для меня июле 1980 г. я уволился с работы и уехал далеко за преде­лы Российской Федерации.



Охота продолжается

Мой отъезд из Краснодара в Казахстан, в грязный пыль­ный Гурьев, был для многих неожиданностью. В том числе и для КГБ. Вместе с женой мы обдумали сложившуюся ситуацию и пришли к неутешительному выводу: мне не только нельзя оставаться в институте, но и вообще в Краснодаре. Я попал под двойной, а может быть, и тройной колпак: КГБ, академи­ческой психкоманды и еврейского братства. А Казахстан — другая республика. Надвигались перемены. Нужно было отси­деться, переждать.

К тому же психика моя была действительно травмирована. Я хоть и научился как-то защищаться, но часто чувствовал при­сутствие рядом чужой враждебной силы и должен был напря­гать волю, чтобы подавить страх. И при этом нельзя было ни­кому рассказать о своем состоянии, обнаружить его, пожало­ваться и получить советы, потому что даже моя жена не верила моим объяснениям и мои сетования лишь усугубили бы ее по­дозрения в отношении моей вменяемости.

В Гурьеве располагался Казахский республиканский геологоразведочный НИИ. Они там прочитали в геофизических сбор­никах и журналах о моих эффективных импульсных вибрато­рах — ГУК-1 и ГУК-2 — генераторах упругих колебаний — и решили реализовать свой собственный ГУК-3.

С помощью Харьковского политехнического института соорудили установку. Уже почти год испытывали ее на поли­гоне, но ничего, кроме помех, зарегистрировать не могли. Ди­ректор Гурьевского НИИ еще до моей лекции приглашал пере­ехать к ним, взяться за доработку источника. Обещал через два месяца дать квартиру.

Я созвонился с гурьевским директором, собрал чемодан, уволился без препятствий и даже, на радость моему краснодар­скому еврейскому начальству, по собственному желанию, и уехал.

По дороге завернул в г. Саратов к своему приятелю по кру­говой переписке, эниновцу Гусарову Валерию Ивановичу, ав­тору новой теории гравитации, изложенной в известной среди представителей второй (русской) науки книге «Взаимопревращаемость полей и вещества». По моему глубокому убеждению, его работа и сегодня актуальна, как 20 лет назад. Теория гра­витации — фундамент физики — теоретическая база всего на­учно-технического прогресса. Я знал, что он преподавал физи­ку в школе и университете, обращался в АН СССР со своей теорией гравитации, за что подвергся гонениям. Те открытия, которые сделал Гусаров, в сочетании с работами других эниновцев, могли очень быстро вывести страну в лидеры мирово­го технического прогресса. Но на нашем пути стоял мировой кагал, у которого были совсем иные планы.

Это был свой русский человек, моих лет, которому можно было рассказать все, не опасаясь, что он проговорится и помо­жет академической пси-команде выявить еще одного «парано­ика» в моем лице. Это был человек многогранный и талантли­вый. Он даже писал стихи. И когда я с ним разговорился и по­ведал о своих бедах, вдруг оказалось, что он прошел через то же самое, что и я, несколько лет назад, после выступления на учительском съезде, где он сказал о засилье евреев в физике и науке. Он тоже испытал действие пси-оружия и даже в присту­пе страха покушался на собственную жизнь, после чего его по­ставили на учет в психдиспансере, дали инвалидность и лиши­ли работы в институте.

Оказывается, это была еще одна жертва иудейского охот­ника. Об этом в письмах он никогда не писал, стыдясь гово­рить о том, что его поставили на учет в психдиспансере насиль­но, превратив в неполноценного человека, разоблачений кото­рого теперь можно было не бояться.

Моему негодованию не было предела: иудейский рейх уст­роил пси-охоту на талантливых русских ученых, и в то же вре­мя дал команду еврейским диссидентам протестовать против репрессивной медицины, обвиняя в этом русских коммунистов и «этот дикий народ». Как Бог мог терпеть такое коварное лицедейство?!

