Home №22 ТЕРНИСТЫМ ПУТЕМ...

Книги

Русь-Росия-Московия: от хакана до государя. Культурогенез средневекового общества Центральной России

ББК63.3(2)4+71 А 88

Печатается по решению редакционно-издательского совета Курского государственного университета

Рецензенты: Л.М. Мосолова, доктор искусствоведения, профессор РГПУ им. А.И. Герцена; З.Д. Ильина, доктор исторических наук, профессор КСХА

А 88 Арцыбашева Т.Н. Русь-Росия-Московия: от хакана до го­сударя: Культурогенез средневекового общества Центральной Рос­сии. - Курск: Изд-во Курск, гос. ун-та, 2003. -193 с.

ISBN 5-88313-398-3

Книга представляет собой монографическое исследование этно­культурного и социально-государственного становления Руси-России, происходившего в эпоху средневековья в центре Восточно-Европейской равнины - в пределах нынешней территории Централь­ной России. Автор особое внимание уделяет основным этапам фор­мирования историко-культурного пространства, факторам и циклам культурогенеза, особенностям генезиса этнической структуры и типа ментальности, характеру и вектору развития хозяйственно-экономической и социально-религиозной жизни, процессам духовно-художественного созревания региональной отечественной культуры в самый значимый период ее самоопределения.

Издание предназначено преподавателям, студентам и учащимся профессиональных и общеобразовательных учебных заведений, краеведам, историкам, культурологам и массовому читателю, инте­ресующемуся историей и культурой Отечества. На первой странице обложки - коллаж с использованием прославлен­ных русских святынь: Владимирской, Смоленской, Рязанской, Федоровской и Курской Богородичных икон.

На последней странице обложки - миниа­тюра лицевого летописного свода XVI в. (том Остермановский П., л.58 об.): «Войско князя Дмитрия выезжает тремя восточными воротами Кремля на битву с ордой Мамая».

© Арцыбашева Т.Н., 2003

© Курский государственный университет, 2003

 

Русь-Росия-Московия: от хакана до государя. Культурогенез средневекового общества Центральной России

Журнал «Ориентация»

Полезные ссылки


Северная Корея

ТЕРНИСТЫМ ПУТЕМ... PDF Печать E-mail
Автор: Юрий Кравцов   
09.05.2014 22:06

(записки урядника, продолжение. Начало в №20)

ЧАСТЬ I. ВОЙНА

13. ХОРВАТИЯ

Запасной полк располагался в большом благоустроенном лагере, бараки чистые, теплые, двухэтажные койки. После наших долгих скитаний прямо как в раю. Большое движение — прибывают, убывают.

Сразу нас здорово ошарашили. Седоусый вахмистр построил нас, человек тридцать свежеприбывших, и скомандовал: «Русские, три шага вперед!» Мы все, включая адыгейца Каплана, дружно шагнули на нужные три шага, а вахмистр сделал удивленное лицо и спросил: «А чего ж вы тогда сюда приехали?»

Недоразумение выяснилось быстро. Оказывается, здесь считали, что русские — это неказаки, а казаки — это нерусские. Мы же, по своей неграмотности, считали, что мы и русские, и казаки.

На следующий после прибытия день мы сдали оружие, помылись, постриглись и начали получать обмундирование, все новенькое, с иголочки. Я получил высокие кавалерийские сапоги, бриджи с кожаными леями, одеяла, шинель, унтер-офицерские серебряные ленточки, знак «KB» на рукав и все остальное, включая носовые платочки.

Как во всяком месте, где большое движение военных людей, все ходят, интересуются, спрашивают, ищут земляков, станичников.

Вот и у меня интересная встреча. Подходит вахмистр.

— Какой станицы?

— Ярославской.

— Ярославской? Каретникова знаешь?

— Знаю, конечно. Это мой одноклассник и лучший друг. На одной парте сидели, вместе в армию уходили.

— Нет, это старый.

— Значит, его отец. В нашей станице других Каретниковых не было.

— На фотографии узнаешь?

Показывает с десяток фотографий. Я узнаю сразу: дядя Леня, отец Виктора. Прошу дать мне, он отдает две штуки и рассказывает, что он погиб совсем недавно, пару месяцев назад. Их казачий дивизион вместе с некоторыми немецкими частями был окружен американцами возле швейцарской границы. После нескольких дней боев дальнейшее сопротивление уже было невозможно, немецкие командиры приняли решение сложить оружие. Казаки же решили прорываться к границе, сотник

Каретников принял командование над остатками двух эскадронов, и казаки пошли на прорыв. Бой был жестокий, многие казаки погибли, и в их числе сотник Каретников. Часть же казаков пробилась в Швейцарию, были интернированы, а затем переданы германским властям.

Сотник 1-го Добровольческого казачьего полка 1942-1943 год

Вахмистр поведал мне интересную историю, как казаки в Швейцарии торговали... вшами. Конечно, я несказанно удивился, что это, мол, за товар такой, и он рассказал следующее. Война вплотную придвинулась к Швейцарии, и много людей по разным причинам попадали на швейцарскую территорию. Швейцарским властям это, безусловно, не нравилось, и они старались побыстрее избавляться от непрошеных гостей. Над государственной принадлежностью «гостей» они ничуть не раздумывали и действовали по бумагам: французские документы - во Францию, итальянские - в Италию, германские - в Германию. При этом швейцарские врачи старательно следили за санитарным состоянием в лагерях перемещенных лиц и при малейшем подозрении на болезнь, в особенности инфекционную, а вшивость они тоже причисляли к инфекционным, подозреваемого безоговорочно отправляли в карантин на две недели. Понятно, что находилось немало людей, только что вырвавшихся из смертельных боев, которые были готовы заплатить за лишних две недели отдыха в «райских» швейцарских условиях.

Проходит несколько дней, нас вызывают, беседуют: военная специальность, звание, участие в боях, где, что, были ли ранения. У кого были ранения, предлагают получить немецкий «Знак за ранение», предложили и мне, но я сказал, что ранение получил, будучи бойцом Красной Армии.

Почти каждый день - воздушная тревога, над нами пролетают англоамериканские бомбардировщики, причем иногда по несколько сотен, мы бежим подальше в лес, час-два гуляем там. Наш лагерь не бомбили ни разу.

В основном бездельничаем. Кроме поисков земляков, делать нечего. Еще карты. Я всегда играю успешно, выиграл офицерский планшет и маленький дамский пистолетик с шестью патронами.

Вот и наша судьба. Формируется маршевая команда из пятидесяти человек, старший - вахмистр Николай Иванов, направление - в 15-й казачий корпус, в Хорватию.

Погрузились, поехали. До Вены доехали без приключений, пересаживаемся на другой поезд, двигаемся дальше. Начинаются приключения; не доезжая до Марбурга, поезд останавливается в тоннеле и стоит. Положение некрасивое - два длинных поезда с паровозами в противоположные стороны стоят в тоннеле, весь тоннель забит дымом, скоро уже становится невозможно дышать, а ехать нельзя, бомбят Марбург. Мы уже чуть ли не все выходим из тоннеля подышать воздухом, впереди слышен непрерывный грохот.

Час прошел - стоим, второй прошел - стоим. Самолеты, видим, улетели - стоим. Наконец, трогаемся, медленно, потихоньку. Въезжаем на станцию Марбург, страшное зрелище, расчищены только две колеи, наша и встречная. А остальная территория станции - нагромождение кирпича, бетона, металла, опрокинутых и изуродованных вагонов, кругом пламя и дым, в котором возятся покрытые пылью люди.

Простояли несколько часов, едем дальше. Доезжаем до Загреба, этот поезд дальше не идет. Ночуем в гостинице для солдат возле вокзала, ночью выспаться как следует не удалось: несколько казаков, слегка «подогревшись», пошли уже вечером прогуляться по городу и затеяли драку с немецкими солдатами. Пришлось всей нашей команде бежать на выручку. «Казаков бьют!» и здесь закон железный.

Географию здешних мест мы не знаем, куда едем - тоже. Снова на поезд, на этот раз товарный и едем в направлении на Кутина. Но теперь путешествие отнюдь не спокойное, английские самолеты несколько раз заставляли поезд останавливаться, а нас - разбегаться, благо, везде лес вплотную к путям. Хорошо, что английские самолеты - истребители, и не бомбят, а только обстреливают из пулеметов. Тоже, конечно, хорошего мало, но мы все-таки медленно, но продвигаемся.

К вечеру высаживаемся. Большое село, название не помню. Размещаемся в нескольких домах на окраине села. Немного после полуночи вдруг где-то совсем близко возле нас разгорается интенсивная стрельба; мы все вскакиваем, собираемся в одном дворе, но что нам делать без оружия. Кроме моего игрушечного пистолетика, у нас ничего нет, а опасность была где-то совсем близко.

Слава Богу, часа через два боя эта суматоха заканчивается. Так мы и не узнали, что это было: нападение титовцев или так, что-то по пьянке.

События разворачивались быстро. Уже утром нас разделили, не знаю, по каким признакам, на две группы. Скорее всего: пехота и кавалерия, но нас самих никто ни о чем не спрашивал. Может, еще в запасном полку судьба наша была решена.

Наша группа переходит в другое село и является в штаб. Есть тут уже все и проясняется - это штаб 8-го Пластунского полка 15-го казачьего кавалерийского корпуса.

Штаб размещается в обыкновенном сельском доме, и нас встречает сам командир полка подполковник Некрасов, небольшой щупленький офицер в камуфляже и с каким-то древним револьвером на поясе. Потом, через несколько дней, в ответ на мое недоумение, кто-то из старожилов полка объяснил мне, что этот «древний» револьвер - награда великого князя Николая Николаевича за какой-то успешный бой во время первой мировой войны. Такой предмет не выбросишь.

Подполковник расспрашивает каждого: кто, откуда? Доходит до меня, вопросы обычные.

- Какой станицы?

- -Ярославской.

- Труфановых знаешь?

- Знаю. Со старшим сыном Николаем мы учились в одном классе до седьмого класса. А потом они уехали, кажется, в Хадыженскую.

- А отец?

- Отец работал в райисполкоме, по-моему, в РайЗО, то есть, в райзе-мот-деле, но точно не могу сказать.

Мне очень хотелось спросить Некрасова, откуда он, белоэмигрант,

знает семью Труфановых, но храбрости на это у меня не хватило.

На следующий день я в этом же штабе получаю назначение: командиром минометного отделения в 8-й эскадрон. В нашем 2-м дивизионе четыре эскадрона: три пластунских и один так называемый «тяжелый», в котором орудия, минометы и станковые пулеметы.

Командир эскадрона отводит меня к моим минометчикам. В моем отделение два расчета 50-мм минометов по 5 казаков в каждом расчете. Один из наводчиков немолодой ефрейтор, знакомит меня с остальными.

Мне выдали полуавтоматическую винтовку СВТ-40, и я принялся исполнять свои обязанности. Для начала я выяснил, что и при каких обстоятельствах мы должны делать в этом селе. Оказалась, что почти ничего, но есть приказ подготовить две позиции для двух минометов в двух почти перпендикулярных направлениях для стрельбы за пределы села, и эти позиции готовы. Я осмотрел их и все забраковал. Действительно, что это за позиция для минометов за плетнем по направлению возможного обстрела, когда в этом же дворе есть кирпичный сарай, за которым очень хорошо можно установить минометы, а руководить огнем можно с чердака этого же сарая (то есть, место для меня). После этого я шагами измерил расстояния до опушки леса за крайними домами и составил на бумаге схему с ориентирами. Уверен, что мои лихие минометчики с иронией отнеслись к моим усилиям: дескать, новая метла чисто метет, а то и хуже, выпендривается, грамотность свою хочет показать. Честно говоря, в некоторой степени это было правдой.

Прошло несколько дней, и я уже освоился и многое узнал. 8-й Пластунский полк был полностью казачьим, в нем не было ни одного немца. Все оружие было советского производства.

В этом селе мы пробыли дней десять, за это время произошло три события. Два раза объявлялись ночные тревоги со стрельбой, один раз на дальнем от нас конце села, а второй - где-то прямо рядом. Мы занимали свои позиции, я забирался на свой НП на чердаке сарая, но открывать огонь так и не пришлось.

Третье событие было гораздо серьезнее и называлось - дальняя разведка. Взвод пластунов с приданными ему двумя минометами под командованием хорунжего отправился в горы по какому-то неизвестному нам маршруту. Ходим долго, уже часа три, пешие казаки впереди, за ними мы с минометами на двух вьючных лошадях. Вниз - вверх, влево -вправо, через ручьи и реки, все шагаем. Вдруг - «Стой, ни слова, ни курить, ни звякать!» Останавливаемся в густом лесу, на довольно крутом склоне, я прохожу вперед, ложусь на самом гребне рядом с хорунжим и вижу: на дороге, опоясывающей противоположную гору, идет большой вооруженный отряд, сначала колонна пехоты, затем конный обоз из двух десятков подвод, затем две пушки, и замыкает колонну стрелковый взвод.

- Минометы ставить? - спрашиваю я хорунжего. - Отсюда я накрою их без пристрелки (это я хвастаю, хотя знаю, что из этого ничего не выйдет).

- Ты что, спятил? - шипит мне в ответ хорунжий. - Из нас тогда ни один человек живым отсюда не уйдет. Бригада целая!

