Home №2 Арийская доктрина победы

Книги

Русь-Росия-Московия: от хакана до государя. Культурогенез средневекового общества Центральной России

ББК63.3(2)4+71 А 88

Печатается по решению редакционно-издательского совета Курского государственного университета

Рецензенты: Л.М. Мосолова, доктор искусствоведения, профессор РГПУ им. А.И. Герцена; З.Д. Ильина, доктор исторических наук, профессор КСХА

А 88 Арцыбашева Т.Н. Русь-Росия-Московия: от хакана до го­сударя: Культурогенез средневекового общества Центральной Рос­сии. - Курск: Изд-во Курск, гос. ун-та, 2003. -193 с.

ISBN 5-88313-398-3

Книга представляет собой монографическое исследование этно­культурного и социально-государственного становления Руси-России, происходившего в эпоху средневековья в центре Восточно-Европейской равнины - в пределах нынешней территории Централь­ной России. Автор особое внимание уделяет основным этапам фор­мирования историко-культурного пространства, факторам и циклам культурогенеза, особенностям генезиса этнической структуры и типа ментальности, характеру и вектору развития хозяйственно-экономической и социально-религиозной жизни, процессам духовно-художественного созревания региональной отечественной культуры в самый значимый период ее самоопределения.

Издание предназначено преподавателям, студентам и учащимся профессиональных и общеобразовательных учебных заведений, краеведам, историкам, культурологам и массовому читателю, инте­ресующемуся историей и культурой Отечества. На первой странице обложки - коллаж с использованием прославлен­ных русских святынь: Владимирской, Смоленской, Рязанской, Федоровской и Курской Богородичных икон.

На последней странице обложки - миниа­тюра лицевого летописного свода XVI в. (том Остермановский П., л.58 об.): «Войско князя Дмитрия выезжает тремя восточными воротами Кремля на битву с ордой Мамая».

© Арцыбашева Т.Н., 2003

© Курский государственный университет, 2003

 

Русь-Росия-Московия: от хакана до государя. Культурогенез средневекового общества Центральной России

Журнал «Ориентация»

Полезные ссылки


Северная Корея

Арийская доктрина победы PDF Печать E-mail
Автор: Юрий Шилов   
08.04.2011 20:31

Первая ассоциация с наименованием данной работы — это «белокурые бестии» из песни начала 40-х годов XX века, где «по выжженной равнине за метром — метр идут по Украине солдаты группы Центр»...

Далее следуют уже лично мои ассоциации: опаленная солнцем и солеными ветрами Сиваша Великая Могила — наибольший курган вблизи Перекопа; следы блиндажа и окопов на склоне кургана, и тут же — предвоенный скотомогильник; вперемежку с падалью — скрученные проволокой останки людей... — Привязали их, пленных, до танка и таскали по селам. А потом, живыми еще, сбросили в скотомогильник. Они там еще с неделю стона­ли...

Великую Могилу пришлось раскапывать по необходимости: строители растаскивали ее втихую для подсып­ки дороги. Ступив на эту дорогу, я увидел россыпь костей... Возмутился, конечно, наорал на строителей, заста­вил собрать и присыпать землею (тут же, в кювете). Но и сам — археолог — оказался не лучше. Это когда в траншею раскопа попало послевоенное кладбище — незаметное внешне, без крестов и могилок; и я, ничтоже сумняшеся, махнула бульдозеристу: Круши! А после к этому позабытому кладбищу пришли однажды — по вспаханному полю, босыми, все в черном — две еще не очень старые женщины; постояли над траншеей, на нас не взглянув, — и той же дорогой ушли... Сводя потом воедино разрезы и планы раскопов, я вдруг обнаружил, что Могила представляла собою огромную фигуру беременной женщины: воплощение Матери-сырой-Земли, арий­скую Матар-сура-Притхиви...

Такое вот наследие. Вот такие наследники... берущиеся судить и кроить то, что завещано хоть и «дикими», но куда как более разумными пращурами, мудрость которых стояла на том, что «многознание не научает быть умным; умен тот, кто умеет связать». Связать мир-и-войну, рожденье-и-смерть. Рассмотрим, как это у них полу­чалось.

Жрецы и воины: кто выше?

Арии — самоназвание древних пле­мен, которые в середине IV тысячеле­тия до нашей эры зародились в низо­вьях Днепра. Имя их трактуют по-раз­ному: и «овцеводы», и «оратаи», и «благородные»; вероятнее всего — это «ярые» во всем многообразии значе­ний данного слова.

Арии — как впоследствии иранцы, индусы, греки, славяне, германцы и мно­гие другие народы — произошли от бо­лее обширной и древней общности так называемых индоевропейских племен, прародиной которых была Малая Азия. Около 6200 г. до н.э. там произошел едва ли не первый в мире демографический взрыв, обусловленный переходом от присваивающего (собирательства и охо­ты) к производящему (земледелию и ско­товодству) хозяйству — и центр древ­нейших индоевропейцев переместился в Подунавье, а затем и в Поднепровье, на плодороднейшие черноземы.

«Индоевропейцы» создали древней­шее на Земле государство — «Священ­ную страну земледельцев» Аратту. Судя по археологическим данным и древней­шим же надписям, это было доклассо­вое — общинное или «первобытно-ком­мунистическое» государство, возглав­лявшееся священнослужителями или «первобытной интеллигенцией». Подоб­но последующим славянским волхвам или же индийским брахманам, власть данной элиты зижделась не на принуж­дении народа, а на самоотверженном служении его интересам.

