Home №23 ТЕРНИСТЫМ ПУТЕМ...

Книги

Русь-Росия-Московия: от хакана до государя. Культурогенез средневекового общества Центральной России

ББК63.3(2)4+71 А 88

Печатается по решению редакционно-издательского совета Курского государственного университета

Рецензенты: Л.М. Мосолова, доктор искусствоведения, профессор РГПУ им. А.И. Герцена; З.Д. Ильина, доктор исторических наук, профессор КСХА

А 88 Арцыбашева Т.Н. Русь-Росия-Московия: от хакана до го­сударя: Культурогенез средневекового общества Центральной Рос­сии. - Курск: Изд-во Курск, гос. ун-та, 2003. -193 с.

ISBN 5-88313-398-3

Книга представляет собой монографическое исследование этно­культурного и социально-государственного становления Руси-России, происходившего в эпоху средневековья в центре Восточно-Европейской равнины - в пределах нынешней территории Централь­ной России. Автор особое внимание уделяет основным этапам фор­мирования историко-культурного пространства, факторам и циклам культурогенеза, особенностям генезиса этнической структуры и типа ментальности, характеру и вектору развития хозяйственно-экономической и социально-религиозной жизни, процессам духовно-художественного созревания региональной отечественной культуры в самый значимый период ее самоопределения.

Издание предназначено преподавателям, студентам и учащимся профессиональных и общеобразовательных учебных заведений, краеведам, историкам, культурологам и массовому читателю, инте­ресующемуся историей и культурой Отечества. На первой странице обложки - коллаж с использованием прославлен­ных русских святынь: Владимирской, Смоленской, Рязанской, Федоровской и Курской Богородичных икон.

На последней странице обложки - миниа­тюра лицевого летописного свода XVI в. (том Остермановский П., л.58 об.): «Войско князя Дмитрия выезжает тремя восточными воротами Кремля на битву с ордой Мамая».

© Арцыбашева Т.Н., 2003

© Курский государственный университет, 2003

 

Русь-Росия-Московия: от хакана до государя. Культурогенез средневекового общества Центральной России

Журнал «Ориентация»

Полезные ссылки


Северная Корея

ТЕРНИСТЫМ ПУТЕМ... PDF Печать E-mail
Автор: Юрий Кравцов   
09.05.2014 23:06

(Записки урядника. Окончание. Начало в №№20-22)19. «ДЕНЬ ПОБЕДЫ»

Меня часто спрашивают, где я был в день Победы, то есть 9 мая 1945 года.

Некоторые при этом добавляют: «И как вы там, плясали или плакали?»

В первые дни мая наш корпус, пробившись из Хорватии, продолжал двигаться уже по территории Австрии, по ее узким горным дорогам, стремясь поскорее выйти на контакт с англичанами. Наша колонна продолжала свой путь в том же составе, то есть бригадой Кононова, и в том же порядке — наш 8-й Пластунский сразу за разведдивизионом. Самого. Кононова так никто и не видел, и мы так и не знали, кто же командует нашей бригадой.

Несмотря на неясности (это для нас, рядовых) с командованием, бригада идет. Идет и идет. А время течет совершенно независимо от нас, и дат мы никаких не ведаем. 1 мая — мой день рождения, мне ровно двадцать, а я этого события не заметил. Вот как бывает.

Идем. Далеко впереди что-то забелело — обычный небольшой австрийский городок, зажатый между зелеными горами. И стрельба, все сильнее и сильнее. Обозы стали.

Бежит эскадронный командир сотник Сапрыкин. «Эскадрон, становись!» Ясно — что-то серьезное, разведдивизиону не справиться, работа для нас, пластунов. Каску на голову, гранаты за пояс, и скорым шагом вперед, туда, где стрельба. Идем, почти бежим, по улице. Слева — в ряд одноэтажные каменные дома на высоких цоколях, дворы отделены от улицы заборами из стальных решеток, тоже на каменном цоколе. Все — чинно, и культурно. Жить бы да жить. Если бы не стреляли. А стрельба все жарче и жарче, уже и минометы зачавкали. Навстречу мимо нас прошло двое раненых.