- Откуда бригада? Батальон. Человек 600-700, две пушки. Нормальный батальон.

- Это у них бригады такие. Действительно, Тито, стараясь превратить множество своих отрядов в регулярную армию, с дивизиями и корпусами, называл даже незначительные отряды полками, бригадами и т.д.

К вечеру, пройдя километров тридцать по жутко изломанному маршруту, мы благополучно вернулись в село, так и не сделав ни из чего ни одного выстрела.

В этом селе было у меня и некоторое приобретение. Во дворе дома, где мы проживали, уборной в обычном смысле этого слова не было. За сараем была яма, через которую было положено две доски, и которая была огорожена воткнутым в землю хворостом. И вот однажды, зайдя туда по понятной необходимости, вижу висящую на хворосте школьную тетрадку с наклеенными в ней почтовыми марками старой Австро-Венгрии. Взыграло сердце старого филателиста; я начал собирать марки с 5-го класса, и ко времени моего ухода из станицы у меня уже была большая коллекция. А теперь яспрятал эту тетрадку, а потом потихонечку отделил марки и уложил в специально сделанный конвертик, спрятанный в кармане кителя.

Я сказал: было три события. Было и четвертое: меня вызвали в штаб полка и сообщили, что я направлен на унтер-офицерские полковые курсы. Я было завозражал, дескать, я уже все это обучение проходил, но штабной сотник заявил, что полковой командир решил всех без исключения урядников и вахмистров пропустить постепенно через эти курсы, так как встречаются в полку такие урядники, что и понятия не имеют о топографической карте. Возражать бесполезно.

Собрали нас двадцать человек, для начала у всех отобрали оружие, преимущественно автоматы, и вручили мосинские трехлинейки со штыками. Для однообразия в строю.

Начались занятия. Занимались много, изучали топографию, тактику действий отделения и взвода, разнообразное оружие, кроме советского, которое и так все знали досконально. В частности, нас ознакомили с такими новыми для нас образцами оружия как панцерфаустами и панцершреками, с практическими опытными стрельбами. Может быть, я высказываю и еретическое суждение, но если учесть, что главной боевой силой Красной Армии были в это время танки, то если бы немцы изобрели панцерфауст на год раньше, то и исход войны мог быть другим.

Никаких политических, пропагандистских занятий или лекций не было.

Все это время моего пребывания на курсах наш полк не стоял на месте, а передвигался от села к селу, в общем направлении на север, а подразделения полка иногда и участвовали в боях. Нас, курсантов, не трогали, но пару раз поднимали по тревоге, и мы сидели, готовые немедленно вступить в бой. Видимо, были в каком-то резерве. Караулы мы несли постоянно, и я один раз ночью стоял на посту в окопе прямо на берегу Дравы (вон уже куда мы дошли) и смотрел на эту реку и на противоположный берег, где, как мы уже знали, занимали позиции болгарские войска, теперь уже союзные Красной Армии.

Подразделения нашего полка, как и все другие казачьи части на Балканах почти всегда в боях имели соседями хорватов. Вооруженные силы Хорватии в то время состояли из двух совершенно разных формирований: усташей и домобранов. Усташи -добровольцы, члены националистической организации, существовавшей еще до войны и ставившей своей целью борьбу против королевского правительства за независимую Хорватию. Теперь, после военного поражения Югославии «Независна Држава Хрватска» по воле Германии стала действительностью, усташи стали и единственной политической властью Хорватии, и основной военной силой.

Отношение казаков к усташам было двойственным. С одной стороны при проведении боевых операций, если рядом действовало подразделение усташей, за этот участок не нужно было беспокоиться: усташи были стойкими и надежными бойцами, они не дрогнут, не струсят, не побегут. С другой стороны - они были ярыми националистами, люто ненавидели сербов; и бесчеловечное их обращение с сербским населением не было редкостью. Это никак не могло оставлять равнодушными казаков, ведь сербы были их единоверцами, и какой казак мог допустить, скажем, разрушение или осквернение православной церкви на его глазах. Так что, нередки были стычки, иногда доходящие до стрельбы и до жертв с обеих сторон.

Усташи были хорошими солдатами, но плохими друзьями. Домобраны были мобилизованными, вояки они были слабыми и ненадежными, к тому же плохо вооруженными; случаи, когда они бросали позиции и разбегались, не были редкостью.

Это положение осложнялось и другими обстоятельствами. Хорваты проживали в своем национальном государстве, каким бы оно ни было (я имею в виду зависимость от Германии), а сербы жили в условиях оккупационного режима, и поводов для недовольства у сербов было, безусловно, гораздо больше. К тому же, в Сербии против немцев действовали не только партизаны Тито, но и отряды так называемых «четникрв» во главе с генералом Михайловичем, которые ставили своей целью реставрацию монархии и возвращение короля Петра, что приводило их и к борьбе против Тито.

Казаки как союзники немцев должны были сражаться и против четников, но многие из них симпатизировали четникам, и были случаи, когда казачьи офицеры договаривались с командирами четников и вместе дрались против титовцев.

Вот такая странная война.

Вскоре наш полк вышел в район Питомача - Вировитица, где три месяца назад три казачьих полка нанесли тяжелейшее поражение 233-й советской дивизии, отбросив ее назад на левый берег Дравы и помешав тем самым соединиться о наступающими с юга соединениями Тито.

Наши занятия закончились, нам устроили что-то вроде экзаменов. Я, конечно, по привычке был круглым отличником, мои коллеги-курсанты шутя уверяли меня, что производство в вахмистры неизбежно.

Перед выпуском нас посетило все корпусное начальство. Конечно, строй, команда «Смирно!», и подполковник Некрасов представил нас генерал-лейтенанту фон Паннвицу, который, поздравляя нас, прошел вдоль всего строя. Я уже до этого два раза видел фон Паннвица, но издалека, а теперь он прошел от меня на таком расстоянии, что я мог положить ему руку на плечо и спросить:

«Ну что, брат Гельмут, как живешь?» К разочарованию читателей, я этого не сделал.

Фон Паннвиц после поздравления, произнесенного по-немецки, спросил, кто из курсантов имел офицерские звания в Красной Армии. Из строя

вышли два вахмистра, он сказал, что они хорошо продвинулись в чинах, после чего торжество закончилось, начальство уехало, а мы разошлись. Теперь оставалось ждать назначений.

14. «МАЛАЯ ЗЕМЛЯ». СТАРИ-ГРАДАЦ

- Урядник Кравцов!

- Я!

Три шага вперед: цок, цок, цок, щелк.

- Урядник Кравцов... Так... Шестой эскадрон, второй взвод, помкомвзвода. Ясно?

-Ясно!

Поворот, цок, цок, цок, поворот.

- Урядник Клименко!

- Я!..

- Уряднкк Тхагапсов!

- Я!..

- Старший урядник Возницын!

- Я!..

Стари-Градац. Иду по улице. Обыкновенная улица обыкновенного хорватского городка. Слева асфальтированная лента шоссе, где-то впереди, у высокой колокольни шоссе под прямым углом поворачивает вправо, куда-то на Вировитицу. А с правой стороны - цветущие сады, плетни - чисто наша кубанская станица. Только дома другие - кирпичные, с черепичными крышами. Это уже не по-нашему.

Во дворах казаки.

- Хлопцы, шестой эскадрон где?

- Дальше.

- Хлопцы, шестой...

- Дальше.

- Хлопцы, а второй взвод...

- А вот, в следующем дворе, они и есть.

Открываю калитку, вхожу. На толстом, побелевшем от времени и дождей деревянном обрубке сидит урядник, молодой, светловолосый, росту, сразу видно, высокого. Он бос, высокие кавалерийские сапоги стоят рядом. Тут же на плетне висит ППШ. Урядник задумчиво смотрит на свои собственные ноги, изредка шевеля большими пальцами. Подхожу.

- Здорово!

- Здорово.

- Это второй взвод?

- Второй.

- А где мне разыскать взводного?

- А тебе зачем?

Такой вопрос на вопрос раздражает любого человека, но я сдерживаюсь.

- Нужен, - говорю, - иначе, зачем бы мне спрашивать?

- Ну, я взводный, говори, чего надо.

Я удивляюсь: урядник и командир взвода - такое встретишь нечасто, но не высказываю никаких эмоций вслух, молча достаю направление из штаба полка и отдаю ему, а сам сбрасываю с плеча винтовку и усаживаюсь рядом с ним на тот же

обрубок.

Пока я устраивался и разглядывал двор, я не сразу обратил внимание на то, что он, взводный, что-то уж очень долго изучает бумажку с текстом в три строки.

Смотрю на него и вижу: он читает направление до конца и снова, уже не знаю, в который раз, начинает сначала.

- Что-нибудь не так? - опрашиваю.

- Понимаешь, - мнется он, - пом-комвзвода у меня есть, нормальный парень. Да и отделенные - ребята что надо. Не знаю, что теперь...

- Ладно, - говорю, - давай бумагу, и я пошел в штаб, там разберутся. Он отводит руку с бумажкой.

- Погоди, давай подумаем.

И тут мне приходит в голову замечательная мысль.

- Слушай, - говорю, - тебя как зовут? -Михаил.

- Ну, а меня Юрий. А теперь окажи, за что император Павел взъелся на Суворова?

- Не знаю. А что?

- Вот, Михаил, слушай. При Екатерине Второй в штабах крупных полководцев была такая должность «дежурный генерал». А когда императором стал Павел, он многих чиновников, и военных, и штатских, которых при Екатерине было действительно многовато, здорово подсократил. И туда же попали эти самые дежурные генералы. А когда Суворов стал главнокомандующим русско-австрийской армией в Италии, он опять ввел в штаб эту должность, считая, что она нужна. Самовольно, понимаешь? И вот этого самовольства Павел ему и простить не мог. Понятно?

- Понятно. Ну, и что?

- Как что? Давай я пока побуду у тебя дежурным генералом. А там видно будет.

- А, - заулыбался он, - пусть будет так. Иди вон в хату, устраивайся там. А в подводе, - он показал рукой, - подбери себе каску.

Одна комната в доме была полностью освобождена от обстановки, а половина ее услана сеном. Меня встретили дружелюбно, тем более, что как раз принесли обед и я, порядком проголодавшись за время хождений по Стари-Градцу с самого утра, сразу же активно включился в процесс поглощения пищи.

Что делает казак, когда ему делать нечего? Ясно - спит. Так и я, порядком утомившись с утра, да еще и солидно подкрепившись, растянулся на сене и закрыл глаза.

Выспаться мне не удалось. Через каких-нибудь десять минут резкая команда: «Взвод, в ружье!» подняла меня с уютного ложа. Выскакиваю во двор. Казаки, столпившись возле подводы, разбирают из ящиков ручные гранаты, длинные немецкие деревянные, засовывая их за ремень сзади - так удобнее в бою. Сунуть папаху в ранец, надеть каску и захватить две гранаты - это для меня дело нескольких секунд.

- Хлопцы, быстрей! - торопит казаков Михаил. - Все собрались? Ну, тогда пошли, только быстро, не отставать!

Он ведет взвод не по улице, а прямо по садам и огородам, все время повторяя: «Быстрей. Не отставать. Быстрей, быстрей!»

Казак кавалерийского полка фон Юнгшульца, 1942-1943 год

Взвод растягивается, я бегу, как могу, но про себя думаю, что хорошо ему так лететь с его длинными ногами - некоторые невысокие плетни он даже перепрыгивает, а не перелезает, А каково мне, когда я и ростом не вышел, да и после раненая, хотя и давнего, бегун из меня не шибко знаменитый.

Наконец, улица. Причем, та самая, по которой идет то самое асфальтированное шоссе; оно здесь приподнято на насыпи, довольно высокой. Михаил и несколько передних казаков взлетают на асфальт, но мгновенно раздавшаяся длинная пулеметная очередь заставляет их тотчас же броситься назад, к плетням и деревьям. Слава Богу, никого не задело.

Двигаемся быстрым шагом вдоль ряда деревьев. Нам нужно на другую сторону дороги, но Михаил не хочет подставлять взвод под пулемет, да еще и на прямой, как стрела дороге, без потерь не обойтись.

Как говорил Суворов, только наоборот: «Уменье, уменье, а когда же везенье?» А вот оно и везенье: под насыпью дороги железобетонная труба диаметром, наверно, с метр, и мы, хотя и без особого комфорта, перебираемся на ту сторону. И снова: быстрей, быстрей, по садам и огородам, через плетни. Навстречу отряд казаков: «Вы куда, хлопцы? За нами никого нет!» Вижу старшего урядника Возницына, сослуживца по унтер-офицерской школе. Уставший, запыленный, из сетки на каске торчат изломанные ветки с увядшими листьями.

- Здорово, Юра! - приветствует он меня. - Куда вы? Мы отходим последними, за нами никого нет.

- А титовцы где? Далеко, близко?

- Хрен их знает. Во всяком случае, с позиций уходили под огнем. А идут они за нами или нет, не знаем.

Михаил слышит этот разговор, но впечатления на него, похоже, он не производит.

Снова бежим, заборы, плетни.

А вот и последний плетень. И о, Боже! За плетнем вспаханное, черное поле, а по нему, метрах в трехстах от нас, бежит навстречу большая группа титовцев, человек в сорок.