Гусаров тоже не с каждым мог поделиться своей болью и был искренне рад мне. Он был даже более опытный в делах иудейского гестапо, чем я. И, несмотря на собственное неблес­тящее положение и ухудшающееся здоровье, был искренне оза­бочен моим будущим.

— У нас в Саратове очень мощная еврейская община, и все держит в своих руках. Даже цензурит мою переписку, — пояс­нил он. — Я их изучил. У них железная солдатская дисциплина, которая держится на страхе перед их еврейским богом. Каж­дый, кто нарушает установки раввината, или не выполняет при­каз свыше, попадает под удар этого их земного бога. И, есте­ственно, попадает под его удары и уничтожается каждый гой, осмеливающийся выступить против еврейства. Я выступил про­тив них — пожалуйста, их бог меня покарал. А ты выступил — и остался безнаказанным. Ты же внес настоящий хаос в вашу краснодарскую еврейскую общину, посеяв сомнения у рядовых евреев относительно всесилия их бога. Эти сомнения подрыва­ют палочную дисциплину и грозят разрушить всю их талмудическую субординацию. Они вряд ли тебя оставят в покое. Хоро­шо, что ты уезжаешь в Казахстан. Я пришел к выводу, что их еврейский земной бог — это обычный племенной шаман-кол­дун, только вооруженный современными знаниями. Но у каза­хов есть свои шаманы и не слабые. Там иудейским черным ма­гам будет непросто добраться до тебя. Да и ты не промах. Про­ходил через многие испытания.

Он подтвердил мои предположения о том, что наведением страха на жертву управляет специально подготовленный маг, пробивая защитное поле человека и как бы вводя в него свой психический зонд. Но этот старый допотопный колдовской оккультный метод сегодня дополнился и инструментальной методикой. «Существуют генераторы страха, — пояснил Вале­рий Иванович. — И не исключено, что такое направленное об­лучение использовали и на твоей лекции».

Само Провидение, очевидно, направило меня в Саратов к такому же «подранку», как я. Мы действовали друг на друга оздоравливающе. Во всяком случае для меня визит к товарищу по несчастью был освежающим душем и после Саратова все мои страхи окончательно испарились. Я ехал в Гурьев полный сил и сразу же включился в работу. В течение нескольких не­дель мы получили на полигоне с ГУКом очень приличные ре­зультаты и защитили на отлично научный отчет. Директора НИИ похвалили в своем республиканском министерстве и меня повысили в должности с главного геофизика до главного ин­женера, которому уже полагалась по штату служебная легко­вая машина. Потом мне дали отдельную квартиру с удобства­ми, представили в обкоме партии, зарплата у меня была выше директорской. Но мой саратовский друг не зря безпокоился о моем будущем и предупреждал, что они меня не оставят в по­кое. По моему следу шли сразу три охотника, и по очереди они стали меня настигать.



Маг-убийца

Быстрей всех сработало иудейское гестапо. После пережитых стрессов я стал как бы ясновидящим и на расстоянии ощущал мысли и чувства людей, если они касались меня. Такую способность, в неярко выраженном виде, я приоб­рел еще в лагерях. Там, в экстремальных условиях, очень важ­но почувствовать и предупредить агрессивные намерения ближ­него, если они направлены против твоей личности. Такая сверх­чувствительность нередка для закоренелых лагерников, «воров в законе», которые мгновенно чувствуют, если человек подхо­дит к ним с недобрыми намерениями. Мне это тоже помогало выжить в лагере, избегать многих неприятностей. Теперь эти способности на порядок обострились. Я просто читал мысли и чувства людей, как открытую книгу. Но, разумеется, никому об этом не говорил и никак этим не пользовался.

Так вот однажды, спустя две или три недели, я вновь по­чувствовал слежку. Точнее, ясно ощутил уже поздно вечером, что в Гурьев пожаловал особо сенсорно мощный человек, ко­торый очень нелестно думает обо мне и желает причинить мне зло.