Араттские надписи на глиняных таб­личках из Подунавья свидетельствуют об истоках обычаев, более или менее со­хранившиеся традиции которых доныне прослеживаются в этнографии индоев­ропейских народов. Так, свидетельства о периодическом самосожжении жре­цов, достигавших определенного воз­раста, следует понимать как зарожде­ние института Спасительства, суть кото­рого — снятие самопожертвованием основного противоречия всех времен и народов: противоречия жизни-и-смерти. У славян такой Спаситель именовался Масляной или Масленицей; память о нем существует доныне наряду с позже воз­никшим и внедренным чужеземным «Помазанником»-Христом (1). Надписи о том, как «жрица Огня возвеличила во­инов — хранителей Огня, не дав им вый­ти из святилища» следует понимать в духе ритуальных жертвоприношений воинов жрецами. Подобные обычаи бытовали затем у скифов и галлов; их пережитки обнаруживаются в средневе­ковых надмогильных тризнах и рыцар­ских турнирах.

На рубеже V-IV тысячелетий до н.э. центр Аратты (условно именуемой те­перь «трипольской археологической культурой» или Трипольем) утвердился на территории нынешней Черкасской области. Структура этого государства походила на полисную систему будущей Греции: Аратта представляла собой со­вокупность больших (площадью до 500 га) городов-полисов, каждый из кото­рых окружен был малыми селами. Здесь, в приднепровской Аратте, и зародилось, очевидно, родство весьма специфичес­ких проявлений славянской, греческой, индийской культур. Так, родственны Див, Зевс (Дзеус-Дий), Дьяус и их потомки Купала, Аполлон, Гопалан. Имена трех последних божеств связаны с «защитою»-полисом, объясняющим тайну име­ни славянского племени полян и назва­ния индийского княжества Палунь, — а также родство трех царственных бра­тьев того и другого: полянских Кия, Щека, Хорива и палуньских Куара, Мелтея («Змий», как и Щек), Хариана. Род­ственны также древнерусские Арсания — Арта (княжество и его столица в со­ставе домонгольской Руси) и индийские Бхарата — Арата (самоназвание страны и провинции в Индии). За этим родст­вом — организующие усилия и рачитель­ные традиции священнослужителей, ко­торые еще и во времена древнегречес­кого «отца истории» Геродота продол­жали свои исконные странствия от Лес­боса до Гипербореи и Гималаев, под­держивая связи между святилищами своих индоевропейских пращуров.

Формирование общности арийских племен тоже не обошлось без усилий араттских правителей. Первопричина заключалась здесь в том, что Аратта IV тысячелетия до н.э. принялась торить новый путь на свою малоазийскую прародину — из Поднепровья через Крым и Кавказ. Путь же сей пролегал через стихию кочевых скотоводов — и мог обеспечиваться отнюдь не воинской си­лой (такое не удалось даже всемогуще­му царю персов Дарию с его 700-тысяч­ным войском), а священной неприкосновенностью малочисленных групп путешественников (предтеч геродотовских странников). Такие группы жрецов ста­ли родоначальниками арийских брахма­нов — высшей касты, ставшей над воинами-раджанья, общинниками-вайшья, отверженными-шудра.

Подобное соотношение каст, как естественная иерархия общества, доны­не сохраняется в Тибете и Индии. В Ира­не его пришлось отстаивать Заратуштре, в Скифии оно пало вместе с убийст­вом Анахарсиса — которого греки при­числяли к семи мудрецам древности и который не угодил царю Савлию своим почитанием Матери Богов... На Руси ис­конная власть священнослужителей-во­лхвов закончилась в эпоху князя Вла­димира, перенявшего христианскую ре­лигию от Византии. Требует разработки гипотеза о том, что Арсания и после крещения Руси оставалась оплотом укров, или брахманов, — древнейших, араттского происхождения священно­служителей; в то время как русы, пришед­шие путем «из Варяг в Греки», представ­ляли славян с издревле возобладавшей в их среде кастой воинов-раджанья.

Обращает на себя внимание то об­стоятельство, что приднепровские и Русь, и Скифия, и предшествовавший им Ариан сформировались на перепутьях — «из Варяг в Греки», из Персии в Гре­цию, из Аратты в Шумер. Между этими тремя разновременными образования­ми прослеживаются некоторые культур­ные и даже этнические связи. Однако, в отличие от Руси и Скифии, приднепров­ский Ариан не стал государством и формировали его жрецы, а не воины. Каста последних тут лишь зарождалась — при­чем под контролем касты мудрых священнослужителей; эти обстоятельства делают рассмотрение арийской военной доктрины особенно интересным и акту­альным.

Гандхарва — арийский Спаситель

Скотоводы Каспийско-Черноморских степей впервые приручили коня; вскоре, в середине IV тыс. до н.э., ко­чевники нашли ему применение не толь­ко в пастушеском, но и в военном деле. Конные отряды «Новоданиловской археологической культуры» (по названию села на Нижнем Днепре) можно считать зародышем ариев.

Выше было обращено внимание на специфические схождения славянской, греческой, индийской культур. Одно из таких схождений — гандхарвы и кентав­ры, последние из которых на Руси име­новались полканами (т.е. полуконями). Праславянам и прагрекам Аратты пер­вые, к тому же чужеземные конники представлялись симбиозом мужчины и лошади: самих же арийских конников по­ражало чувство полета, поэтому индо-арийские гандхарвы представляются су­ществами птицеподобными. Подобие усиливалось тем обстоятельством, что основным оружием древнейшей конни­цы стали клевцы — охотничье-боевые молоты с костяными навершиями в виде клюва ворона... Это была могучая и по тем временам непревзойденная сила!