Я, конечно, считал, что самое правильное - это немедленно из-за плетня, который нас более или менее маскирует изо всего нашего оружия открыть огонь, и мы их самое меньшее половину уложили бы в эту самую черную землю.

Но Михаил решил иначе. Не останавливаясь, он с ходу перемахнул плетень и «Вперед, за мной!»

И вот - мы бежим, и они бегут. Свистнули первые пули, раздались первые выстрелы и очереди с нашей стороны, но взводный рявкнул: «Не стрелять! И быстрее!» и дальше: «Стрелять только... » - и он назвал на ходу две фамилии, как я понял, двух автоматчиков, которые оказались на флангах нашего уже развернувшегося в правильную цепь взвода.

Бегу и думаю: «Неужели рукопашная?» Я уже два с половиной года на войне, но колоть живого человека штыком еще не приходилось. Неужели придется?

А метров через двадцать - оборудованная стрелковая позиция: окопы полного профиля, аккуратные ячейки для стрелков и пулеметчиков, одним словом, все, как у людей. Мы все прыгаем в окопы, находим каждый себе место по вкусу, я передергиваю затвор винтовки, и выстрел, выстрел. Через несколько секунд совсем рядом со мной мощно заработал «Дегтярь», а потом и все наше многочисленное оружие.

Титовцы ложатся, а может, кто и падает, чтобы уже никогда не встать. Во всяком случае, уже ни одного бегущего или стоящего не видать, да и огонь с их стороны стал совсем жиденький. Михаил обходит позицию, спрашивает, не задело ли кого. Кажется, не задело. Он назначает одно отделение дежурным, остальные огонь прекращают.

Осматриваемся. Наша позиция тянется вдоль последних огородов и име-ет два хода сообщения под плетнями в сады. Правее и впереди нас в некотором отдалении от последних зданий городка находится группа в десяток кирпичных домов, окруженных садами и множеством дворовых построек. Дальше прямо по фронту виднеется густая лесополоса, которая тянется почти параллельно нашей позиции, на правом фланге поближе, на левом подальше. Видимо, титовцы будут сосредотачиваться и вообще готовить все свои пакости именно в этой лесополосе.

Михаил рассказывает мне о своем (о моем) взводе. В нем 34 казака, все бывалые. Вооружение: три ручных пулемета, все РП «Дегтярев», штук 12 автоматов, остальные - с винтовками. Все вооружение советское. Только два панцерфауста - немецкие, хотя я не могу понять, зачем они нам, ведь у титовцев нет танков. Но ладно, есть, значит, есть, пригодятся.

Кстати, его фамилия Олейник, он наш кубанский.

Стрельба продолжается, титовцы стараются выбраться из пахоты и отойти в лесополосу. Делать это им очень неудобно, так как борозды расположены параллельно нашим окопам и им все время приходится переползать через гребни пахоты, подставляя нам свои спины и задницы. Некоторые не выдерживают таких неудобств и отходят перебежками. Стрельба по нашим окопам стала совсем слабой.

Мне очень хотелось спросить у Олейника, знал ли он о таком близком расположении окопов, когда перепрыгивал через плетень, или же действовал наугад, но так и не спросил.

Слава Богу, что так все образовалось. И еще один вопрос: что мы тут собираемся делать? То ли обороняться, то ли наступать? Скорее всего, все-таки обороняться, сил у нас для наступления маловато, теперь, весной сорок пятого, здесь, в Хорватии, уже война не партизанская, а настоящая Фронтовая, у Тито уже дивизии, корпуса и даже армии нумерованные имеются. Численный перевес у них большой, хотя артиллерии мало, а бронетехники нет совсем. У нас же, в нашем корпусе хоть что-то да есть. Количество их бойцов нас не пугает, мы как-никак казаки, вояки опытные и умелые, да и дух казачий у нас вполне на уровне.

Стрельба затихает. Казаки устраиваются в окопах, таскают сено из близлежащих дворов, об этом уже и я подумываю. Но не успеваю.

Где-то к концу дня Олейник подзывает меня к правому флангу нашей позиции. Он стоит в стрелковой ячейке во весь рост - высок парень - и разглядывает эти самые дома. Подхожу.

- Вот, Юра, какие новости. Как только стемнеет, наш взвод здесь сменят, и мы займем позицию впереди этих домов.

- А если там уже, извини, занято? Как тогда?

- Вот так и тогда! - зло отвечает он. - Значит, смотри, оставайся тут, я тебе еще одного парня дам, и внимательно наблюдайте за этими домами и дворами. Интересно все-таки, есть там кто или еще никого?

И вот я и Митя Журавлев из Ейска, высокий голубоглазый парень, чем-то похожий на Олейника, только в отличие от того улыбчивый и смешливый, не сводим глаз о этого хуторка.. Нет, не видно в нем никакого движения, никакого хождения, в отличие от той же лесополосы, где очень оживленно. То ли накапливаются, то ли окапываются.

Темнеет, и ночь, видимо, будет темная. Небо покрыто облаками, никакого намека на луну. Уже пришел сменяющий нас взвод. Михаил выдает мне задание, которое мне, ох как не по нутру, но ведь не откажешься. Я с группой из трех казаков идем вперед, вроде разведки или дозора. За нами, через 80-100 метров двигается взвод. Мой отряд: автоматчик Степан, средних лет, коренастый и кривоногий, тот же Митя и еще Иван, которого я даже и разглядеть не успел. Собираю свой отряд, распределяю роли:

- Идем, рассредоточившись. Ты, Степан, идешь первым, за тобой, метров через десять, идем мы с Митей, а Иван - еще сзади, тоже метров через 10. Если что, лупи длинными очередями и ложись, а мы немедленно к тебе подходим. А там дальше уже соображаем, что к чему. А если будет нужно, чтобы мы подошли раньше, стукни два раза чем-нибудь по прикладу тихонечко.

Степану такая диспозиция не нравится, он было завозражал, но я предложил ему отдать мне его ППШ, и я пойду первым. Он замолчал. Я его, конечно, понимаю. Идти впереди ночью на передовой в сторону противника, не зная, где он, удовольствие небольшое.

- Ну, что, братцы, с Богом, - это Михаил...

Наша четверка выбирается из окопа и двигается вперед. Темно, и я фигуру Степана не различаю. Митя идет со мной на расстоянии одного шага. Я отвинчиваю на ходу колпачок гранаты и высвобождаю шнурок, чтобы иметь возможность бросить ее буквально за секунду, Митя делает то же самое.

Идем медленно. Кругом тишина, только шуршит земля под сапогами. Если остановиться, то слышны и шаги Степана впереди. И вот - звук Степановых шагов исчезает. Я настораживаюсь, но тут же «тук-тук». Идем на звук, вот и темная фигура Степана.

- Что, Степан? - шепчу я.

- Плетень.

Точно, плетень. Значит, идем правильно. Вдоль плетня полоса земли не вспахана, покрыта молодой травой, и шаги абсолютно беззвучны. Стоим пару секунд, вслушиваемся. Впереди - ни звука, а сзади уже слышно движение приближающегося взвода: «Ш-р-р, ш-р-р».

- Пошли дальше. Держимся по плетню, только ты, Степан, поосторожней иди, здесь где-то должен быть через плетень ход сообщения, гляди, не завались.Идем, теперь уже бесшумно. А взвод свой родимый слышим. Опять «тук-тук». Подходим. Ход сообщения вправо идет куда-то во дворы, а налево, стало быть, на позицию. Спускаемся вниз, я оставляю Ивана под плетнем, а втроем уже все вместе идем, постоянно прислушиваясь. Вот и конец хода сообщения, но дальше мы не идем. Я оставляю Степана здесь, а Ивана там же под плетнем, а мы с Митей идем навстречу взводу. Сначала по траве, потом по пахоте. Вот уже видится темная колышущаяся масса, и сразу свистящий шепот: «Кто идет?»

Так же тихо отвечаю, и вот уже Олейник: «Ну, что там?» Быстро рассказываю: взвод, почти не останавливаясь и только чуть-чуть изменив направление, идет за мной. Благополучно добираемся до окопов, Михаил принимается за их осмотр и размещение казаков, а мне с тем же войском поручает пройти по нашему ходу сообщения до его конца и выяснить, что там в конце.

Идем. Ход сообщения виляет во дворах между домами, сарайчиками и копешками сена, ныряет под плетнями. Идем тихо, и так же тихо вокруг. Только один раз мы все враз вздрогнули от раздавшегося внезапно в двух шагах от нас непонятного шума, но Степан через мгновенье пренебрежительно бросил: «Куры».

Ход вывел нас на поверхность позади пятого или шестого дома. Подошли к забору, всмотрелись -какая-то светлая полоса. Это же то самое асфальтированное шоссе, которое днем причинило нам столько хлопот. Ни в окружающих нас дворах, ни через дорогу - ни звука (если не считать проклятых кур).

Взвод уже занял всю позицию, Михаил рассказывает: наши окопы идут от шоссе, прикрывают этот хуторок, затем поворачивают влево, в сторону нашего прежнего расположения. В месте поворота - ДЗОТ с двумя амбразурами, одна для огня по фронту, другая - для помощи сменившему нас взводу. Правый фланг нашей позиции расположен в винограднике, там колья и проволока, хотя и не колючая, но расположена параллельно нашим окопам и тоже своего рода заграждение, да и маскироваться там нашим казакам лучше. Центральная часть и левый фланг -на уже известной нам пахоте. Есть еще один ход сообщения от виноградника.

Нам поручено оставаться у конца хода сообщения до утра, вести наблюдение за дорогой, что мы благополучно и исполнили попарно и по очереди, пока другая пара отлично спала на принесенном Митей откуда-то со двора сене.

Утром мы осмотрелись уже более обстоятельно. Положение наше было незавидным. Протяженность наших позиций превышала двести метров, что для одного взвода было явно много, тем более, что со стороны шоссе мы были не прикрыты совсем, а что было за дорогой, мы вообще не знали. На правом фланге лесополоса, где уже очевидно накапливался противник, была слишком близко к нашим окопам, а дальше влево их позиции круто загибались и могли держать под обстрелом пространство между нашим хутором и городом, что дополнительно к постоянно и насквозь простреливаемому шоссе фактически ставили нас в положение окруженных. Уже было ясно, что днем ни к нам, ни от нас не пробраться, да и ночью это будет нелегко.

Пока же противник не проявлял особой активности, и мы сначала даже несколько засомневались: обнаруживать наше присутствие, а этого очень хотелось из-за открытого хождения их людей в лесополосе, или же пока затаиться?

Дело разрешилось просто: где-то в середине дня группа титовцев человек в пятнадцать вышла из лесополосы и направилась в нашу сторону. Шли они осторожно и медленно, сразу же широко развернувшись по фронту. Вот уже они совсем близко, можно различить разношерстную одежду, у некоторых военную или полувоенную, и такое же разномастное оружие.

Огонь наш был дружным и сильным. Несколько человек упало, остальные легли, и сразу же из лесополосы на нас обрушился шквал огня. Видимо, это было все заранее подготовлено. Засвистело, защелкало, запылило. Патронов они не жалели, но огонь их был неэффективным: позиция у нас была прекрасно

оборудованной, и участвовать просто в перестрелке у нас никакого желания не было. Как у Лермонтова: «Два дня мы были в перестрелке, что толку в этакой безделке?»

По команде взводного все казаки укрылись в окопах, оставив пару наблюдателей, а югославы с полчаса поливали нас густым свинцом, а потом утихомирились. За это время, как потом обнаружилось, группа их разведчиков возвратилась в лесополосу, и для их прикрытия они и устроили нам такую баню.

Казак казачьего подразделения в составе германской горнострелковой дивизии, 1942-1943 год

Теперь все стало ясно: мы знали, где они, а они знали, где мы. Мы теперь знали, что у них только стрелковое оружие, никаких тебе пушек, минометов. У нас этого тоже не было, но патронов, гранат и осветительных ракет было вволю, а остальное - это уж как судьба повернет.

Когда стемнело, Михаил послал в дивизион связного с приказом ему не рисковать, но тот вернулся - титовцы постоянно светили ракетами и открыли такой огонь, что шансов проскочить было слишком мало.

Кто первый произнес слова «Малая Земля», я не знаю. Или кто-то уже слышал о той знаменитой новороссийской «Малой Земле», или, скорее всего, русский солдат часто называл так всякий обособленный, отрезанный, окруженный или полуокруженный участок на фронте.

Нужно было устраиваться посолиднее, почти что для условий осажденной крепости. Олейник распорядился: ночью все казаки находятся в окопах,

спать по очереди, днем половина может отдыхать в домах (мы уже выяснили, что ни одного местного жителя в осажденной крепости нет, нет также коров, свиней и прочей крупной живности, зато кур видимо-невидимо). На снабжение продовольствием, видимо, рассчитывать не приходится, но это беда не большая, все подвалы полны картошкой и всякими соленьями, кое-где даже и сметана есть, а на чердаках - копченая свинина, правда несоленая, ибо по части соли в Хорватии в то время было туго, очень туго. За стакан соли в селах давали 2 - 3 литра отличного домашнего вина. Что же касается бегающих во множестве кур по всем дворам, то охотников ловить, щипать и варить их не находилось.