Был конец августа. Лето было еще в разгаре. Я еще жил в общежитии. В субботний день вышел на плавающую пристань на берегу реки Урал. И сразу же почувствовал слежку. Сделал несколько пасов и обнаружил своего преследователя. Это был человек моего возраста, может быть, немного моложе. Черный, лысоватый. Явно с примесью еврейской крови.

Я не подал вида, что обнаружил его. А на пристани сам для себя неожиданно взял билет на прогулочную яхту, которая уже почти отчаливала. Но мой преследователь успел-таки запрыг­нуть на борт вслед за мной.

На катере он находился рядом со мной и, как я понял, ис­кал со мной разговора. Я отчетливо ощутил его двойственное ко мне отношение. Он уже наводил обо мне справки здесь, в Гурьеве, и они кардинально отличались от той информации, которую он получил от своих шефов.

Мы познакомились. Он работал научным сотрудником в одном НИИ на Урале. А теперь решил приехать в отпуск на отдых в Гурьев.

Это было явное вранье. Морского пляжа в Гурьеве нет. А речной пляж у них на Урале, наверное, такой же, как и у нас. Да и какой тут летом отдых: тучи мошкары, ночью не уснешь, духота, дышать нечем. Днем — пыльные бури, песок метет.

А пока он мне врал и расспрашивал о подробностях моей жизни, я отчетливо читал его мысли. Его послали привести в исполнение приговор над злобным и ярым «фашистом-антисе­митом». Но тут, в Гурьеве, ему рассказали обо мне совсем дру­гое: крупный ученый, изобретатель, работяга, никому зла не делает, очень нужный для Гурьева специалист. И он засомне­вался: действительно ли я антисемит и фашист или со мной кто-то сводит личные счеты из числа еврейской элиты Краснодара? А ему очень не хотелось лишать жизни хорошего человека ради прихоти какого-то амбициозного начальника.

И еще я уловил сногсшибательную информацию: его назы­вают «человеком-пушкой», потому что он обладает невероят­ной способностью излучать направленно всей поверхностью своего тела фантастически мощный заряд, убивающий жертву на расстоянии мгновенно.

Прогулка была многочасовой, километров двадцать по Уралу до моря и обратно. По дороге — купанье на одном из песчаных островов. Мой знакомый раздобыл у капитана шах­маты, и мы сыграли пару партий. Он играл азартно и неплохо, но авантюрно, и оба раза проиграл.

Когда он разделся для купанья, обнаружилось, что все его тело покрыто облезлой кожей. Я поинтересовался: что это с ним? Он сослался на солнечный ожог, но это тоже была явная ложь: как можно обгореть между ног? Тогда он сказал, что это от невроза.

Я говорил с ним довольно откровенно, укрепляя его сомне­ния относительно моей принадлежности к антисемитам. Ругал академиков, которые эксплуатируют чужой труд и сводят сче­ты с конкурентами, прошелся по нашему Пустыльникову. В общем, к концу поездки я почувствовал, что он окончательно убедился в справедливости своей неуверенности, злился на шефа за такое идиотское задание. А в отношении меня размагнитил­ся и подобрел.

Не знаю, какой там разговор состоялся у него с шефами, но после этого в очередной раз неудачного покушения гестапо на несколько лет оставило меня в покое.

Но через несколько месяцев после моего приезда в Гурьев меня достал охотник другой команды.

Однажды пьяненький парторг-казах нашей опытно-мето­дической партии, когда мы с ним остались наедине, заплетаю­щимся языком сказал мне:

— Посмотри мне в глаза.

Он сверлил меня неприятными черными глазками, но я не отводил взора.

Парторг недовольно буркнул:

— Никто мой взгляд не выдерживает... А потом вдруг спросил:

— Ты еврей?