Наряду с клевцами археологи нахо­дят также «конеголовые скипетры», ус­ловно передающие всадника на взнуздан­ном коне... Долгое время археологи счи­тали эти находки, встречающиеся от Дуная до Кубани и Волги, знаками вож­дей-патриархов. Может, оно отчасти и так. Но картина получилась намного ин­тересней и глубже, когда эти скипетры рассмотрели в совокупности с иными находками: изображением жертвопри­ношения всадника на вершине Каменной Могилы (у г.Мелитополь на р.Молочной), а также подлинным жертвоприношени­ем в основе кургана Чауш (над Ново­сельской переправой через Нижний Ду­най). Сюда же были присовокуплены украинские нижнеднепровские легенды о всаднике-Первопредке или Казаке Мамае (мамаями на Украине называли каменных идолов на макушках курганов) и священные тексты Индии, повествую­щие о жертвоприношениях человека-и-лошади... Картина получалась подобная той, которая описана мною в историчес­кой повести «Гандхарва — арийский Спа­ситель» и в исследовании «Ведическое наследие украинского Поднепровья».

Итак, вызывался-назначался герой, который на год отправлялся странство­вать по арийским просторам. (Пиетет подобного всадника-одиночки сохранил­ся в культуре индоевропейских народов доныне: вспомним образы, созданные казачьим фольклором и поэтами наше­го времени; вспомним странствующих рыцарей средневековья или чучела всад­ников, которые полагалось выставлять через год после совершения погребе­ний скифских царей...) В основе Чауша начало такого похода было обозначе­но рытьем человекоподобной ямы, во чрево которой установлен был столб; все это обнесли подковообразной за­готовкой кургана — и на длительное вре­мя оставили засыпаться пылью, зали­ваться дождями.

По прошествии года героический всадник возвращался назад — став уже воплощением пространства-и-времени, то есть вселенной. Он подъезжал к со­оруженному племенем жертвеннику — и обряд продолжался. («На миру и смерть красна»,— говорят про такое. Кто знает, не сохранились ли в обычаях при­людных покаяний и казней пережитки изначального Спасительства.) Прослеже­но, что из человекоподобной ямы Чау­ша извлечен был деревянный столб и, вероятно, водружен затем на вершину кургана. К столбу, быть может, прибили головы принесенных в жертву существ; во всяком случае, были они обезглав­лены и их черепов не нашлось. А на­шлись: копыто и колено коня, брошен­ные в яму; уложенная сверху туша ко­ровы (символа Брахмы-«Молитвы», как считали арии и поныне считают индусы); кучка расколотых костей человека, по­гребенная у южной полы («страны мерт­вых») яйцеобразной насыпи; при досооружении последней в воронку над жер­твенной ямой бросили оставшиеся кос­ти всадника — коня-и-мужчины.

Кульминация обряда изображена на вышеупомянутом рисунке с Каменной Могилы. Лежащие лошадь и человек представлены здесь у подножия чело­векоподобного идола — «Отца существ» Праджапати, в которого, судя по индо-арийским текстам, надлежало воплотить­ся в момент самопожертвования герою Ганджарве. Слева от идола нанесен ка­лендарь, акцентирующий летнее солнце­стояние (не Купальскую ль ночь?). А справа нарисованы подобия свастики и пастушьего посоха, между которыми — нечто вроде безликой головы божест­ва; это, вероятно, символ «Сияния» — Вирадж, в которое воплощался воскре­сающий Праджапати-Гандхарва.

Так брахманы-жрецы обуздали сти­хийную мощь древнейшей в мире кон­ницы арией. Они акцентировали ее оду­хотворенность и самоотверженное слу­жение обществу, готовность сражаться за жизнь и преодолевать саму смерть.

Следует знать, что тут обошлось без призывов и лозунгов, что использова­лось тут биофизическое естество чело­века (2). Возвратившийся для самопожертвования всадник не просто олице­творял собою Вселенную, но и прино­сил племени мощнейший концентрат био­поля. Жертвоприношение и причастие вызывали коллективный стресс — использовавшийся жрецами для вскрытия и очистки подсознания своих соплеменни­ков. Одновременно с очищением жре­цы усиливали программы коллективиз­ма и патриотизма, приобщенности к ми­розданию и бессмертия души... в общем, мудрецы несколько подавляли здесь вещество или тело индивидов — во имя расцвета поля или души народа. Ибо душа и народ главнее тела и особи; об этом знает ныне науки, это же прекрас­но понимали и мудрецы арийских пле­мен. Понимали и делали.

А институт Спасительства был в том деле основой основ. В воинском искус­стве Востока такая основа существует поныне. На поднепровской прародине ариев она просуществовала до времен казаков-запорожцев; ее хранителями были легендарные рахманы и характерники. Нынешние воинские присяги и про­чий идеологический антураж — лишь слабый отблеск Спасительства.

«Белокурая бестия»: убийца иль возродитель?

В арийской триаде Гандхарва — Праджапати — Вирадж (предтече хрис­тианской Троицы), связанной с брахман­скими учениями о карме и йоге, хорошо прослеживается также основа воинских самоотверженности и героизма. Она — в обоснованной вере в бессмертие души и периодичность телесных ее воплоще­ний. Именно в этом обнаруживается ко­ренное расхождение исконного и совре­менного понимания воинский доблести.

Исконным идеалом считается Индра — основной персонаж арийской Ригведы, древнейшей священной книги Земли.

На первый взгляд Индра, действи­тельно, выглядит воителем «без страха и упрека». Несмотря на увещевания ма­тери, он рождается необычным путем — через бок, да еще и убив при этом отца. Явившись на свет, Индра тут же вступает в битву с врагами — которые подстерегали его при рождении, а за­тем не желали поделиться оружием. Не поддерживаемый (кроме Вишну) никем из богов, юный герой вступает в схват­ку с самым страшным врагом — пред­водителем змеевидных демонов Вритрой и побеждает его. Пришлые в Индию арии постоянно призывали Индру на помощь в своих схватках с местным населением — дасу. Это-то и акцентиро­валось затем в идеологии «Третьего рейха».