А вот уже и над нами свистнули первые. Команда, и взвод разделяется на две части, забегаем во дворы, пули по наши души сыпанули прямо дождем, рикошетят от стен дома и цоколя забора. Ложимся за полосой из высоких кустов наподобие нашей сирени, открываем огонь. Густая листва у этих растений начинается прямо от земли, противника не видим, куда стрелять, не знаем, но стреляем, это на войне частенько, бывает. Если бы на войне все пули и снаряды попадали в цель, давно бы и человечество прекратило свое существование.

Вдруг слышу: «Юра! Юра!» Оглядываюсь, гляжу: Митя стоит на высоком крыльце и машет мне рукой, дескать, давай сюда. Двумя громадными прыжками добираюсь до крыльца, взбегаю по ступеням. Место от стрельбы закрытое, стоять можно.

— Ты чего, Митя?

— А пошли, посмотришь!

— В доме кто есть?

— Пусто.

С оружием наготове входим в дом, Митя впереди, я за ним. Заходим в кухню, подходим к окну,

О, Господи! Вот они, голубчики. Вдоль дома, вплотную к нему, полоса какого-то кустарника, невысокого, похожего на смородину, а дальше широкая зеленая лужайка, полого спускающаяся куда-то дальше, где, по-видимому, речка (так это потом и оказалось), а за ней круто подымается склон горы, поросший старым, густым и совершенно не просматриваемым лесом.

А по лужайке, туда, вниз не спеша, отходит цепь титовцев человек в сорок, они абсолютно не торопятся, и наш огонь их ничуть не беспокоит. Они хорошо вооружены, быстро подсчитываю: два ручных пулемета, с десяток автоматов разных, остальные — с винтовками. И все это непрерывно лупит по тем самым кустам, где залегли наши. Не было бы беды.

Выскакиваю на крыльцо: «Хлопцы, давай сюда!»

Забегают казаки. Каждому говорю: «Разбирайтесь по окнам. Без команды не стрелять!'»

Вот уже в доме человек 8-9, половина с автоматами, жаль, что пулеметчиков не попалось.

Возвращаюсь в кухню. Все пока без изменений.

»Все готовы? Огонь!»

Прикладом по стеклам, и пошло-поехало.

Ой, как это им не понравилось, человека три-четыре явственно упали, остальные забегали, засуетились, кто подхватывает раненых, а кто просто бежит, стремясь поскорее скрыться туда, к реке, за пределы нашей видимости и наших пуль.

Через две-три минуты их уже никого не было видно, и огонь с их стороны прекратился полностью. Мы тоже перестали стрелять — не в кого было. Я с облегчением выпрямился, дело сделано, как вдруг: «Дзинь, дзинь, бах, бах!», посыпались стекла верхних частей окна, еле-еле мы с Митей успели отшатнуться от окна. Значит, рано мы успокоились, титовцы нас обнаружили, и из небольшой группы кустов, там уже далеко внизу, по нашим окнам длинными очередями бьет пулемет. Опомнившись после недолгой растерянности, мы дружно ответили по этим кустам, и пулемет замолк. Подождали немного, все тихо.

Выхожу на крыльцо, оставив Митю у окна. Подбегает взводный Олейник.

— Это вы их шуганули?

- Мы.

— Ну, молодцы!

Из дальних комнат двое казаков ведут под руки третьего, тот закрыл лицо руками, сквозь пальцы просачивается кровь.

— Здорово его? — спрашиваю.

— Да нет. Стеклом посекло.

Наш взвод собирается вместе, казаки рассаживаются под стенами «нашего» дома, курят.

— В доме кто есть из хозяев? — спрашивает меня Олейник.