Ночь прошла спокойно. Само собой, постреливали и светили ракетами, но никаких общих тревог не было, и я отлично выспался на охапке сена в окопе, тем более, что мне никаких заданий никто не давал, и я сам выбирал себе место и в бою, и без боя. Каждый, кто хоть немного времени пробыл на передовой, знает: у человека есть какие-то механизмы в подсознании, которые позволяют ему спать под свист пуль и грохот разрывов снарядов и мин, и мгновенно вскакивать и хвататься за оружие, услышав чьи-то шаги и шелест травы под этими шагами.

Днем - началось. Часов в двенадцать наши наблюдатели доложили о большом оживлении в лесополосе, и все казаки, половина из которых как раз в это время занималась обедом, заняли свои места в окопах. Через полчаса из лесополосы появилась цепь титовцев, человек в полтораста, и сразу же по нашим позициям был открыт сильный огонь, причем часть пуль летела откуда-то сверху. Можно было подумать, что они часть пулеметов установили на деревьях, что было для нас, конечно, плохой новостью.

Дело продолжалось недолго. Несмотря на то, что их огонь очень нас беспокоил, мы начали мощно и дружно, что сразу уложило их цепь на землю. Это уже давно известно, что огонь, начинающийся внезапно и дружно, очень чувствителен для атакующих, особенно для вот таких, не очень опытных и стойких. Так что примерно через полчаса они уже убрались в свою лесополосу, хотя перестрелка утихла не сразу.

У нас были потери: один казак был тяжело ранен, и его обязательно нужно было переправить на «Большую Землю», и для этого начали сооружать волокушу из куска плетня и одеялами. Еще один был ранен легко, но решил, что лучше остаться здесь, чем ночью ползти под огнем.

У нас начала обнаруживаться напряженность с боеприпасами, нужно было приберегать патроны, расход гранат был пока невелик.

За ночь титовцы предприняли несколько попыток подползти поближе и попробовать достать нас гранатами, но гранаты рвались, не долетая до наших окопов - шуму было много, а толку ничуть. Мы тоже отвечали гранатами, и, думаю, более успешно - ясно, что, стоя во весь рост в окопе, гранату бросишь дальше, чем лежа и вжавшись в землю.

Хотя ночь прошла в сплошном беспокойстве, и каждый человек был на счету, Михаил отправил трех казаков с волокушей, чтобы перетащить в безопасное место нашего раненого. Две зеленые ракеты оттуда, с «Большой Земли» сообщили о благополучном исходе этого опасного путешествия.

Третий день начался с неприятного сюрприза: у противника появилась артиллерия. Это была, по всему, небольшая пушка, что-то вроде нашенской сорокапятки, и установлена она была все время так, что ее снаряды попадали в левые передние углы всех наших домов. К концу всей этой нашей эпопеи все эти углы были разбиты, а на крышах не осталось ни одной черепицы - уж очень чувствительна эта строительная конструкция ко всяким военным воздействиям. Порядком пострадали и всяческие дворовые постройки.

Мы, после некоторого замешательства, быстро убедились, что эта самая артиллерия не приносит нам никакого вреда, а только действует на нервы, да еще здорово огорчит хозяев этих домов, когда они вернутся к родным очагам.

Главный же наш супротивник, в лесополосе, весь день не проявлял особой активности, только время от времени усиливал стрельбу, на которую мы отвечали слабо, приберегая патроны.

Следующий день был самым тяжелым, крепко досталось и мне, грешному. Утром, после в среднем спокойной ночи, половина взвода отправилась по домам отдохнуть и само собой, подкрепиться. Нас было четверо в этом уже ранее облюбованном доме. Чтобы не затевать никаких кашеварных технологий, утолить голод можно было единственным способом - достать с чердака висящие там копченые окорока. Предприятие это было не совсем безопасным, лестница на чердак была в коридорчике, наружная стена которого была уже разрушена, а сам чердак был без единой черепицы, а та зловредная пушечка продолжала регулярно посылать в нашу сторону снаряд за снарядом.

Вопрос, кому быть командированным на чердак, разрешили банальным способом: разыграли в карты, в подкидного дурака. Проигравший кратко, но, семиэтажно выразив свое отношение к результату конкурса, проделал все прямо-таки с космической скоростью: открыл дверь, взлетел вверх по лестнице, перерезал кухонным ножом веревку, сбросил вниз один окорок и, можно сказать, сам сбросился вниз, чуть не обогнав окорок, после чего внес окорок к нам в комнату, еще раз энергично высказавшись по поводу длинной пулеметной очереди оттуда, из лесополосы. Пушка выстрелить не успела.

Окорок был вкусный, но не соленый. Однако и тут нам повезло: кто-то из казаков обнаружил в погребе деревянную бадью с какой-то страшно перекисшей бурдой, и скоро выяснилось, что если смазать этой бурдой кусок окорока, то он будет намного вкусней. Тем и обошлись.

Расположились спать, кто где. Должен сказать, что мы все старались в домах особенно не безобразничать, хотя спали, если кому удавалось это делать в постели, не снимая сапог - дело военное.

Где-то в полдень громкий крик: «Тревога, казаки! Тревога!» Вскакиваем, протираем глаза, застегиваем ремни, суем гранаты за пояса, хватаем оружие, и в окопы. Стрельба уже жаркая, ясно - очередная атака. Идут быстро, перебежками, огонь ведут сильный, и сами атакующие, и из лесополосы пулеметы.

Стою в ячейке, ловлю на мушку, выстрел, выстрел, выстрел, а патронов становится все меньше и меньше, и никаких запасов у нас, я знаю, нет.

Чувствуется, что атака затихает, перебегающих становится меньше, большинство залегли, но их огонь не ослабевает. Стрелять перестаю, зачем я буду тратить драгоценные патроны на пахоту? Подымаю голову над бруствером и, как будто удар какой-то тяжелой палицы обрушивается на мою голову. Наверно, на несколько секунд я отключился полностью, потому что я открываю глаза и вижу уже себя полулежащим, полусидящим у задней стены окопа, а возле меня хлопочут два казака, снимая с меня каску. В голове - гул и звон, а в глазах большие красные круги и что-то такое, что один из казаков, явно кубанец, назвал «мэтэлыки».

Подбежал Олейник, казаки ему что-то говорят, но я плохо слышу и плохо соображаю. Наконец, смысл некоторых слов начинает до меня доходить, и я понимаю, что он велит двум казакам отнести меня в дом и там уложить в постель. Я отказываюсь, знаю, что сейчас каждый ствол на счету. Устраиваюсь поудобнее на полу окопа и закрываю глаза - так вроде легче.

Проходит около часа. Стрельба затихает, атака отбита. Мне много легче, голова ухе не гудит, только тяжесть ощущается, да и в глазах уже совсем не то. Я поднимаюсь, ко мне подходит один из двух казаков, хлопотавших тогда возле меня, подает мне мою каску.

- Смотри, как тебя. Обошлось еще.

Смотрю. На левой стороне каски блестящий и почему-то извилистый след, пуля не только содрала краску, но и изрядно процарапала сталь. Сантиметра два-три правее, и была бы уже моя душа в раю.

С помощью подошедшего казака добираюсь до дома, того, нашего, укладываюсь в постель, засыпаю.

Уже темнело, когда я вернулся в окопы. Немножко меня еще покачивало, временами в глазах мутнело, но в целом я уже бьш в порядке. Тут я узнал все новости: день действительно был тяжелым: один казак был убит, трое ранены. Раненых нужно было переправить на «Большую Землю», и к этому вовсю уже шла подготовка. Убитого похоронили возле плетня, поставили жиденький крест из жердей.

Стало совсем темно, казаки пошли, потащили волокушу. Титовцы на этот раз обнаружили наших ребят с опозданием, и их огонь по «смертельной полосе» хотя и был сильным, но бесполезным, и скоро мы получили сигнал о благополучном переходе.

Подвели итоги: нас осталось шестнадцать человек, в том числе несколько легко раненных, а меня я уже и не знаю, как считать: то ли слегка контуженным, то ли порядком пришибленным.

Собрали «Великий военный совет», а проще: совещание урядников. Поговорили, решили: следует ожидать ночной атаки, а если таковая будет достаточно солидной, нам ее не отбить. Задача - если придется отходить в темноте, главное - не раздробиться, не потеряться, и главнейшее - не оставить раненого.

Олейник послал двух автоматчиков, у которых еще были патроны, в секреты с приказом разместиться метрах в двадцати-тридцати от окопов, лежать и не дышать, а только слушать. Если же будет совсем невтерпеж, сразу возвращаться в окопы. Здраво. Неподвижно лежать и не заснуть, ни один нормальный человек больше двух часов выдержать не может. Пришлось это делать по очереди, передавая автоматы с патронами. Ночью атаки не было.

Днем тоже была обычная беготня со стрельбой, с нашей стороны поменьше, с их - побольше. Заметных событий было два. Михаил долго смотрел в сторону титовцев, а потом, сдвинув каску на лоб и почесав в затылке, сказал мне: «По-моему, вон там, где колья виноградные повалены, засело с пяток-десяток титовцев. Давай-ка шарахнем туда панцерфаустом. Ты же в этом «спец».

Я не стал объяснять ему, что панцерфауст действует по вертикальным поверхностям, а по лежащим на земле людям из него стрелять бесполезно, а взял и действительно «шарахнул» два раза. Грохоту было много, а толку, по-моему, никакого.

Под вечер в одном месте в окопах нас собралось человек шесть-семь казаков помоложе и, основательно подкрепившись все тем же несоленым окороком, вдруг начали вспоминать советские кинокомедии «Волга-Волга», «Веселые ребята» и другие. Вспоминали, рассказывали, представляли, хохотали.

Подошел пожилой казак, недовольно ворчит.

- Что ржете, молодята? Дохохо-четесь до беды.

На нас это не подействовало. Однако, ночью, уже после полуночи, на нашей этой самой «смертельной» полосе вдруг началась прямо какая-то бешеная стрельба, у меня уже и сердце екнуло - может, и правда, сбываются слова того казака, и действительно - что-то плохое начинается.

Потом, подумавши, решил: к нам идут оттуда, с «Большой Земли». Олейник был такого же мнения, и мы, пятеро казаков, отправились в задний конец нашей «Малой», чтобы, в случае чего оказать нужную помощь.

Помощи не понадобилась. Шесть казаков из нашего взвода приползли к нам невредимыми и притащили два ящика с винтовочными патронами и один с ручными гранатами.

Это было очень кстати. Но это было не все. Олейник получил приказ приготовиться к уходу, сигнал будет подан в двадцать три часа следующей ночи: красная и зеленая ракеты в нашу сторону - уходить; две красных - оставаться ждать следующей ночи в это же время. Уходить днем было бы чистым безумием.

Новость эта сразу стала общим достоянием, и я не уверен, что это хорошо: до этого мы вообще не думали, когда и как мы отсюда уйдем, а теперь все без исключения начали считать часы, а ближе к вечеру даже и минуты. К тому же у противника в этот день появилась и настоящая артиллерия, сначала заговорила одна четырехорудийная батарея, а к вечеру и еще одна, обе примерно трехдюймовые. Огонь они вели не по нашей «Малой», а по городу, в котором было много наших обозов и штабов. Днем огонь этот был редким, периодическим, а с наступлением темноты огонь усилился. Видно, в городе началось движение, и они сразу отреагировали. Особенно часто разрывы снарядов были видны в самом центре, вот и высокая колокольня обрушилась.

Пехота из лесополосы нас особенно не беспокоила, была одна слабенькая попытка атаки, может быть, даже не настоящая, а скорее демонстративная или разведывательная, но наши пулеметы, теперь уже не экономившие патроны, быстро ее прекратили.

А мы тем временем считаем часы, ждем одиннадцати. Вот и одиннадцать, вот и ракеты: красная и зеленая - уходить. Но идти через город, так, как мы сюда пришли, перспектива не из веселых, снаряды рвутся часто и густо. А у меня в планшете, который я выиграл в Цветле, есть и карта Стари-Градца, которую мне дал сотник из штаба полка (там их целая стопка лежала), и компас. И я еще днем хорошенько эту карту посмотрел и теперь предложил Олейнику идти не через город, а в обход, по садам и огородам (так было на карте) по компасу. Никаких препятствий, вроде речек или каких-нибудь оврагов там не было. Конечно, была опасность нарваться на передовые дозоры противника, но эта опасность была все-таки только вероятной, а снаряды, рвущиеся в городе, были реальными и слишком впечатляющими.

Михаил согласился. Мы собрались возле штакетных заборов, отделяющих дворы от улицы, по которому проходит то самое шоссе, и легли у самой дороги. Оно по-прежнему простреливалось, по меньшей мере, двумя пулеметами длинными очередями почти непрерывно даже в темноте, и пули щелкали по асфальту, разлетаясь трассирующими рикошетами во все стороны.

Делать было нечего. Дождавшись конца длинной очереди, мы одним рывком перебросились через дорогу и в несколько секунд уже лежали у плетня. Никого не задело.

Мы двинулись тесной колонной. Идем по компасу. Действительно, сады и огороды, разделенные или плетнями, гораздо более низкими, чем в городе, или же просто двумя-тремя горизонтальными жердями. Конечно, в темноте натыкаемся, спотыкаемся, материмся вполголоса, но идем. Время от времени мы с Олейником ложимся на землю, и при свете фонарика, закрытые со всех сторон живой стеной казаков, проверяем направление. Идем, спотыкаемся, материмся...