На деле мифологический образ «бе­локурой бестии» намного сложнее и глубже. Это особенно наглядно при ана­лизе первых археологических его вопло­щений, сопоставляемых с текстами той же Ригведы.

Воплощения Индры нагляднее всего представлены в курганах у с.Старого­рожено на р.Ингул и у г.Комсомольск в устье р.Псел. В первом случае захоро­нение женщины с ребенком, уложенным у ног поперек таза усопшей, было уст­роено в головной части змеевидного кромлеха (ограды из каменных плит) и перекрыто змеевидной же стелой; все это иллюстрирует миф о рождении ге­роя, подстерегавшегося змиями Въянсой и Вритрой. Первый из врагов ассо­циировался, вероятно, с «каменным не­бом» и Дьяусом-»Небом» — который считался отцом Индры; ясно, что не «убив» такого отца, «воскресающий» покойник не смог бы «родиться». Сле­дующее по времени арийское захоро­нение было перекрыто тремя стелами; одну из них можно считать воплощени­ем Индры, другую — воплощением обез­главленного им Вьянсы, а лежавшую между ними — воплощением палицы-ваджры, которой был совершен этот подвиг. Затем последовали погребения под парами стел, одна из которых во­площала Индру, а другая — его сорат­ника Вишну... Их же пары периодически устанавливались на алтаре святилища, обнаруженного в основе кургана Кор­милица неподалеку от Комсомольска. Алтарь был окружен рвом в виде змия Вритры. По прошествии года или двух стелы свергались и лежали у алтаря до водружения на него новой пары; старая после этого вкалывалась в ров вниз го­ловой, т.е. «Вритра в очередной раз воскресал и пожирал своих былых по­бедителей — до следующего Нового года». В Индии свержение и сбрасыва­ние в реку новогоднего идола Индры осуществляется на седьмой день после его водружения.

Особо следует остановиться на ваджре, магическом оружии Индры. По всем данным изначально оно представ­лялось фаллосом быка или, точнее, Тель­ца в новогодний период весеннего рав­ноденствия. Небесное солнце начинало тогда набирать свою силу, подземные источники и наземные реки освобожда­лись тогда ото льда — и все это ассоци­ировалось с возрождением, с мифичес­кими деяниями воскресающего покой­ника Индры. Его фаллос отождествлял­ся с тельцовым, что особо наглядно представлено в одном из погребений Мариупольского могильника: к тазу по­койника были приложены фигурка быка и булава с крестовидным навершием. фаллическая же форма была придана стеллам-ваджрам из курганов у Комсо­мольска и Старогорожено. Это оружие символизировал также крестовидный жертвенник над «погребением Индры», которое было устроено под хвостом каменного «Вритры» в кургане у хутора Кременчук, у скалистого берега Южно­го Буга. А прерывистый ров вокруг кур­гана символизировал, очевидно, после­дующее убийство и расчленение страш­ного змия.

Итак, ведический Индра оказывает­ся возрождающимся покойником, воин­ский пыл которого направлен против потусторонних демонов зла и на весен­ние преобразования новогоднего мира. Все это согласуется с именем Индры — «Яйца», и подтверждается именем его брата Мартанд(р)ы — «Мертвого яйца». Происходящие от них «Человеко-Муж­чины» или же «Мужественные» Андроны, Андреи, Ондрии отражают мифы о подвигах первого и пращурской сути второго (Мартанда — арийский праро­дитель людей).

Все это весьма отлично от фашист­ских интерпретаций «идеального воина». Оказывается, он не разрушает и губит — а освобождает и возрождает. Его оружие — орган воспроизводства жиз­ни, — и эта символика доживает до скиф­ских мечей-акинаков и до современных стел над могилами воинов. Еще и скифы не «убивали», а «перерождали» врага; и не «штык», а «фаллос» поныне вздыма­ется над Неизвестным солдатом.

Оружие богоборцев-титанов

Вспомним снова о том, что в древ­нейшем индоевропейском государстве Аратте, с конца V тыс. до н.э. обосно­вавшемся на украинском правобережьи Днепра, обнаруживаются специфические комплексы изначального родства сла­вянской, греческой, индийской культур, спаянных тесными взаимосвязями араттов и ариев. К таковым комплексам от­носится соперничество божественных отцов и сыновей Дьяуса — Индры (Рудры, Кришны-Гопалаиа), Дия (Дзеуса-Зевса) — Аполлона, Дива — Купалы.

Главнейшим атрибутом младшего славянского божества, то есть Купалы, был куст или сноп полевых растений; греческого божества — стрелы; индо-арийского — стрела, копье, палица, бу­лава, топор и т.п. Ясно, что первый из вышеназванных атрибутов — древней­ший; он восходит к аратто-арийским брасманам — подстилкам из соломы или же связкам прутьев и проч., которые со­провождали молитвы и представлялись не столько оружием, сколько магичес­ким орудием воздействия на «Небеса» (что означали имена Дьяуса, Дива и Дим). Реминисценции этого орудия обнаружи­вают стрелы и копья. Символика булав и особенно топоров — посложнее. К ним присоединяется еще фаллическая сим­волика воспроизводства бытия, а также Праяйца и орудия преобразования Все­ленной. Это мы уже видели при рассмот­рении образа Индры и его палицы-ваджры. Рассмотрим теперь образ его двой­ника (в вышеуказанном смысле) Апол­лона.

Специалисты различают Аполлонов греческих, догреческих и прагреческих или же индоевропейских (3). Греки хра­нили память о догреческом происхож­дении своего любимого бога, считая его выходцем из некой «Сверхсеверной» Гипербореи (приднепровской Аратты, как можем мы теперь полагать; память о ней сохранилась в мифическом Ортополисе греков и в доныне существую­щей местности Артаплот украинцев, а так­же в почитаемой первыми и знакомой вторым Артемиде близнечной сестре Аполлона). Действиюльно, именно в ни­зовьях Днепра удалось обнаружить древнейшее воплощение Аполлона, а заодно и его отца-соперника Зевса. Здесь они оказались лет на 100 древнее своего первого, еще догреческого упо­минания в списке богов острова Крита XVII века до н.э.