— Никого.

— Ну, ты тут постой, чтобы кто не вздумал побезобразничать, а я к эскадронному.

С нашей стороны городка стрельба прекратилась везде, а вот впереди, у моста (о нем мы уже знаем) стрельба жаркая, так что и нас могут туда двинуть или, я думаю, направить и вслед за теми, кого мы только что отогнали. Для какого-нибудь обходного маневра. Хотя, если они еще в лесу где-то, нам двигаться против них по совершенно открытому месту, а потом перебираться через речку, про которую мы ничего не знаем, хорошего мало. Тем более, что только что из-за речки прошли две длинных пулеметных очереди, но так — в белый свет.

— Юра, а Юра! — это опять неугомонный Митя.

— Чего тебе?

— Вот тут, — Митя топает ногой по полу кухни, — бочка с вином.

— Где тут?

— В подполе.

— Большая?

— Литров двести, но не полная, примерно на треть.

— В люк пролезет?

— Пролезет, я уже померил.

Митя из Ейска самый молодой во взводе, но парень шустрый.

Подзываю еще трех казаков и минут через пятнадцать после разных «Ну, взяли, пошла, пошла, а ну еще, толкай, толкай!» деревянная бочка стоит на полу кухни, да еще и с резиновой трубочкой. Участники процесса, попробовав содержимое через трубочку, нашли его удовлетворительным и подтащили бочку к наружным дверям. Оставалось только ждать. Наконец, стрельба у моста начала куда-то перемещаться, затем затихать и прекратилась.

Вот и обозы двинулись. Дожидаемся своей подводы, укладываем бочку, и весь эскадрон потихонечку, на ходу, по очереди прикладывается к резиновой трубочке.

Проходим мост, и вскоре становится ясно, почему титовцы так упорно не хотели пропустить нас через него. На шоссе стоят штук 30 тяжелых немецких грузовиков, с них частично выгружено много чего разного, главным образом, боеприпасов, а мы не дали им увезти все это добро в горы. В нашем полку только советское оружие, поэтому берем и грузим только ящики с ручными гранатами и панцерфаустами. Мне повезло особенно: в кузове одной машины я обнаружил даже не знаю, что, но, разорвав это на две половинки, я получил два приличных одеяла. Теперь, положив одну половинку на землю и укрывшись второй, сплю совершенно комфортно, хотя тут в горах, и довольно прохладно, в особенности тем, у которых нет шинели.

— Слушай, Михаил, — говорю я Олейнику, — а куда могли деться те титовцы, которых мы отогнали? Ведь только по этому ущелью, слева от дороги, они и ушли, а может, и не ушли. У нас, смотри, сколько панцерфаустов, все равно нам их не взять. Давай-ка, устроим массовую бомбежку.

И. устроили. Был ли кто там или не был, нам неизвестно, но деревья так и взлетали на воздух. А потом в то же ущелье мы сбросили и пустую бочку.

В этот же день, к вечеру, по колонне пронеслось известие, что наши передовые разъезды встретили англичан. Рассказывали, что англичане на своих джипах были просто ошарашены, когда их бросились обнимать непонятные кавалеристы в мохнатых папахах да еще и с каким-то доселе невиданным ими оружием.

Какого же числа это было? Мне потом сказали, что 13 мая. Точно не знаю, возможно, и так.

А вот в том, что это был, пожалуй, последний бой второй мировой войны в Европе, я почти уверен.