Я удивленно пожал плечами:

— Вроде бы русский...

— Тогда почему же ты вместе с ними бунтуешь?

Я снова удивился:

— А в чем это выражается? Парторг хитро улыбнулся:

— Я все про тебя знаю. Дело твое секретное видел.

Да, у них там все по-семейному. В гурьевский КГБ пришла на меня какая-то бумага. Секретная. Но в КГБ — родственни­ки директора. Они ему по-семейному доложили. Директор пре­дупредил своего родича-парторга.

Приказ о моем назначении на должность главного инжене­ра поспешно аннулировали, вернув начальную должность главного геофизика. У меня отобрали служебную машину.

Но я к этому времени углубился в работу и мало обращал внимания на бюрократическую возню вокруг табеля о рангах. Мы получали все новые и новые впечатляющие результаты.

Наш ГУК-3 гремел по Казахстану. Я написал о нем толстую книгу, которую отнес в издательство. В полный рост возник вопрос о серийном производстве ГУКов. И вот теперь срабо­тали охотники московской академической команды.

Для иудейских гауляйтеров Мингео СССР, отражавших волю своего рейха, моя фамилия была непереносимой. Несмот­ря на многочисленные положительные отзывы о ГУК-3, хода­тайство Мингео Казахстана, специальное ходатайство нашего Гурьевского обкома партии, Мингео СССР денег на серийный выпуск не выделило. Деньги — это чисто еврейская прерогати­ва. Я и так прославился в иудейском коллективе Мингео СССР тем, что остался живой после крамольных «антисемитских» лекций. А дать после всех моих антисионистских дел зеленую улицу моему ГУК-3, закрепляя этим мой триумф и расписыва­ясь в безсилии их бога, — это было слишком.

Все ходатайства Москва оставила без внимания.

Тогда я написал жалобу в ЦК КПСС и по решению инструктора, курировавшего нашу отрасль, в Мингео СССР была создана специальная комиссия для ее рассмотрения. Меня пра­вительственной телеграммой вызвали в Москву на эту комис­сию. Я приехал и ахнул: в комиссии сидели сплошь евреи из числа друзей Маловицкого. Причем, как я почувствовал с пер­вого заседания, половина из них владела психическими мето­дами нападения и была решительно настроена против меня.

Заседания комиссии были для меня настоящей психологи­ческой пыткой. Ее решения были заранее подготовлены. Они безбожно все перевирали. А двух более честных членов ко­миссии дружно забивали, как цыгане на базаре. А один из иудеев — особо омерзительная личность (между прочим, блон­дин с красивым русским лицом), пытался даже загнать в меня магический заряд.

В общем, комиссия решила весь накопленный мной задел по теме вместе с моим источником передать в Сибирь, а я как бы оставался без работы.

На директора Гурьевского НИИ мое поражение в Москве подействовало, оно срезонировало с письмами из КГБ, и он на всякий случай решил понизить меня в должности без ущемле­ния в зарплате. Я написал заявление «по собственному жела­нию», он сгоряча подписал, и я превратился в безработного «вольноопределяющегося». Спустя недели три директор позво­нил и предложил вернуться на работу. Но я уже глотнул воздух свободы и предпочел «статус-кво».

Но вместе со свободой вернулись старые проблемы сионистской войны, от которой я отошел за несколько лет напряжен­ной работы над созданием новой аппаратуры ГУК-3. Я восста­новил переписку с друзьями. Устроился на почасовую работу преподавателем физики и термодинамики в местном политех­ническом институте. Я считал, что сионистский зверь, выбро­сив меня после семилетних усилий из отрасли, насытился, и я вышел из его поля зрения. Но я ошибался. Черные успешно наступали. На страну наползал западный демонизм. Иудейс­кий рейх чутко ощущал все основные центры русского духов­ного сопротивления и уничтожал их. А я был для них все еще не сдавшейся крепостью в их тылу. И они решили раз и навсег­да поставить в моем деле точку.