Подкурганное захоронение мужчин, воплощавших Зевса и Аполлона, было обнаружено у с. Кайры недалеко от Ка­ховки. Останки того и другого имели явные следы жреческих манипуляций, о воинских же судить нет оснований. По­добное обстоятельство засви-детельст­вовал и погребальный инвентарь обеих могил; и хотя топор и стрелы второй можно счесть за оружие, однако общее доминирование атрибутов мастеров-де­миургов не вызывает сомнений.

Судите сами. Катакомба с останка­ми «Зевса» располагалась «со стороны смерти», у южной полы кургана; к тому же покойник был обращен головой к закату летнего солнца. «Аполлона» же, напротив, разместили у северной, «не­бесной» полы и обратили головой к вос­ходу весеннего солнца. Вместе с тем первого из них уложили в вытянутой «ак­тивной» позе, а второго — в «пассив­ной» эмбриональной. Кроме того, «возрождение Аполлона» ритуально услож­нили такими моментами: перед помеще­нием во чревовидную камеру труп или даже живого человека жгли на костре да еще и вставив вместо глаз горящие угли (ярчайшее проявление огненных испытаний — ордалий), затем его руки связали нашейным ремешком с амуле­тами. В амулетах прослеживается сим­волика небесного противоборства Орио­на с Тельцом. Последний представлен был шариком, увенчанным рожками и (с противоположной стороны) кругом с. крестом. Последний знак издревле сим­волизирует и солнце в зените, и пущен­ную в небо стрелу. Семь (излюбленное число Аполлона, а вместе с ним и Тель­ца) кремневые наконечники которых завершали погребальный инвентарь «Аполлона».

Этот комплекс состоял из каменно­го топора над правым плечом и кремне­вого ножа у конца его рукояти (у лок­тя), остатков флейты и лука (за тазом). Непосредственное отношение к изготов­лению магических стрел имел ящичек с набором инструментов (за спиною по­койного), а также кремневые заготов­ки, отщепы, желваки. Важно, что пос­ледние происходили из меловой поро­ды, которая была использована для по­сылки останков. Получалось, что подоб­но искрометному кремлю, огнеликии Аполлон рождался из мела и, разорвав смертные путы, изготовившись, уподо­бившись стреле, устремлялся на битву с Зевсом-Тельцом». Примерно так ведет себя в древнейших мифах и догреческий еще Аполлон; впрочем, на Крите и в раннехристианское время показывали ничем не примечательную «могилку Аполлона, в которой бог погребен был простыми могильщиками после убийст­ва его своим отцом-соперником Зевсом; показывали и могилку последнего» (4) Налицо весьма архаические, еще доиндоевропейские представления о сезон­ных, умирающих и воскресающих богах.

Нельзя не заметить некоторой бли­зости «Беззащитного» Аполлона (пред­лагаются и другие трактовки этого име­ни) с Индрой-»Яйцом». Оба они возрож­даются из потустороннего мира с це­лью преобразования белого света, оба восстают против Неба-отца; близки так­же яичная скорлупа и мел в рассмот­ренном выше обряде. К тому же специ­фика использования мела в последнем вполне отвечает греческим мифам о борьбе «меловых» титанов с Зевсом и другими небесными богами; после свое­го поражения 12 (по числу месяцев со­лнечного календаря) титанов были низ­вергнуты в потусторонний Тартар, и лишь XIII (дополнительный месяц лунного ка­лендаря) из них не только уцелел, но и приобщился к небесному Олимпу; тита­ном-олимпийцем стал как раз Аполлон.

Итак, с космогоническими содержа­нием и сущностью как Аполлона, так и его магических стрел мы разобрались. А что же его нож и топор? В ответе на данный вопрос следует исходить из ана­логий в захоронении «Зевса».

Это был не стрелодел-лучник, а куз­нец-металлург, что засвидетельствовано тремя разновеликими ковшиками для разливки расплавленной бронзы (у ног), а также пестом-наковальней (между ногами повыше коленей) и растиральни-ком (над правым плечом). Два послед­них предмета сопровождались каменны­ми ножами, помещенными — как и при топоре «Аполлона» — у их рукоятей... В очерченных признаках обнаруживаются соответствия иному, малоазийскому божеству (или, точнее, демону потусто­роннего мира). Это был Улликумме, ко­торый — подобно вышерассмотренным воплощениям Аполлона и Индры — ро­дился от некой скалы. Его отец, влады­ка потустороннего мира, поместил Ул­ликумме дозревать на правом плече подводного колосса — и младенец стал тянуться к небесам наподобие булавы или фаллоса, обеспокоенный громовер­жец, владыка небес, собрал богов на совет — и они порешили пресечь корень чудовища кремневым ножом, которым некогда были разъединены Мать-Земля и Небо-Отец. В данном мифе обнару­живаются схождения с греческими ми­фами о смене Океана-Урана-Кроноса-Зевса. Древнейший образ последнего почитался на Крите как Зевс Талейский или же Талое — «Морской». Это был меднолитой гигант с затычкою в пятке. Один из героев «Арго», плывшего в кавказ­скую Колхиду за «золотым руном» (шку­рой Овна, посвященного олимпийскому Зевсу) под покровительством самого Аполлона, поразил Талоса в эту затыч­ку стрелой — отчего тот упал в море со скалы и погиб.