Вдруг впереди неподалеку слышим всхрапывание лошадей, звяканье сбруи. Подтягиваемся, держим наготове оружие. Идем.

- Стой, кто идет?

- Казаки.

- Что за казаки?

- Из 8-го Пластунского.

- Подходите!

Подходим. Десятка два казаков, вахмистр. Тут же кони.

- Так вы, хлопцы, не с «Малой Земли»?

- С нее, с нее, родимой.

- Ну, идите. Ваши обозы уже, кажется, прошли. Догоняйте. А за вами никого?

- Никого.

Выходим на шоссе. Идут отдельные подводы, идут рысью. Нам за ними не угнаться. Сзади тоже казаки конные, так нам не долго и вообще отстать.

Ездовые, узнав, что мы со ставшей уже, оказывается, знаменитой «Малой Земли», берут нас на подводы, хотя уже и так хорошо нагруженные.

Теперь уже едем.

Прощай «Малая Земля»! Никогда нам уже с тобой не встретиться.

15. ЗЕЛЕНЫЕ ГОРЫ. ДЖЮРДЖЕВАЦ

Всю ночь бродим по горам. Вверх - вниз, влево - вправо, по траве и через густой кустарник, по тропинкам и без них.

Уже перед самым рассветом, уставшие как черти, добираемся до нужного нам места - оборудованной, хорошо подготовленной стрелковой позиции.

Утром осматриваемся. Кругом горы, зеленые и красивые, во всей своей весенней прелести. Наша позиция расположена на пологом склоне, прямо перед ней свободная, хорошо просматриваемая поляна, заросшая довольно высокой травой. Поляна надежно простреливается с нашей позиции, одно только плохо -лес, настоящий вековой лес, стоит прямо-таки сплошной стеной всего в полутораста метрах от наших окопов. Это слишком близко, чтобы чувствовать себя спокойно. Правый фланг нашей позиции загибается вправо и заканчивается в большом огороде, огороженном жердями. Чей огород, неизвестно, мы так и не обнаружили вблизи никакого жилья. За огородом склон становится круче, и где-то совсем внизу видится лощина, густо заросшая кустарником и, возможно, с каким-то ручейком. С этой стороны к нам можно подобраться незаметно, и Михаил, видимо, этим обстоятельством озабочен. Он долго ходил по огороду, что-то ворча себе под нос, а потом приказал трем казакам подготовить окопчики перед забором, что казакам очень не понравилось - копать казаки не любят. Но - копают.

После обеда появляется начальство: эскадронный командир и ротмистр Кириллов, командир дивизиона. Наш взвод оказывается на самом краю правого фланга, и весь наш полк расположен влево от нас, и оба офицера хотели найти соседние части вправо от нас.

Михаил назначает для сопровождения офицеров меня с тем же войском, что и на «Малой Земле». Идем по траве, лес левее. Идем и идем, офицеры впереди, тихо переговариваясь, мы за ними. Прошли уже километра полтора, Степан дергает меня за рукав и молча кивает влево. Я его понимаю: густой кустарник уже совсем близко, и лихой автоматчик может одной хорошей очередью срезать всю нашу группу. Я так же молча рукой показываю казакам, и мы разворачиваемся в небольшую, в четыре человека, цепочку. Через несколько секунд ротмистр замечает наши манипуляции и останавливается.

- Значит, стык мы не обнаружили. То ли где-нибудь ниже, ближе к дороге, а может, его и вообще нет. Одним словом, возвращаемся, - говорит Кириллов, и мы идем назад.

Здесь ротмистр еще раз внимательно осмотрел наши позиции, приказал Михаилу выставить посты на опушке леса и пообещал усилить наш взвод дополнительными огневыми средствами - уж очень лес близко. Офицеры ушли.

Мы втроем: я, Михаил и еще один отделенный урядник прошли к лесу и хорошенько его осмотрели. Лес высокий, столетний, по опушке густой кустарник, накапливаться скрытно для атаки на наши позиции очень удобно. Правда, некоторое преимущество есть и для нас - от опушки идет некоторый подъем, и спастись от нашего огня невозможно, если не зарыться хорошо в землю, а за толстыми деревьями укрыться можно только немногим. Хорошенько осмотрели со стороны леса и нашу позицию. Она уже сама по себе сделана хорошо и достаточно скрытно, но кое-что все-таки было заметно и требовало дополнительной, более тщательной маскировки. Особенно заметны были передвижения людей.

Возвратились. Михаил отдал распоряжения: направил в лес не отдельные посты, а целое отделение с указанием держать три поста и самим сменяться. Сказал: нечего казакам ночью туда-сюда бродить и траву топтать. Кроме того, решили получше замаскировать ненадежные места и ходить только по окопам, не высовывая головы. К этому времени казаки уже обнаружили небольшую копешку сена и живо перетащили всю в окопы, устраиваясь на ночевки - сколько их будет, неизвестно. Оборудовал в окопе себе уютное местечко и я.

К вечеру прибыло «дополнительное огневое средство» - пулемет «Максим» с расчетом из трех казаков. Оборудованное гнездо для станкового пулемета на нашей позиции было, пулеметчики быстренько установили своего «Максима» и под бдительным оком Михаила хорошенько его замаскировали.

Делать было больше нечего, оставалось только ждать.

Ночь прошла спокойно, я даже ни разу не проснулся. Утро было замечательное: яркое солнце, лес, трава, птички поют. В такое утро только природой любоваться, а не убивать друг друга. И весь день прошел без всяких приключений, только Михаил сменил отделение, которое несло охранение в лесу, на другое, причем приказал идти не напрямую, в обход по опушке, чтобы не топтать траву перед нашей позицией, что могло бы демаскировать ее.

А вот следующее утро уже спокойным не было. Часов в 7-8 большинство казаков уже не спало, слева от нас раздались сначала отдельные выстрелы, а потом и жаркая стрельба изо всех видов стрелкового оружия. Михаил, пригибаясь (его высокий рост не позволял скрытно ходить по окопам), рассказал, что было нападение на соседний взвод, хотя скорее это была не атака, а разведка боем. Группа человек в десять так близко подошла к окопам, что уже невозможно было не открывать огня. Нам приказано быть в полной боевой готовности. Михаил ракетой дал сигнал тому отделению, что было в лесу, и они также обходным путем без приключений присоединились к нам.

Было усилено наблюдение: кроме сменяющихся наблюдателей, никто не должен был высовываться из окопов. Никто и не высовывался.

Где-то к полудню наблюдатели установили какое-то движение в лесу. Ясно, что титовцы уже появились и перед нами. Будут ли они нас сразу атаковать (если они нас уже обнаружили), или будут действовать мелкими группами в целях разведки? Нам все это неизвестно, но меры мы приняли: никаких хождений, никаких разговоров, никаких сигарет.

Разыскиваю Михаила. Он стоит, пригнувшись, в стрелковой ячейке, голова в каске, утыканной веточками и травой, над бруствером.

- Ну, что там? - спрашиваю шепотом.

- А вот, смотри, только потихоньку, - отвечает он и уступает мне место. Смотрю и вижу: на опушке леса стоят во весь рост, нисколько не маскируясь, два человека и смотрят в нашу сторону.

- Слушай, - говорю я, - давай я сейчас одного из них сниму одним выстрелом, вон того, который справа, повыше.

- А ты что, снайпер?

- Не снайпер, но уже в седьмом классе имел взрослый Ворошиловский стрелок второй ступени. И чемпионом школы сколько лет был. Не промахнусь.

- Оно, конечно, соблазнительно. Уж очень нахально выперлись. Но не надо. Все-таки, по-моему, они нас еще не обнаружили. А это нам дороже, чем какой-то один нахал. Он нам еще попадется.

Не надо, значит не надо.

Проходит чала три. Всем уже надоело вот так таиться без звука, а курящим - тем и вовсе никакого терпежу. Степан сидит на земляной ступеньке и тихо, но яростно матерится.

- Идут, - это наблюдатели.

Пробегает по окопу один из урядников. Команда - стрелять только по команде, пулеметчикам и автоматчикам не стрелять совсем. Значит, взводный хочет схитрить, пусть считают, что здесь небольшая, вооруженная только винтовками, группа казаков. А там видно будет.

Занимаю место, кладу винтовку на бруствер, сквозь жиденькую листву небольшого кустика смотрю. Шесть человек жидкой цепочкой, держа наготове оружие, медленно приближаются к нам. Это значит у титовцев часто применяемая тактика - обнаружить позиции противника, установить его огневые точки.

- Огонь!

Частая винтовочная трескотня, двое из титовских разведчиков падают сразу, остальные стремглав бросаются назад, еще один падает перед самым лесом, но поднимается, видимо, ранен, и хромая, скрывается в лесу.

И сразу из леса начинается шквальный огонь. Сильный, но бесполезный. Титовцы узнали, что казаки есть, но хорошо замаскированную позицию не обнаружили и стреляют наугад. Шуму много, свисту много, но никакого урона они нам пока не наносят.

Мы, опять же по великой хитрости, винтовочной стрельбы сразу не прекращаем, а медленно-медленно снижаем ее интенсивность, и минут через десять прекращаем совсем. Пусть думают, что хотят. Может, поверят, что они своим огнем ураганным уничтожили эту жалкую горстку казаков с одними винтовками, и сдуру решаются на что-нибудь этакое.

Решаются. Еще минут десять и стрельба с их стороны прекращается, причем сразу видно, по команде.

Начинается самое противное -ждать. Михаил проходит по окопам и всем говорит: стрелять только по команде, огонь должен быть внезапным и дружным. Легко сказать. Чтобы он был внезапным и дружным, каждый боец должен быть в полной готовности к началу стрельбы в любую секунду, а для этого он должен все время стоять, держа в руках оружие, никуда не отвлекаясь. А раз мы не знаем, когда атака начнется, то как мы все можем постоянно стоять с оружием в руках? Сколько это? Час, два часа, десять? Если же не стоять вот так наготове, то можно и опоздать. Расстояние больно маленькое, его можно преодолеть за 20-25 секунд, и за это время нужно успеть открыть дружный и точный огонь.

Стою. Проходит час - стою. Начинается второй, Михаил вновь проходит по окопам, разрешает некоторым казакам посидеть на дне окопа. Мне сказал: третью часть, будем по очереди отдыхать.

И тут почти сразу ожидаемая атака. Из леса вышло человек пятьдесят, и быстрым шагом развернутой цепью двинулись в нашу сторону. Идут, потом побежали. Команда: «Огонь!» Загремело, затрещало, забубухал наш «Максим». Для противника это сразу стало, ясно, полной неожиданностью, титовцы заметались, забегали, какие-то крики, кто упал, кто залег в траве, открыли ответный огонь, но жидкий и неубедительный. А мы продолжаем, хотя теперь видим их в траве гораздо хуже. И вот они не выдерживают и бегут назад в лес. Не все, конечно.

Мы прекращаем огонь, оставляем только один дежурный пулемет, который время от времени прохаживается длинными очередями по опушке леса и по лежащим в траве, неизвестно - живым или мертвым. Из лесу тоже отвечают.

Итак, первый блин был для нас вовсе не комом, хотя все мы прекрасно понимали, что этим дело не кончится. Часа через два титовцы предприняли еще одну атаку, но она была какой-то вялой, и была отбита без особого труда.

Мы опасались ночных атак: малое расстояние и высокая трава были причиной этих опасений. Почти всю ночь казаки, не скажу, чтобы совсем не спали, но все время были в какой-то готовности, что даже и не поймешь, сон это или нет. А движение какое-то на той стороне было. Сколько мы ракет осветительных потратили, не счесть, особенно перед рассветом.

С утра, установив очередность, уже спали по-настоящему. Я не буду описывать очередные атаки - все они одинаковы, если их результат тот же. В этот день была только одна атака, отбили ее легко, а главную роль в этом сыграл «Максим». Думается, это определили не только мы.

За эти два дня у нас не было никаких потерь, хотя стрельба с той стороны была временами очень жаркой. А ночью случилась большая беда. Вдруг раздался грохот взрывов, сразу затем ракеты, стрельба, какие-то метнувшиеся в траве темные тени. Оказывается, несколько подобравшихся титовцев забросали гранатами пулеметное гнездо с «Максимом», все трое пулеметчиков погибли, был поврежден и пулемет: пробит во многих местах кожух, что-то стало с механизмом протяжки ленты.

Положение наше между тем ухудшалось. Лобовых атак больше не было, но мы предполагали, что справа от нас, где, как я уже говорил, стыка ни с какой казачьей частью не было, нас могли обойти по глубокой, заросшей густым кустарником лощине. Михаил и днем и ночью посылал туда, в огород, двух-трех казаков для наблюдения, но с этого огорода что-либо увидеть было невозможно, но услышать вполне: кто-то кашлянул, что-то звякнуло. Пока ничего не обнаруживалось, но должны же они когда-нибудь сообразить.

Днем нам прислали новых пулеметчиков, тоже троих. Они осмотрели пулемет и заявили, что стрелять он может, только понемногу, так как он теперь без водяного охлаждения. Кроме того, будет постоянно заедать лента, и ее все время нужно будет поправлять, что, конечно, не дело. Им приказано при отходе с этой позиции пулемет не брать, а уничтожить или окончательно испортить. Так, значит так.