4. Иудейский Вий, или Страшная ночь

В 1984 г. ОИ ЭНИН объявил об очередной сессии в Моск­ве. Я написал доклад на свою любимую тему антиэйнштейнов­ского устройства мира и прочитал его на сессии. И опять по­чувствовал, что какая-то непрошеная мразь лезет мне в психи­ку. Я понял, что в зале присутствовали члены академической пси-команды и пытались проводить надо мной эксперименты... Но я уже был стреляный воробей, их комариные укусы были мне не страшны, и доклад прочитал успешно.

Но, видимо, я вновь попал в поле зрения того самого их высокого чина, который уже дважды выносил мне смертный приговор. На третий раз он решил не ошибиться.

После сессии у меня начались летние каникулы, я поехал в Краснодар, мы с женой отдыхали на Черном море, занимались обменом квартиры в Гурьеве на Краснодар, вели кочевой об­раз жизни, и меня отследить было трудно. Обмен продвигался туго, и к началу учебного года я вернулся в Гурьевский политехнический институт на преподавательскую работу. И вот тут-то иудейский Вий, — видимо, главный черный маг и демон бе­совской команды в России, — меня настиг.

Днем мне позвонил кто-то по телефону. Незнакомый женс­кий голос произнес какую-то чушь: «Это ты, бе-бе-бе?» — и засмеялся, повесив трубку. В душу наползала непонятная тре­вога.

Это произошло ночью. Я проснулся в 12 часов ночи от ощущения физического присутствия рядом со мной недоброго духа. В квартире я был один. Чужая сущность стремилась вой­ти в меня, проникнуть под черепную коробку, овладеть моей волей, остановить мое сердце. Я стал отчаянно сопротивлять­ся. Собрал все самообладание и мужество. Я понимал, что пустить в себя злую силу — это смерть. Меня трясло, как в лихо­радке. Сжав голову руками, я метался по комнате, как загнан­ный зверь. «Голову береги» — в полубредовом сознании услы­шал я добрый голос своего ангела-хранителя. Я схватил тол­стое шерстяное одеяло и закутал в него голову и часть тулови­ща. Стало чуть легче дышать. Но только чуть. Сердце вырыва­лось из груди, бешено колотясь. Стиснув зубы, я не пускал в себя беса, создавая вокруг себя все новые и новые мысленные и физические преграды. Смутно понял, что это не я боролся с фантастически сильным злым духом, это бьются через меня и вокруг меня, за меня Силы Света и Силы Тьмы.

Я потерял счет времени и не знаю, сколько длилась эта страшная пытка. Но, наверное, часа полтора. Иногда казалось, что сил больше нет и мне конец. Осенял ли себя крестным зна­мением? Не помню. Наверно, нет. Мне кажется, Вий позабо­тился, чтобы из моей памяти выпала информация о великой защитительной силе молитвы и крестного знамения.

Но мой ангел-хранитель, очевидно, восполнял пробелы моей пассивности и старался изо всех сил. Он надоумил меня как бы спрятать себя в мысленное непробиваемое стальное яйцо. Потом я стал мысленно наращивать стенки этого яйна, защищая себя от чудовищ, наползавших на меня со всех сто­рон. Затем эти стенки снаружи я стал покрывать оскаленными собачьими и волчьими головами, рычащими на чудовищ. Вок­руг меня как бы образовалась целая свирепая стая волкособак, которые стали кусать и теснить чудовищ, гнать их прочь. Я чувствовал, ощущал всеми фибрами, что столпотворение идет не только вокруг меня и даже не только в Гурьеве, а где-то да­леко, может быть, в Москве, в психоцентре, который заказал мое убийство, вызвав самого Вия и демонов зла. Сотрясалась вся Небесная Россия, стремясь защитить одного из своих вер­ных ей сыновей.