Как видим, индоевропейские и арий­ские мифы куда космогоничнее гречес­ких. В последних принято усматривать начало начал европейской культуры — но это, как видим, не так. В действитель­ности греческие представления (в част­ности, об оружии, рассматриваемом в данном разделе) куда примитивнее, ути­литарнее своих древних истоков. И очень важно понять, что это не было деграда­цией культуры в привычном понимании слов; нет, становление Греции ознаме­новало увядание исконной сути и рас­цвет новой формы.

На этом важнейшем моменте нашей работы остановимся ниже, в последнем разделе. А сейчас подытожим наше оз­накомление с сущностью оружия в арий­ской и последующей гиперборейской (поздней арапской, догреческой) куль­турах.

Вопреки расхожим представлениям об изначальной воинственности арийских племен, факты раскрывают иную карти­ну. К сказанному выше об Индре и его чудодейственной ваджре добавим, что в известных нам захоронениях с вопло­щениями этого «идеального воина» ору­жие представлено лишь двумя доволь­но невыразительными ножами. Их мож­но бы принять и за орудия труда, одна­ко в обоих случаях погребения «Индр» противопоставлены змеям, символизи­ровавшим потустороннее зло... К тому же подсчитано, что на 1000 арийских погребений Дунайско-Днестровского междуречья, к примеру, пришлось 12 наконечников стрел, 9 топоров, 15 но­жей и ни одной булавы; следов ранений не обнаружено вовсе. Опять же, по край­ней мере часть вышеуказанных предме­тов могла иметь преимущественно хо­зяйское и магическое предназначение, а случаи убийства могли носить не воен­ный, а ритуальный характер. Свидетель­ства о военизации арийского общества появляются лишь в канун их частичного переселения в Индию, под конец первой половины II тыс. до н.э. Но и тогда на десятки тысяч погребений, исследован­ных археологами от Балкан до Алтая, приходится менее десятка братских могил погибших в бою. Не обходилось без ритуализации сражений и здесь. Так, в братской могиле Пепкинского курга­на (Среднее Поволжье) воины оказались все обезглавлены, причем некоторые черепа были все же приставлены к тру­пам, а некоторые не удалось отбить у врага.

Из текстов Ригведы и прочего нам известно, что оружием Индры выступа­ла порою не палица-ваджра, а ритуаль­ная чаша или игральные кости; что муд­рость ставилась превыше силы даже этим воителем. Его оружие призвано было не уничтожать мир и врагов — а созидательно преобразовывать их, улуч­шать. Воинские усилия при этом непре­менно сопрягались с самоотверженным преодолением небытия, с отвагой и му­жеством, основанными на уверенности в бессмертии и на идеале Спасительства.

В культах гиперборейских Аполло­на и Зевса все это стало меняться.

Сокровеннейшие тайны арийской военной доктрины

Из сказанного в предыдущих раз­делах выделим поначалу два важнейших для раскрытия вышеозначенной темы момента: аратто-арийские священнослужители радели, прежде всего, о душе народа, т.е. о его биополе; становление греческой культуры ознаменовало увядание сути этой ин­доевропейской традиции и расцвет новой формы ее.

Таким образом, Восток (Тибет, Ин­дия и др.) оказался прямым наследни­ком исконной аратто-арийской культу­ры (а значит и основ военного дела), тогда как Запад (Греция как родоначаль­ница европейской культуры) стал неким ее ответвлением; тупиковым, как пока­зала дальнейшая история «самого пере­дового, материалистического учения» в России и лагере социализма.

В отличие от особо пораженной иу­даизмом и марксизмом России, Запад уже с рубежа ХIХ-ХХ веков стал доволь­но успешно выбираться из такого тупи­ка. Вивекананда и Шарден указали ему путь воссоздании былого единства и величия индоевропейской культуры; Фрейд и Гитлер хоть и в примитивней­ших, переходящих в антигуманные, фор­мах, но все же открыли инструменты практического воссоздания; Юнг напи­тал это все гуманизмом; Моуди, Гроф и их единомышленники придали этому гу­манизму вселенский статус качественно нового уровня развития брахманских традиций. В данном русле становятся очевиднее истинные глубины и древней­шей в мире арийской военной доктри­ны. Заглянем же в эти глубины!

Историк и психоаналитик К.Г.Юнг, сравнивая современную и древнюю куль­туры, справедливо заметил, что «мы ста­ли богатыми в познаниях, но бедными в мудрости». По его авторитетному мне­нию, интуиция древних (отчасти — сохра­ненная экстрасенсами и поэтами нового времени) намного превышала «созна­тельный разум» и потому была способ­на к пророчествам. Их даром в какой-то мере осенялись Вивекананда и Юнг, когда накануне I-й мировой войны ви­дели вдруг — наяву и во снах — залитую кровью Европу. По Юнгу, в подсозна­нии помимо предвидений существуют и генетические праформы опыта былых поколений (не только людей и животных их предков, но, по-видимому, и предыду­щих состояний материи), которые иссле­дователь назвал архетипами коллектив­ного бессознательного. Именно в них ус­матривал он, в частности, истоки войны: «С древних времен мудрецы понимали, что какие бы то ни было внешние усло­вия — лишь повод для действительно грозных опасностей, а именно социаль­но-политических безумств, которые не являются всецело необходимыми след­ствиями внешних условий, но прежде всего порождаются бессознательным».

Древние мудрецы — особенно брах­маны арийских племен — умели справ­ляться с такими безумствами, а совре­менные политики — нет. Ибо первые ос­новывались в своем искусстве на под­сознании — а не сознании, на архетипах — а не на лозунгах, на поле-душе — а не на веществе-теле. Священнослужители интуитивно понимали то, к чему начина­ет приближаться наша наука: «В кон­тексте традиционного подхода механис­тической науки людей можно предста­вить себе как отдельные ньютоновские объекты — сложные биологические ма­шины, состоящие из клеток, тканей и органов. Однако недавние открытия подтверждают утверждения древней философии и великих мистических тра­диций, что люди являются также беско­нечными полями сознания, превосходя­щими пределы времени, пространства и линейной причинности. Это представле­ние сходно с известным парадоксом частиц и волн в отношении материи и света, описанном в принципе дополни­тельности Бора» (5).