День и ночь прошли спокойно, если не считать, конечно, обыкновенной стрельбы, которая ни нам, ни им никакого вреда не приносила, хотя в отношении титовцев это под вопросом - мы все-таки в хороших окопах, а они просто в лесу, даже если и окопались, то все равно не то, что у нас.

Ночью мы с Михаилом, приказав нашим дежурным наблюдателям не светить ракетами, отправились на тот самый пресловутый огород, спустились ниже по склону, поближе к подозрительному кустарнику и лежали тихо-тихо минут двадцать, тщательно прислушиваясь к ночной тишине. Тишина, ясное дело, на передовой понятие относительное, все равно где-то стреляют, где-то шумят. Лежим, что-то слышим, то так и не поняли: то ли действительно кто-то через кустарник пробирается, то ли ветер в ветвях шелестит.

С тем и вернулись.

Днем получаем приказ об отходе. Мне опять достается «маленькое, но ответственное поручение»: с уходом взвода я с моими тремя орлами и пулеметным расчетом через полчаса должен выдвинуться на тот самый склон, открыть огонь по все тому же кустарнику, израсходовать весь пулеметный боезапас, а затем окончательно испортить пулемет и догонять наш эскадрон и вообще все наше казачье войско.

Тихо, тихо, тихо уходит наш взвод. Мы сидим в окопах и все семеро каждую минуту смотрим на часы. Ох, и медленно идет время.

Момент наступает. Я оставляю Митю на позиции с приказом присоединиться к нам через десять минут, и мы так же тихо-тихо двигаемся по ходу сообщения, выбираемся в огород; я оставляю своих на огороде, а сам с пулеметчиками спускаюсь вниз по склону, действовать надо быстро, пулеметчики должны использовать четыре ленты, открываем огонь, в кустарнике слышны крики, там кто-то есть, пулемет работает плохо, что-то в нем стучит и лязгает, казаки матерятся и дергают ленту туда и сюда, но остановки все чаще.

А вот и над нами начинают посвистывать пули. Стреляют не из «нашего» кустарника, а от противоположного склона, это очень далеко.

- Урядник, - говорит старший из пулеметчиков, - нам все четыре ленты не прострелять, много остановок, да и ствол уже без воды раскалился, скоро пули прямо возле нас будут падать.

- Кончай вторую, добивайте пулемет, и пошли» - решаю я. - Остальные ленты берите с собой.

Выходим наверх, скрываемся в ходе сообщения, пулеметчики взрывают под пулеметом три связанные гранаты, и наше дело закончено. Пробираемся через кустарник, добираемся до проселочной дороги, идем по ней, и вот тебе сюрприз. Участок дороги, больше ста метров, идет по склону горы, слева вниз - крутой склон, справа - небольшой обрывчик, чуть больше метра, и склон вверх. На дороге - хромая лошадь, пытается дотянуться губами до травы на обрывчике. В конце дороги, где она куда-то поворачивает, стоит какое-то здание из кирпича, по форме напоминает трансформаторную будку, но проводов не видно.

Но это не главное. Отсюда, сами невидимые, мы отчетливо видим, как на противоположном склоне несколькими цепочками, в том же направлении, что и мы, двигаются титовцы, много. Расстояние - метров 250.

Полежали, посовещались. Если пойдем по дороге, нас непременно увидят, а от огня нам и укрыться негде. Кто-то предлагает двинуться перебежками по одному.

- Нет, - говорю я, - если первый и пробежит благополучно, то следующих уже будут ждать. Надо всем сразу. Они идут по склону, к открытию огня не готовы, пока сообразят что к чему, мы уже полдороги пробежим. Да и стрелять им придется с рук, значит, им хорошо не прицелиться. Так что, приготовиться. Приготовились? Бегом, марш!

Если команду «Старт» дает один из бегунов, то он, безусловно, сразу станет лидером. Так и произошло: я бежал первым.

Никогда в своей жизни, ни до, ни после, я не бегал так быстро, хотя одет был не очень спортивно. Первые пули свистнули, когда мы пробежали уже больше половины пути. Бегу и вижу, как справа на обрыве вспыхивают пылевые фонтанчики. А мне туда бежать! Но бегу, другого пути нет.

Включается другой пулемет, и я вижу, как от стен этой кирпичной будки отлетают осколки кирпича. А мы бежим.

Забегаю за будку, падаю в траву, задыхаюсь, жадно хватая ртом воздух. Но тут же поднимаю голову, считаю глазами казаков. Одного недостает. Кого? Мити.

Встаю, все еще судорожно дергаясь, осторожно выглядываю. Метрах в пятнадцати лежит лошадь, копыта еще дергаются. Доконали-таки беднягу. Мити нигде не видно. Неужели вниз свалился?

Вдруг тело убитой лошади как-то задвигалось, задергалось, откуда-то из-под нее выглядывает Митя, и через несколько секунд он уже с нами.

- Ты что, Митя, под кобылу подлез погреться? - говорит кто-то.

- Все отдышались? - спрашиваю я. - Пошли!

Идем быстрым шагом. Минут через десять встречаем группу казаков с урядником. Спрашивают нас, есть ли кто еще за нами.

- Нет, - говорю, - никого. И вы поторопитесь. Вон по тому склону много титовцев идет, параллельно с нами. Не опоздайте, отрежут огнем.

Идем вместе, вниз и вниз. Вот и горы кончаются, впереди равнина, запаханная, засеянная. Где-то вдали видны уходящие наши обозы, а право виднеются дома, это город Джюрджевац, который мы так и не увидели, не пришлось проходить через него.

16. БЕДА. КОПРИВНИЦА

Чтобы произошло сражение, нужно проделать марш и занять позиции. Это мы и сделали. Ночью сделали марш, а утром заняли позиции перед городом Копривница.

Окопы полного профиля, стрелковые ячейки, пулеметные огневые точки, хорошо продуманные ходы сообщения - все, как всегда, прекрасно. Есть один большой плюс и один большой минус. Плюс - наши окопы расположены почти везде на склоне, который, видимо, является древним берегом речной террасы, а перед этим склоном гладкая равнина, хорошо просматриваемая на километр, а то и на два. Только в одном месте, а именно против участка нашего взвода, находится группа обыкновенных сельских домов, ближайший из которых от нас всего метров четыреста. Минус - в том, что наши окопы на почти голом склоне, только редко где небольшие кустики. То есть, замаскировать нашу позицию невозможно. Мы противника хорошо видим, но и они нас тоже.

Осматриваемся, размещаемся, запасаемся сеном, разобрав пару копешек. Кто его знает, сколько времени нам придется здесь держаться. Вообще, если титовцы вздумают атаковать нас прямо в лоб, то мы продержимся на этой позиции хоть целый год. Тем более, что нам опять подбросили для усиления пулемет, на этот раз ШКАС, авиационный, с длинным стволом, на стальной треноге.

Видим, как из соседнего эскадрона проходит к домам группа казаков и скоро возвращается, разведка. В домах никого нет.

Все бы хорошо, да не очень. Наша оборона слишком растянута, расстояние между взводами метров по 100-200. Если противник быстро это обнаружит, нам придется туго.

Утром начинаем замечать среди домов и садов некоторое шевеление. Значит, нам надо в своих окопах замереть и замолкнуть. Видно, это у нас получилось, потому что где-то в середине дня видим такую картину: из-за крайнего дома выходят три человека и направляются в нашу сторону. Идут цепочкой, метрах в десяти друг от друга, медленно, неторопливо. Это обыкновенный прием у титовцев. Это означает, что позицию нашу они видят, а нас не видят. Подходят близко, метров полтораста, уже различаем: впереди идет высокий боец в английской куртке хаки и в домотканых штанах. Наверно, и в лаптях, но нам этого не видно.

В соседнем слева эскадроне у кого-то не выдерживают нервы: длинная пулеметная очередь, те скрываются в траве, и мы их больше не видим. Они получили то, что хотели: теперь они знают, что позиция занята казаками.

Начинается обычная стрельба с обеих сторон. Опять точно по Лермонтову, «что толку в этакой безделке»... Но все стреляют, хотя куда именно надо стрелять, никто толком не знает.

Следующий день начался точно такой же вялой перестрелкой безо всякого толка для обеих сторон. С середины дня титовцы усилились: у них появились минометы. Установлены они были за ближайшим к нам домом, и нам постоянно приходится наблюдать такую картину: выпустив мины, двое или трое титовцев выходят из-за дома и, стоя во весь рост, наблюдают, куда же эти мины летят. Ну, раз, ну, два, и это уже начинает надоедать, и я с разрешения и одобрения пулеметчиков выпустил по той хвастливой троице длинную очередь. Предполагая, что с такого большого расстояния шансов поразить их у меня мало, я так направил ствол пулемета, чтобы задеть кирпичную стену дома, а это - свист, треск, рикошет пуль, осколки кирпича, одним словом, какофония, которая никому понравиться не может. Так и произошло. Попасть я не попал, но эта троица зайцами рванулась за угол и больше не показывалась. Так что, корректировать огонь приходилось теперь или помаленечку, выглядывая из-за угла, или же лежа на чердаке, где на крыше уже не осталось ни единой черепицы.

Нашему взводу фатально не везет со станковыми пулеметами. Под Джюрджевацем мы потеряли «Максим», а здесь ШКАС - шальная пуля повредила какой-то у него механизм, и он стал непригодным для боя.

А куда они стреляли из минометов, мы так и не узнали. Вроде бы по простой логике, проще всего им было вести огонь по нашему взводу, наиболее близко к ним расположенному. Однако, в нашем расположении ни одной мины не разорвалось, как и вообще в пределах нашей видимости. Бог его знает, куда они стреляли и знали ли они, куда надо стрелять.

Надо оказать, что если бойцы Тито в своей массе вполне прилично владели стрелковым оружием, то с артиллерией и минометами управлялись они плохо.

Я по каким-то делам ходил в саму Копривницу и на обратном пути наткнулся на нашу минометную батарею. Из наших родимых 82-мм минометов, на прекрасно, по всем правилам, оборудованной позиции. Конечно, я по своей минометной душе, подошел к минометчикам, все осмотрел, повосхищался и спросил: а почему они не ведут огня по этому хуторочку, что напротив нас? Окопаться титовцы, без сомнения, как следует, не смогли; и такой удар мог здорово им напортить. Ответ был: нет мин. Оказывается, и здесь это может быть. С тем я и ушел в свой взвод.

Тут память меня несколько подводит, и я не могу сказать, в какой проклятый день это произошло: в третий или четвертый? То есть, начался день хорошо, а кончился плохо.

Беда заключалась в следующем: сотник, наш командир эскадрона, перебежал к титовцам. Проделал он эту процедуру средь бела дня, верхом на коне, так это неторопливо проехал по равнине и исчез среди домов, на глазах всего полка, и ни один казак в него не выстрелил.

Мне потом казаки-старожилы тех полков, которые еще в Млаве входили в 1-ю казачью дивизию, рассказывали, что если кто-то из казаков решал перебежать к красным, он этого от своих товарищей и не скрывал, а прощались добросердечно, только говоря, что, мол, если я тебе на мушку попадусь, то ты все-таки не стреляй. Случаев таких было мало, но они все-таки были, и казаки доносителями не были, поэтому такие казаки не попадались.

Существующая в корпусе контрразведка, если кого и ловила, то это были настоящие, специально внедряемые в добровольческие воинские части, агенты НКВД, которых тоже хватало.

Трудно сказать, насколько события наступившей ночи были связаны с бегством нашего сотника, однако это вполне возможно, ибо ему, конечно, прекрасно были известны слабые места нашей обороны, и он знал, как этими слабостями наилучшим способом воспользоваться.

Так или иначе, но ночку они нам устроили веселую: побегать и пострелять пришлось на полную катушку. Где-то часов в одиннадцать одновременно, то ли заранее согласованно, то ли по какому-то сигналу, в нашем тылу, то есть между нашими позициями и городом, во многих местах началась жаркая стрельба. Конечно, это нам не понравилось. Наши окопы были расположены на откосе, и если обороняться от противника, наступающего снизу, нам было очень удобно, то от нападения сверху мы были совершенно беззащитны. Михаил послал одно отделение казаков наверх, к выходам из ходов сообщения, но это, конечно, проблемы не решало. Положение стало опасным, а что надо было предпринять, решиться было трудно.

Часов в двенадцать взводный послал связных в соседний справа взвод, но те вернулись и заявили, что взвода нет, окопы пусты. А стрельба все жарче, во всех направлениях, частый фейерверк из разноцветных трасс, слышны разрывы ручных гранат. Может, наших уже и нет нигде. Надо решаться.

Решаемся. Михаил приказывает: идти к городу, большой кучкой не держаться, но и на слишком мелкие группы не разбиваться. Ну и, конечно, быть внимательными и осторожными, следить хорошо друг за другом, чтобы не оставить раненого.

Взвод выходил из окопов двумя ходами сообщения, и таким образом мы сразу автоматически оказались разделенными на две группы. А дальше уже получалось по-разному: и объединялись, и разъединялись, и все это под аккомпанемент бешеной стрельбы. Когда я шел днем от Коп-ривницы, местность мне показалась гладкой и ровной, теперь же все было совсем другим, постоянно попадаются неровности и ямы, а бегом в темноте не побежишь. Ракеты же только на время кое-что осветят, а после нее некоторое время вообще ничего не видишь.