И мы победили. Я ясно увидел внутренним мысленным взо­ром, как охранявшая меня стая стала рвать на куски тела чудо­вищ, как эти куски оборачивались какими-то мелкими птица­ми, кажется, воронами, и стаями улетали прочь.

А потом я вдруг увидел главного организатора моего убий­ства: интеллигентный высоколобый человек с какими-то пус­тыми, мертвыми глазами. Ему теперь было так же плохо, как недавно мне. Даже хуже. Он уже ослеп и вряд ли выживет. Но это уже не зависело от меня. Этот человек высвободил силы, о могуществе и сущности которых он сам плохо знал, и теперь должен расплачиваться.

Потом я увидел седобородого благообразного старца в белой сверкающей рясе. Он смотрел на меня добрыми глазами и мысленно утешал, прощая мне мои грехи. Только тут я, нако­нец, вспомнил про молитву Христа и стал осенять себя крест­ными знамениями. Лег в постель и быстро заснул крепким оз­доровительным сном.



Послесловие

С тех пор прошло полтора десятка лет, а я никому подроб­но не рассказывал о той страшной ночи осенью 1984 г. Ибо и сегодня неискушенный читатель, воспитанный советской шко­лой убежденный атеист, «враг суеверий и поборник науки», или рационально мыслящий и неглупый полуатеист, прочитав опи­сание той страшной для меня ночи, скажет, что все это плод больного воображения человека с нездоровой психикой. Про­сто и понятно. А в те годы мое подобное откровение кончилось бы для меня психушкой.

К счастью, положение в стране в отношении духовных зна­ний быстро меняется и все больше появляется людей, кото­рых не нужно убеждать в реальности бесовства и доказывать, что пережитое мной имеет не внутреннее, а внешнее проис­хождение.

И вот удивительное совпадение: вскоре после этого поку­шения центральное советское телевидение сообщило о преж­девременной смерти сразу трех академиков-секретарей! Их все­го-то было семь — это главные координаторы, управлявшие наукой в СССР. И вдруг одновременно и скоропостижно скон­чались сразу трое из них, вчера еще не жаловавшиеся на свое здоровье: Энгельгард, Кикоин и Попков. Все трое евреи, ду­ховные отцы еврейской солидарности.

И это были далеко не все жертвы той битвы на небесах, сви­детелем и участником которой я оказался. Я интуитивно чув­ствовал, и это подтверждали разрозненные сообщения в цент­ральной прессе (на которые мало кто обращал внимание, но я обращал), что осенью 1984 г. вымерла практически вся верхуш­ка пси-команды. Смерть настигала этих людей, занимавшихся черным спиритизмом, неожиданно, непонятно и в самых раз­личных ситуациях (кто-то даже сгорел и обуглился внутри, но одежда осталась невредимой).

В сионистском бастионе оккупированной России появилась огромная брешь, которую темным удалось заштопать кое-как лишь через несколько лет. Развалилась на куски вся налажен­ная система психологического контроля в СССР. По регионам сохранялись местные пси-центры, но они были гораздо слабее центрального. В 1985—86 гг. страна жила без пси-контроля. Был сам себе предоставлен Горбачев, совершивший в эти годы не­мало доброго. Именно в эти годы впервые общественность смогла отвергнуть бесовский государственный проект поворо­та северных рек. А нам в Краснодаре удалось не допустить стро­ительства Краснодарской АЭС, включенного в народно-хозяй­ственные планы и одобренного XXVII съездом КПСС.

Но самое главное — сорвался государственный переворот, который был приурочен к аварии на Чернобыльской АЭС. Найдите обложки советского журнала «Смена» за 1985—86 гг. Художник, оформлявший эти обложки, знал о готовящемся перевороте весной 1986 г., когда должно было произойти то, что удалось осуществить лишь в 1991—93 гг. По другому сце­нарию, а не так, как задумал сионистский рейх, стали разви­ваться события в стране и мире.