В свете сказанного вполне очевид­но, что не механистическое понимание силы, а умение концентрировать свое биополе и подключать его к энергети­ческим узлам мироздания — вот перво­основа сохраненных и развитых Восто­ком боевых искусств арийских и прочих племен. На арийской прародине реми­нисценции этих искусств отчетливо про­слеживаются в культуре древнейших черкасско-запорожских казаков (6).

Решающим аргументом в пользу су­ществования бессмертной души или «ос­таточного разумного биополя» являет­ся открытие врачом-реаниматором Р. Моуди реальности потустороннего мира, о котором рассказывают перене­сшие клиническую смерть, большинст­во из воскресших повествуют о своем полете чрез темный туннель, в конце которого все ярче сияет некое вопло­щение наивысшего разума-света-любви. Модели такого туннеля встречаются уже в древнейших арийских курганах, а позд­нейшие (кануна частичного переселения ариев в Индию и др.) почти сплошь пред­ставляют собою эти модели.

На данном обстоятельстве следует остановиться особо, ибо оно связано и с рубежом подразделения индоевропей­ской культуры на Восток и Запад (при­чем Русь поныне сохраняет некое сре­динное состояние), и с истоком поста­рийских (скифо-античных и последую­щих) военных доктрин.

Итак, древнейшие проявления об­щности арийских пламен обнаруживают­ся в устье Пела, в районе курганов Кор­милица и Цегельня (7). Прежде чем стать местами захоронений, они служили свя­тилищами с выразительнейшими следа­ми зарождения основного, змееборческого мифа Ригведы и производного от него учения о йогической змее Кундалини. Важно, что одновременное арий­ское поселение (у с.Дереивка) распола­галось не вблизи этих курганов, а на противоположном берегу Днепра. Это было обусловлено, в конечном счете, необычайно мощной энергетикой устья Пела — где совмещаются геомагнитная, радиационная и гравитационная анома­лии. Вполне очевидно, что брахманы каким-то образом обнаружили данный район и использовали его для подпитки своей экстрасенсорики, а также для повышения духовности и жизнестойкости своих соплеменников.

Важно, что на протяжении двух ты­сячелетий (между серединами IV-II тыс. до н.э.) в этих курганах последователь­но сменялись архетипы зачатия, форми­рования эмбриона, возрождения, воз­несения. Соответственно менялись и во­площающие их мифоритуалы: зароды­ша новогоднего мироздания Валы под защитой змия Вритры, йогических Кундалини с Пингалой и Идой, Матери-сырой-Земли, «Небесной бадьи». При этом курганы обретали все более удлиненные очертания и строительство их заверши­лось парой костров, освятивших и гру­ди Матери-Земли, и конечные положе­ния «Небесной бадьи». Подобное завер­шение прослежено и в верхней досылке Великой Могилы вблизи Перекопа (см. начало работы). А верхняя досылка Вы­сокой Могилы у с.Староселья (Херсонщина, междуречье Ингульца и Днепра) представляла собой вполне очевидный туннель со светом, любовью и разумом.

Это было сделано так. Между соседствующими курганами насыпали вал, вдоль которого соорудили из камней коридор (покрыв его, очевидно, ветвя­ми и дерном). Концы коридора были обращены к закату летнего и восходу зимнего солнца, — так что он, вероятно, служил и для календарно-астрономических наблюдений. Но не только: внутри коридора временами разжигались ко­стры — вероятно, для огненных испытаний-ордалий проходивших здесь некие посвящения в таинства. Поскольку боль­шему кургану придали символику Со­лнца, меньшему — Луны, а коридору меж ними — Млечного Пути, — то таинства можно предполагать в «Свадебном гимне» Ригведы, повествующем о бра­косочетании Месяца-жениха с Со­лнцем-невестой, едущей к суженому Млечным Путем.

В строении подобного «длинного кургана» у Кичкаса (район Днепровских Порогов) удалось проследить не толь­ко обсерваторию и коридор, но также каменные воплощения Кундалини, Пингалы и Иды, семи проходимых послед­ними чакр. Можно привести и другие примеры весьма выразительных моде­лирований «Туннеля бессмертия». В не­которых курганах было прослежено, что строительство и захоронения в них за­вершились единственным тут трупосожжением — своеобразным воплощени­ем «Света в конце Туннели бессмертия».

Ну как тут не вспомнить финал «Та­раса Бульбы» гениального Гоголя, дру­гие огнеподобные проявления высочай­шего героизма: огнеликого титана-бо­гоборца Аполлона, похитивших огонь греческого Прометея и его арийского собрата Матаришвана, славянских бога­тырей побеждающих змиев-горынычей, молдавского Данка с его факелом-серд­цем. Ими всеми движет забота о людях, сопричастность к жизни-иль-смерти на­рода. Заметно, что огонь здесь не столь­ко высший символ усилие, но и знак со­жжения плоти во имя возвышения духа.

Содержащий все это в себе как в зародыше, основной миф арийской Ригведы доныне живет на Руси, и для специалиста не составляет труда рас­познать его под наслоениями христи­анской религии.

Основной миф ариев по форме не­сложен: герой Индра отвоевывает у змия Вритры зародыш новогоднего мирозда­ния Валу, раскалывает его своей чудо­действенной палицей-ваджрой и выпус­кает наружу весенние воды, солнце, ста­да. Содержание мифа: мистерии, при­урочивавшиеся к весеннему равноден­ствию. А вот суть — намного сложней. По авторитетному заключению Ф.Б.Я.-Кейпера, в основе данного мифа лежит архетип зачатия: половой акт и слияние сперматозоида с яйцеклеткой-Валой.