Вот так и двигаемся, в нас все время стреляют, и мы куда-то стреляем; не исключено, что и в своих, и от своих. Короче, управление боем было полностью потеряно как у нас, так, скорее всего, и у противника.

Мы (это наша некоторая группа) добрались до города, и часам к двум стоим под каменным мостом, который ведет к высоким кирпичным стенам, видимо, что-то вроде монастыря. Здесь хорошо, пули сюда не залетают, защищают берега. Нас человек десять, стоим и рассуждаем, что делать дальше. А тут по мосту гулко забарабанили лошадиные копыта, и чей-то голос, явно командирский, яростно материт кого-то. Прислушиваемся, узнаем голос нашего командира дивизиона ротмистра Кириллова. Говорю казакам: надо выходить. Кто-то завозражал, но большинство меня поддержало, мы входим на мост и я, оказавшийся старшим по чину, докладываю ротмистру.

- Сколько вас? - спрашивает он.

- Человек десять.

- Забирай и вот этих, шесть человек, двигайтесь вон туда, вдоль речки до последних домов и там располагайтесь, чтоб держать под наблюдением дорогу. Никого не пропускать ни туда, ни сюда. Только не палите без толку. А своих подбирайте. Понятно? А утром я к вам пришлю связного.

Так мы и сделали. Я, оказавшись командиром, разбил казаков на три смены, и мы залегли за плетнем. До утра ничего не произошло, только к нам присоединилось еще два заблудших казака.

А там, на поле, к утру и стрельба прекратилась, и что там и как происходило, мы так и не узнали. Восстановлена была прежняя линия обороны или так и осталась брошенной, никто нам не сообщил.

Утром связной приводит нас в город и оставляет на улице: ждите, мол, приказа. Копривница - город немаленький, несколько раз оказывался в эпицентре жестоких боев, не один раз переходил из рук в руки. Беленые стены домов разукрашены «наглядной агитацией» на четырех языках: сербском, хорватском, немецком и русском. Рядом с «Живио Тито» и «Живела народно-освобо-дилачна войска» можно увидеть и

«Живио Павелич» и «Бей краснопу-зых», а то и «Бей красно...», ну, и так далее.

В Копривнице происходили и уличные бои, и мы стоим возле мощного дзота на перекрестке двух улиц и вспоминаем приключения прошедшей ночи. Недалеко, метрах в двадцати от нас пожилой казак укладывает-перекладывает что-то на запряженной подводе.

Наши веселые разговоры внезапно прерываются: свист, разрыв, свист, разрыв - минометный обстрел. Мы все бегом в дзот, там мы в полной безопасности. Минут через десять обстрел прекращается, мы выбираемся наверх, и бегом к подводе. Убиты лошади, убит казак.

- Я его знаю, - говорит один казак, - он из нашей станицы. А с неделю назад убит его сын, пулеметчик. Под Джюрджевацем.

Вон оно что. Значит, из наших пулеметчиков, которые с «Максимом».

Такая вот казачья доля: вчера сын, сегодня - отец, и все это за тысячу километров от родной станицы.

Наконец собирается весь наш эскадрон. Кириллов представляет нам нового эскадронного: сотник Сапрыкин, молодой, совсем еще пацан, в офицерской пилотке с серебряным кантом. Кажется, переведен из 5-го Донского.

Перекличка. В эскадроне недостает трех казаков, но вполне возможно, они еще появятся. Так что, ночная суматоха тяжелых последствий для нашего эскадрона не имела.

Снова в поход. Выходим из Копривницы, идем на Марибор, это уже почти Австрия или даже уже Австрия, то есть по тому времени, это уже Рейх.

Команда: «Построиться. Взять ногу!»

Обычно мы за пределами населенных пунктов не ходим строем, тем более не маршируем в ногу. А тут вот такое. Что-то будет.

И это еще не все. Команда «Запевай!» Запевала у нас великолепный.

- Вдоль да по речке, вдоль да по Казанке, сизый селезень плывет... И эскадрон дружно:

Эх, раз сударыня,

Туда-сюда ударила.

Вдарила, врезала

В барабан.

Барабан как кабан.

Шуба рвана, без кармана,

Без подметок сапоги.

Эх, вилки, бутылки,

Тарелки, подавалки.

Просил я у Наталки

Конец помочить.

Раз дала, два дала, третий раз подумала

И сказала: завтра дам!

Припев, конечно, довольно похабный, но пел наш эскадрон здорово, да это и неудивительно: большинство в эскадроне были кубанцы, а они народ певучий.

Команда: «Эскадрон, смирно! Равнение направо!»

Вон оно что. Смотрим, видим, справа от дороги, на пригорке стоит группа офицеров. Видим фон Паннвица, видим Некрасова. Кононова не видим. Проходим, двигаемся уже вольно, дальше. Рассуждаем: где Кононов?

Уже несколько дней ходят разные слухи о Кононове, слухи разные, вплоть до самых позорных. Дескать, батька, чуя близкий конец Германии и, естественно, нас вместе с ней, рванул куда-нибудь подальше от греха. Кто этому верит, кто нет, но Кононова нигде не видно, а ведь он от боя никогда не прятался. Мы даже и не знаем, кто же сейчас командует нашей бригадой, а бригада ведь носит наименование Кононовской.

Теперь, много лет спустя, мне все известно об этой истории. Тогда ситуация была такой. Несколько месяцев назад в Праге состоялся объединительный съезд представителей всех освободительных движений народов Советского Союза и был создан Комитет освобождения народов России (КОНР), председателем которого был избран генерал Андрей Андреевич Власов. Сразу же встал вопрос о включении казаков в КОНР, тем более, что казачий корпус был самым крупным воинским формированием антибольшевистских сил. Однако это вызвало большие разногласия среди руководителей казачьих формирований. Кононов по своей инициативе и по разрешению фон Паннвица и даже с его письмом отправился в Прагу, где находился Власов, для переговоров об объединении воинских формирований в единое целое.

Исполняющим обязанности командира бригады был назначен полковник фон Рентельн, а его заместителем подполковник Борисов, сменивший Кононова на должности командира 5-го Донского полка. Однако фон Рентельн постоянно был занят выполнением каких-то важных поручений фон Паннвица, и фактически бригадой все это время суматошное командовал Борисов.

А с самим Кононовым в эти последние месяцы происходили какие-то странные превращения. Из Праги он возвратился с генеральскими погонами, но никто не знал, кто же произвел его в этот чин. Видимо, он в этом новом качестве имел какие-то особенные претензии, что, естественно, не понравилось командованию корпуса. После этого Кононов отправился в Казачий Стан, где как будто объявил, что он назначен Власовым на должность походного атамана вместо генерала Доманова, но и там его не приняли, ибо находящийся в Стане

генерал П.Н. Краснов продолжал считаться высшим руководителем казачества, а он категорически возражал против какой-либо формы подчинения казачьих воинских частей А. Власову.

Всего этого мы тогда не знали. Отношение казаков к РОА и Власову было иронически-снисходительным: дескать, мы воюем, а вы бумажки пишете. Информацию о всяких процессах в освободительных движениях мы получали микроскопическими дозами, а политруков и политзанятий у нас не было. Регулярно поступали «Казачья лава» и «На казачьем посту», в них часто появлялись статьи П.Н. Краснова за подписью «Казак Каргинской станицы», в которых было много правильного и справедливого, хотя он иногда, на мой взгляд, допускал явный перебор в похвалах Германии и Гитлеру.

Манифест же Комитета освобождения народов России, с которым нам довелось ознакомиться тогда же, был, по-моему, гораздо более подходящим для будущего государственного устройства России, чем красно-вская «Казакия» Дона, Кубани и Терека, да еще под почти что протекторатом Германии. Если вглядеться повнимательнее в тот манифест сейчас, то можно увидеть в нем немалое сходство с ныне действующей Конституцией Российской Федерации. Пока же мы продолжали маршировать на Запад.

17. МОСТ

На войне бывают случаи, когда солдат теряет все свое нехитрое имущество.

Точную дату я назвать не могу, потеряли мы в то время счет дням. Наш 15-й казачий корпус шел днем и ночью, уходя из Хорватии, где дальше держаться уже не было никакой возможности. Немецкие самолеты разбросали листовки, в которых говорилось, что их любимый фюрер Адольф Гитлер «погиб в уличных боях в своей столице». Нам их «любимый» был до огромной лампочки, но все поняли, что войне конец.

Значит, это было в начале мая 1945 года. Немецкие войсковые части уже прекратили все боевые действия и стремились поскорее убраться из Хорватии, чтобы избежать захвата их титовскими коммунистическими частями и скорее добраться до Австрии, куда уже входили английские войска.

Наш казачий корпус делал вроде бы то же самое, только разница в нашем положении по сравнению с немцами была несоизмеримой: немцы, в крайнем случае, могли и сдаваться титовцам - не сладко, конечно, но все-таки военнопленный, Женевская конвенция, хоть и в коммунистическом исполнении, ну, итак далее. А для нас не было никаких конвенций: или сразу к стенке, или немного потом. А к стенке никому не хочется, уж лучше сложить свою голову в бою, в чистом поле, по-казачьи.

Не могу сказать, как двигался весь корпус, откуда мне, уряднику, это знать? Но наша Кононовская бригада шла по одной дороге: спереди конный разведдивизион, за ним наш 8-й Пластунский полк, затем 5-й Донской полк, в корпусе самый знаменитый, которым раньше командовал Кононов.

Так и шли, вытянувшись огромной колонной. Вспомнил я тогда Серафимовича. Здорово описал он поход Таманской армии в своем «Железном потоке». А кто опишет наш поход, такой же железный, и такой же опасный. Правда, после боев под Коприв-ницей сильных боев не было, но идем и идем, справа стрекочет, слева грохочет, спереди ухает, сзади бухает, а наш корпус продирается через набитую титовцами территорию, а наши подразделения отбиваются от постоянно стремящихся напасть, навредить, обстрелять титовских отрядов. А мы идем. Остановка - гибель.

Но остановились. Какой-то городок, названия не знаю. Слева железнодорожная станция. Вся забита вагонами, и все вагоны горят, густой черный дым, кажется, занял все небо. К счастью, ветер не в нашу сторону. Справа - домишки, расположенные уступами по длинному пологому склону все выше.

Скоро выясняется причина остановки. Сразу на выходе из городка поворот налево и мост через Драву. Нам нужно перейти через мост на левый берег Дравы, но попытка это сделать передовой конной части не удалась: она попала под мощный минометный огонь и вернулась на правый берег. Конечно, можно в конном строю проскочить проклятый мост и даже с небольшими потерями, но что делать с бесчисленными обозами? И с нами, пластунами? Драва - река широкая, мост длинный, бежать долго, а сколько не добежит?

В голову колонны проходит наш полковой командир подполковник Некрасов. Там, впереди, его окружают казаки, он что-то им говорит. Доходит и до нас, он спрашивает, что делать - пробиваться к англичанам или сложить оружие здесь? Ответ единодушный - на прорыв!

Приказ нашему эскадрону: идти вперед. Идем, доходим до конца городка. Справа под прикрытием склона стоят сотни подвод, верховые кони, спешенные казаки. Слева видим мост и противоположный берег Дравы.

Сотник Сапрыкин объясняет задачу. Мост обстреливается большим количеством 82-миллиметровых минометов. Дальность их стрельбы - 3 километра.

Значит, позиции минометов не могут быть дальше трех километров. Наша задача - обнаружить эти позиции и уничтожить или отогнать минометы. Насколько они прикрыты пехотой - неизвестно. Действовать аккуратно и осторожно. Если сопротивление будет сильным, будет подкрепление. В любом случае мост нужно обезопасить от огня, за нами идет весь корпус. Задерживаться нельзя, может получиться так, что несколько часов задержки погубят весь корпус.

Наш эскадрон разворачивается цепью сразу за последними домами, другой эскадрон проходит дальше и тоже - в цепь. Всем нам идти вверх по склону километра полтора длиной. Склон довольно крутой, градусов двадцать, зарос высокой травой, много неровностей. Особенно опасными мне кажутся рощицы из густого кустарника и невысоких деревьев, хотя по площади и небольшие, так, примерно, на стрелковый взвод, но очень удобные для маскировки и успешной обороны. В створе движения нашего взвода таких рощиц две.

Где идем, а где карабкаемся, хватаясь за траву и мелкие кустики и скользя сапогами. Оглядываюсь - какой прекрасный вид на Драву и на мост. Вижу и еще кое-что: на повороте дороги прямо на асфальте стоят две наших сорока-пятки, через пару минут они открывают огонь. Вот уже и разрывы вижу. Теперь ясно: огонь наших пушек направлен именно на эти подозрительнее рощицы. Хотя и неизвестно, обнаружили артиллеристы что-то там или просто своим огнем хотят подстраховать нас, пластунов. Все равно - спасибо.

Продолжаем продвигаться вверх. Нас никто не обстреливает, а у того эскадрона, что левее нас, уже стрельба вовсю.

Доходит очередь и до нас. В ближней рощице уже рвутся снаряды, так что мы даже немного притормозили. Огонь переносится на дальнюю, артиллеристы работают отлично, разрывы снарядов точно в кустарнике.

Двигаемся дальше, обходим, а затем и проходим первую группу кустарников, никого в ней нет, и по всему, и не было.