Только в 1987—88 гг. сионистам удалось восстановить пси-центр и взять под свой контроль генсека и правительство. Но это было далеко не то. У них уже не было вийской команды для совершения ритуальных убийств и вообще не было прежней духовной силы. И поэтому по всей России стала прорастать белая поросль: патриоты, националисты, казаки, православные общины, экологи и даже просветленные коммунисты.

Разрушение главного пси-центра России (и мира!) в 1984 г. имеет историческое значение для судеб всего человечества. В первую очередь для русского народа, в околдованном спящем мозгу которого стало просыпаться тысячелетнее сознание му­жественного, гордого, безстрашного древнего руса, грозного врага всякой нечисти.

Оно имеет судьбоносное значение и для еврейского наро­да, начавшего понимать разницу между благим национализ­мом и сионо-фашизмом и осмелившегося — немыслимое ранее дело! —формировать оппозицию наиболее черным раввинам внутри своего государства. (Думаю, что именно эта оппозиция негласно осудила практику ритуальных убийств, которых с каждым годом становится все меньше).

Черные завоевывали Россию долгие три столетия. Сначала ликвидировали патриаршество и вместе с ним религиозное на­родоправство; утопили в море крови народное противодействие двусмысленным петровским реформам, открывшим дорогу в Россию масонам, атеистам, баптистам, иеговистам и пр.; по­том покончили с русской религией вообще, сделав атеизм государственной религией и создав очень удобную для зомбирования «новую историческую общность» — советский народ.

Наконец они реализовали уникальный академический, идеально замаскированный под науку пси-центр, взявший на воо­ружение черномагические и оккультные методы, знахарство, шаманство, колдовство, усилили эти старые обряды инструмен­тально, взяли под свой пси-контроль всю страну. Фактически они ликвидировали русский народ как историческое и культур­ное целое, подменив общинника православной веры эрзац-человеком, «гомо совьетикусом», бездуховным атеистом-интернационалистом, не отдававшим отчет, кому он служит и какое общество строит.

Очевидно, и вылечивание русского общества будет доста­точно долгим. И оно, по моим понятиям, несмотря на все ша­тания русского общества, идет.

После 1984 г. было еще много событий. Я попал в черный список всесильного иудейского рейха, который и сегодня не забывает о моем существовании. Но и я не остаюсь в долгу, ведя в составе Русского аналитического центра информацион­ную войну с иудо-фашизмом во имя освобождения всего наро­да от сатанинской оккупации не на жизнь, а на смерть. Я все время иду по самому краю пропасти, и это Божье чудо, что я еще в строю.

Изменилась общая ситуация. Просыпающийся и уже отча­сти сбросивший наваждение русский народ воспринял распад СССР как национальную трагедию, не поняв в своем большин­стве, что это распалось заколдованное царство иудейского Кащея, головы которого стали пожирать друг друга в бойне 1993 года и уничтожают друг друга сегодня в противостоянии Пре­зидент — Госдума — КПРФ.

Да, сионисты и их рейх еще копошатся, строят планы ново­го раздела России, планируют развязывание гражданской вой­ны на Северном Кавказе, мешают нам жить и работать, стре­мясь правдами и неправдами загрести под себя и присвоить все ценности и блага, которые ежедневно и ежечасно производит наш трудолюбивый, многоталантливый, многоэтнический, нео­бычайно терпеливый, щедрый и добрый русский народ. Но время сионистов уже истекло и час пробил. Эпоха торжества зла на Земле кончается, на пороге эпоха Добра.

 

 

 
 

Исторический журнал Наследие предков

Полезные ссылки

Фоторепортажи

Фоторепортаж с концерта в католическом костеле на Малой Грузинской улице

cost

 
Фоторепортаж с фестиваля «НОВЫЙ ЗВУК-2»

otkr

 
Фоторепортаж с фестиваля НОВЫЙ ЗВУК. ШАГ ПЕРВЫЙ

otkr

 
Яндекс.Метрика

Rambler's Top100