В могильнике у с.Кайры удалось проследить, что основной арийский миф был сохранен киммерийцами (потомка­ми индийской ветви арийской или, как условно ее называют ученые, индоиран­ской общности), а от них его восприня­ли сменившие их скифы (потомки иран­ской ветви). При этом скифы трансфор­мировали данный миф в известную ле­генду о своем происхождении от мест­ной змееногой богини и заезжего гре­ческого Геракла: «Там в пещере он на­шел некое существо смешанной приро­ды — полудеву, полузмею... Увидев ее, Геракл с удивлением спросил, не вида­ла ли она где-нибудь его заблудивших­ся Коней. В ответ женщина-змея сказа­ла, что кони у нее, но она не отдаст их, пока Геракл не вступит с ней в любов­ную связь». В кургане скифского вож­дя этот сюжет воплотили в погребении его дочери: у входа в ее подземелье похоронили юношу с парой уздечек под головой. Однако, записывая данную ле­генду, «отец истории» Геродот подчерк­нул, что сочинили ее не скифы, а греки, живущие в Северном Причерноморье. Такое противоречие снимается обна­ружением в том же Каирском могиль­нике древнейших, рассмотренных выше воплощений Аполлона и Зевса — ко­торые указывают нам на общий корень (индоевропейскую Аратту в междуре­чья Днестра и Днепра) хотя бы неко­торых индоиранских, греческих, сла­вянских племен.

Действительно, легенда о казаке, освободившем царевну из змиевой пе­щеры на острова Перун (где, кстати, находилась уникальная мастерская ги­перборейцев по изготовлению магичес­ких топоров) доныне бытует в украин­ском Поднепровье. С Гераклом и змее­ногой богиней роднят эту пару три сына и другие детали. Средневековое заим­ствование из античной «Истории» Геро­дота? Может и так. Однако в любом случае языковеды обнаруживают род­ство «Прославленного богиней Герой» Геракла со славянским Ярославом-Ярилой. Последний представлялся нашим предкам мужским божеством летнего солнцестояния, наделенным мощными функциями воспроизводства жизни и преодоления смерти. Помимо этих при­знаков, с Гераклом и Герой сближается он посредством Геровита-Яровита при­балтийских славян, а также белорусской Ярилы, которая представлялась девицей на белом коне со снопиком пшеницы в одной руке и человеческой головою в другой.

Змееногая Праматерь почиталась на Руси до XVI века включительно. Ее изо­бражали на медальонах-«змеевиках», которые носились напоказ поверх на­тельных крестов; при этом, правда, «по­тусторонняя ехидна» обращалась к гру­ди, а наружу выставлялся архангел Ми­хаил с мечом или, изредка, иной христи­анский святой. Позже эта языческо-православная пара была вытеснена св. Ге­оргием — который еще до своего кре­щения прославился спасением принцес­сы из змиевой пещеры и, по сути, стал наследником былых змиеборцев.

Считается, что высшая воинская на­града православной Руси — крест свя­того Георгия Победоносца, совершив­шего свои ратные подвиги во славу хрис­тианской религии. Что ж, по форме это все так. По историческому же содер­жанию — это реминисценция основных индо-европейского и арийского мифов о змиеборцах. А по сути — орден св. Ге­оргия вовсе не символ побед и убийств, а воплощение архетипа зачатия новой жизни и перерождения зла во имя тор­жества добра на нашей многострадаль­ной земле.

В качестве иллюстрации, завер-шаю­щей «Арийскую военную доктрину», сле­дует привести отрывок одного из ведических гимнов, воспевающих воителя Индру:

Я приношу молитву самому щедрому высокому Индре,

С высоким богатством, сильному, с истинным пылом,

Чью щедрость трудно сдержать, словно стремнину вод,

Щедрость открытую так насовсем, чтобы видели силу...

Велико твое мужество, Индра. Поэтому мы все — твои.

Исполни желания нас, восхвалителей, щедрый!

Высокое небо уступает тебе в мужестве, Индра,

И земля склоняется пред твоею непреодолимою силой.

Ты, о Индра, великую гору Валу

Дубиной грома, о громовержец, расколол на куски;

Ты выпустил плененные было Вритрою воды.

Один, ты несешь всю силу, собранную воедино.

ПРИМЕЧАНИЯ.

1. Дж. Фрэзер. Золотая ветвь.— М., 1983; Н.К.Велецкая. Языческая символика славянских архаических ритуалов.— М., 1978.

2. Ф.С.Б.Я. Кейпер. Труды по ведийской мифологии. — М., 1986;

Ю.А.Шилов. Космические тайны курганов. Собрание соч. — Киев, 1996.

3. А.Ф.Лосев. Античная мифология в ее историческом развитии. — М., 1957; А.Г.Кифишин. Геноструктура догреческого и древнегречес­кого мифа. Образ-смысл в античной культуре.— М., 1990.

4. См. в вышеупомянутой книге А.Ф.Лосева.

5. С.Гроф. Путешествие в поисках себя. — М., 1994.

6. Савур-могила. Легенда i перескази нижньо наднiпрянщины. — Киев, 1990 г.; Ю.А.Шилов и др. Келеберда — село на Полтавщин!. — Кременчуг, 1995.

7. Ю.А.Шилов. Прародина Ариев. — Киев, 1995.

 

 

 
 

Исторический журнал Наследие предков

Фоторепортажи

Фоторепортаж с концерта в католическом костеле на Малой Грузинской улице

cost

 
Фоторепортаж с фестиваля «НОВЫЙ ЗВУК-2»

otkr

 
Фоторепортаж с фестиваля НОВЫЙ ЗВУК. ШАГ ПЕРВЫЙ

otkr

 
Яндекс.Метрика

Rambler's Top100