Подходим ко второй. Свистнули первые пули. По нашему взводу совсем слабо, видимо издалека, по соседнему справа взводу покрепче; там уже настоящая перестрелка. Мы на огонь не отвечаем, неизвестно, куда стрелять. Но движение ускоряем, хотя лезть вверх удовольствие не из больших. Последнее усилие, и вот мы уже в кустарнике. Собираемся туда всем взводом, хорошо.осматриваем все. Здесь была минометная позиция, все разбито и покалечено, двое убитых титовцев, два разбитых миномета, много яшиков из-под мин. Артиллерия этот разгром устроила или они сами взорвали минометы, не знаем.

Дальше не двигаемся, закрепляемся здесь, готовимся на всякий случай к обороне. Затихает огонь и справа, и слеза. Судя по всему, задача выполнена. Сидим под кустиками, смотрим на мост, на Драву. Разрывов мин больше нет, и через немного времени через мост пошли наши: сначала кавалерийская часть в конном строю, затем обозы. Подводы, подводы, подводы, идут сплошной массой.

И вдруг снова на волнах Дравы всплески разрывов. Правда, очень редко, да и в мост не попадают. Видно, уж очень издалека, куда мы, пластуны, не добрались. Движение по мосту ускорилось. А попаданий в мост все нет и нет, мы сидим, насмешничаем.

А вот и разрыв мины на мосту. Суматоха, сумятица, видим, как подводу и, видимо, убитых лошадей сбрасывают в Драву. Движение возобновляется. Где-то через полчаса к нам карабкаются казаки из какого-то конного полка. Нас сменяют. А я уже осмотрел ящики и обнаружил, что, по меньшей мере, половина из них с минами. Вспомнил, как в боях под Коп-ривницей наши 82 мм минометы не вели огонь по причине отсутствия этих самых мин, и сказал об этом взводному Олейнику. Тот удивился, посмотрел сам и приказал все мины, штук 60, забрать с собой вниз.

Собираемся всем эскадроном, идем по мосту рассредоточеннее, чтобы еще какая «дура» не пожаловала. На воде еще были разрывы, а на мосту, пока мы не прошли, больше вроде бы не было.

Догоняем обозы своего дивизиона, и вот тебе новость. Я еще школьником в старших классах очень математикой увлекался, даже теорией вероятностей занимался, хотя ее в программе школьной и не было. И вот там такой пример был: на Землю в сутки сколько-то тысяч метеоритов падает, но еще не было случая, чтобы метеорит в человека попал. Такая малая вероятность. А теперь: какая могла быть вероятность, чтобы в такой невероятно длинной колонне подвод единственная мина угодила бы именно в твою подводу? Наверно, по науке этого тоже не может быть. А произошло. И та самая подвода, сбрасывание с моста которой мы так равнодушно издалека видели, была именно нашей подводой.

Так что теперь у меня не стало ни шинели, ни одеяла, ни белья, ни, что особенно огорчительно, папахи. Стал я, по Писанию, яко наг, яко благ, яко нет ни хрена. Как и еще половина нашего, взвода.

Каски мы свои развесили по гвоздям на другой подводе, а на головы надеть и нечего. Так и идем.

В этом событии только одна положительная сторона была: не досталась папаха моя энкаведешникам, не понесла позора, а лежит до сих пор где-то на дне Дравы под камушком и вспоминает жизнь свою беспокойную казачью.

18. ВЕРХОМ НА ТИГРЕ

Много говорилось и писалось о высоких боевых качествах советского танка Т-34 во время второй мировой войны. Танк был замечательный, спору нет. Но у немцев тоже был хороший, даже очень хороший танк - «ТИГР».

И мне пришлось проехаться верхом на «Тигре», и если я не дергал его за усы, так только потому, что усов не нашел.

После того, как мы своей бригадой Кононовской перешли Драву, мы были уже на территории Австрии, но это от боев нас не спасало. Титовские коммунистические отряды уже были и здесь и всячески стремились остановить, а то даже и захватить корпус, что нас, ясное дело, никак не устраивало. И мы шли днем и ночью, практически не останавливаясь. Идешь, за подводу держишься и спишь, даже сны видишь. Подвода остановится, ты - гоп, и глазами хлопаешь, не сразу соображая, где ты есть и куда ты дотопал. Здесь же уже Альпы, кругом горы, лес, зеленые полянки, красотища великая, а нам нет до всего этого дела, идти надо. Идем все выше и выше, в горы, дороги асфальтирование, но узкие, а мостики и того уже. Вот и приходится всей колонне останавливаться.

А как остановка, все казаки падают в траву и спят. А нам, урядникам, главная забота, чтобы не оставить кого-нибудь в траве. Так и бегаем все время, а сами спим строго по очереди, тоже ведь не железные.

Вот и очередная остановка. Прохожу немного, вперед, так, из любопытства, и вдруг слышу какие-то крики. Прислушиваюсь - кричат по-немецки. Откуда здесь немцы? Прохожу еще дальше и вижу такую картину: справа, с какой-то проселочной дороги в нашу колонну пытаются вклиниться три танка, три «Тигра». То есть, уже не пытаются, а просто им этого очень хочется. И эти самые крики издает немец обер-лейтенант, половина туловища которого торчит из башни переднего танка.

Прислушиваюсь. Не все разбираю, но смысл понимаю. Он требует, чтобы ему дали дорогу, а не то они передавят всех на свете к чертовой матери.

Вот такой храбрец!

Иду дальше, дохожу до тачанки, на которой сидит в генеральской шинели командир нашего дивизиона ротмистр Кириллов. Почему в генеральской? Когда мы еще до переправы через Драву отходили в непрерывных боях из Хорватии, против нас действовали совместно с титовски-ми отрядами и регулярные части болгарской армии, уже к тому времени союзной для Красной Армии. Где-то под Джюрджевацем легковой автомобиль с болгарским генералом наскочил на наш казачий дозор. Была перестрелка, болгар всех побили, А шинель, красивую такую, с красными кантиками, подарили Кириллову. Он на ней только погоны поменял, и теперь красуется в ней, даже если и не холодно.

Кто такой ротмистр? Не попрекаю теперешних читателей, что вы в казачьих чинах не разбираетесь. У нас, на Кубани и то в то время очень немногие помнили, что за чины были в казачьих войсках. Даже в нашем 15-м казачьем корпусе, и то с чинами было полное смешение грешного с праведным. Так лейтенантов и лейтенантами и хорунжими называли, а вот сотники только сотниками и были, никаких ни старших лейтенантов, ни обер-лейтенантов. Теперешний капитан по-казачьи это подъесаул, а у нас этот чин именовался ротмистром, как это было в старой императорской российской кавалерии. Майоров называли и майорами, и есаулами, кому как нравится. Подполковник по-казачьи именуется войсковым старшиной, но у нас они, как и наш полковой командир, все-таки именовались подполковниками. Вот такой винегрет. Подхожу к тачанке.

- Господин ротмистр, - докладываю, - вон тот обер-лейтенант грозится всех передавить, если ему с его тремя «Тиграми» не дадут дорогу.

- А ты, что, - спрашивает, - понимаешь по-немецки?

- Не все, но кое-что.

- Хорошо, зови его сюда.

А сам посылает ездового искать штатного переводчика.

Иду к танку, на котором еще продолжает кричать тот танкист, хотя видно, что он устал и охрип, и сам понимает, что все его крики ни к чему привести не могут. На меня он обратил внимание только тогда, когда я, так и не докричавшись, начал колотить прикладом по броне. Подвел я его к ротмистру, где уже стоял переводчик-хорунжий, и на правах организатора и вдохновителя переговоров остался тут же, правда, в виде безмолвного столба.

Обер-лейтенант, стоя перед старшим по званию, вел себя потише, но повторил свои требования.

- Ну, куда я тебя пущу? - отвечает Кириллов. - Вся дорога забита на много километров вперед. А если серьезно, то у меня к тебе предложение. Как только колонна двинется, я дам тебе место между двумя своими эскадронами, и будем двигаться вместе: мы идем - ты идешь, мы стоим - ты стоишь. Но с условием: если будет бой, ты выполняешь мои приказы. Боеприпасы есть?

На один хороший бой есть, - отвечает тот. - А продовольствие у вас для нас найдется?

На том сговорились, и так двинулись. Конечно же, сразу «Тигры» были буквально облеплены казаками, а я, опять же, был одним из первых на головном на правах приятеля того обер-лейтенанта. Ясно, что стоим - едем, стоим - едем гораздо лучше, чем стоим - идем, стоим - идем. Неудобство только одно: задремавши, можно запросто свалиться с брони, а это очень чревато. Быстро договорились, кто спит, кто бодрствует, и по сколько.

Поход продолжался, а на нашем танке сразу же образовался политический клуб. Тем для дискуссий две: первая: куда идем, зачем идем? вторая: что такое советская власть?

По первой теме особых споров не было: куда идем, все знают, а зачем идем, никто не знает. Я, конечно, с высоты своего образования и великой начитанности оповестил всех присутствующих (на «Тигре»), что Англия - страна с вековыми демократическими традициями и никогда не выдает политических беглецов. Припомнил и Герцена, и Ленина. Это - если англичане будут считать нас политическими противниками Сталина и его режима, о котором они должны же хоть что-то знать. Или они будут считать нас военнопленными, то есть кормить, поить, а так как нам деваться некуда, то будут потихоньку рассовывать нас по своим колониям, где им интересно увеличивать удельный нес белого населения. А мы со всех сторон белые, и по цвету кожи, и по политическим убеждениям. И то, и другое им должно бы нравиться, если они не совсем идиоты. Не коммунистами же им населять свои колонии, потому что белые коммунисты и черные голодранцы - это для Англии слишком взрывоопасная смесь.

Все со мной соглашаются, только автоматчик Степан, вечный мой оппонент, скептически хмыкает и демонстративно крутит головой, давая понять, что мои речи его не убеждают. Но молчит.

По второму вопросу повестки дня разговоры были куда горячей. Основные аргументы Степана в мой адрес были примерно такими:

«Вот ты, Юрка, хотя и урядник, и дюже грамотный, жизни настоящей ты не видел и не знаешь. Тебя в семнадцать соплячьих лет, сразу после школы, от мамкиной титьки оторвали и сразу - в окопы, под пули, под раны, в лагеря. Ты пока еще в своей жизни ни одного кусочка хлеба своими руками не заработал так и цены ему (заработанному, а не армейскому или лагерному) не знаешь. И имущества своего у тебя, интеллигента, никогда не было, кроме там шкафа, кровати да вилок-тарелок. А у нас, хлеборобов, имущество это тяжким трудом еще дедов и прадедов наших зарабатывалось, а у нас на Кубани еще и кровью немалой. И приходит власть, теперешняя, коммунистическая, и забирает у тебя все, а тебя пинком под зад и в тартарары, в ставропольскую Голодную степь с узелочком в руках. А там в первую же зиму половина людей, а дети малые так почти все загинули -ни воды, ни еды, И все это - не за какие-то преступления, а просто потому, что власть коммунистическая и ее великий вождь всех народов решили, что мы, казаки, да и не только казаки можем помешать им быстро построить всемирный коммунистический интернационал.

А чем мы им мешали после гражданской-то? Ничем! Сидели не рыпались, землю пахали. А они нас под корень. Вот сейчас, за какие такие пироги мы здесь бьемся? Не за немцев же мы головы свои кладем. Коммунистов бьем, корпус казачий - не шутка. Да видно, и на этот раз - не судьба нам их одолеть, Что там собираются с нами эти хреновы англичане сделать, это один Бог знает, да только всему казачеству русскому на этом конец приходит».

Что-то я ему возражал, в чем-то соглашался. Это только теперь, пройдя университеты Нижне-Амурлага и Амгуньлага, я, много чего узнавши и хорошо поняв сущность Советской власти со всеми ее фокусами и злодействами, считаю, что прав был Степан на все сто процентов. Вот только комсомольцем он меня обзывал напрасно. Комсомольцем я не был никогда, и об этом я уже писал. Но повторю еще раз. Не думаю, что можно зачислить меня в ряды ВЛКСМ, когда во время моей службы в Красной Армии, на фронте, замполит нашей минометной роты прополз по нашим окопам, и вручил всем молодым курсантам комсомольские билеты, хотя никто из нас заявлений не подавал, и никто нас об этом не спрашивал. А через несколько дней я был ранен и попал в плен, так ни разу и не заплатив членские взносы.

Стало темнеть, я спрыгнул с танка и перебрался в свой эскадрон. «Тигры» двигались в составе нашего дивизиона всю ночь и половину следующего дня, а потом исчезли. Свернули на какую-нибудь боковую дорогу или просто были брошены, не знаю. Война заканчивалась, и кому нужны были танки, даже такие как «Тигры»?

А мы шли дальше, все за той же своей судьбой.

Окончание следует

 
 

Исторический журнал Наследие предков

Фоторепортажи

Фоторепортаж с концерта в католическом костеле на Малой Грузинской улице

cost

 
Фоторепортаж с фестиваля «НОВЫЙ ЗВУК-2»

otkr

 
Фоторепортаж с фестиваля НОВЫЙ ЗВУК. ШАГ ПЕРВЫЙ

otkr

 
Яндекс.Метрика

Rambler's Top100