20. В ГОСТЯХ У АЛЬБИОНА

На следующий день после нашего последнего боя мы увидели, наконец, живого англичанина. Он сидел на пригорке под большим деревом, положив на колени автомат какой-то невиданной нами до сих пор системы, а возле него громоздилась огромная гора оружия, в которой копошились казаки. Я тоже включился в этот процесс, бросил в кучу опостылевшую мосинскую трехлинейку, снял с пояса и швырнул туда же подсумки с советскими патронами, подобрал себе немецкий шмайссер, новенький, с не стершимся чернением, взял 12 магазинов к нему, нашел тяжелый бельгийский 12-зарядный пистолет Хай Пауэр с патронами и вернулся в эскадрон. Ручных гранат у нас и без этого было достаточно. Перевооружа лись и другие, в немалом количестве, казаки. Огневая мощь нашего эскадрона здорово возросла, только вот куда теперь стрелять? Некуда, так как на территории, контролируемой английскими войсками, титовцев не было, и англичане их появления допустить не могли. Немножко удивляло, что они позволяли нам так свободно обращаться с оружием. А может, и не позволяли, а просто рядовые солдаты на посту ничего не могли с нами поделать.

Все это происходило при непрекращающемся движении колонны. Через пару часов наш эскадрон свернул с дороги и начал размещаться на прилегающей к дороге полянке. Быстро поставили палатки, после чего сотник Сапрыкин построил эскадрон и сообщил нам основные новости, которые заключались в следующем: война закончена, Германия капитулировала, мы находимся в зоне английской оккупации, никакой опасности для нас со стороны советских и коммунистических титовских войск нет, хотя не все еще полки нашего 15-го казачьего кавалерийского корпуса вышли из опасной зоны, но через день-два все они будут здесь. Что будет с казаками дальше, пока неизвестно, но то, что англичане, вылавливая и собирая в лагеря военнопленных всех немцев, не трогают и даже не разоружают казаков, внушает некоторые надежды.

После команды «Разойдись!» я быстренько прошел немного в лес, нашел большой трухлявый пень, выпустил в него пару очередей из автомата и несколько пуль из пистолета. Все работало отлично, и я убедился, что мои обновки меня при случае не подведут. Впрочем, не я один этим забавлялся.

Началось наше житье-бытье у гордых британцев. Мы располагались поэскадронно и раза три переходили с места на место, как только наши кони съедали траву, хотя для нас, пластунов, это не было такой проблемой, как у конных полков.

Пропитание наше осуществлялось таким способом: едет по дороге английский джип, за ним 3-4 грузовика, джип останавливается, из него выходит офицер, смотрит на наш эскадронный табор, определяет на глазок количество едоков, после чего солдаты выгружают несколько ящиков с продовольствием и едут дальше. И никаких тебе накладных, всяких «сдал-принял».

Через день-два к нам присоединился и последний полк, который был задержан болгарами и освобожден только под сильным давлением английского командования. Весь корпус был в сборе.

Встречается мне старый приятель по курсам, удивляется: «Как, ты живой? Говорили, что убили тебя под Старым Градцем. Значит, долго жить будешь». Предсказание сбылось, живу до сих пор.

Мирная жизнь, хотя насчет слова «мирная» у нас было немало сомнений, протекала достаточно монотонно. Проживали мы в палатках, сооруженных из треугольных плащ-палаток; было тесновато потому, что у половины нашего взвода плащ-палатки покоились далеко отсюда, на дне Дравы, но как-то обходились. С питанием никаких проблем не было: и англичане достаточно подвозили, и было при желании сколько угодно возможностей посещать австрийских бауэров в окрестных горах. Англичане не трогали казаков, а самым надежным признаком принадлежности к казачеству служили папахи.

Некоторые из наших офицеров, носившие до сих пор фуражки, срочно перешли на папахи. Мы, потерявшие папахи при переходе через Драву, если приходилось отлучаться из эскадрона, брали папахи взаимообразно.

Англичане разъезжали на своих джипах только по дорогам, в горы не лезли, и для этого имелись немалые основания. Горы здесь напоминали в это время что-то вроде муравейника: немецкие солдаты и офицеры, в одиночку и группами, вооруженные и безоружные, пробирались кто куда, стараясь избежать лагерей военнопленных. А если учесть, что в частях вермахта, находившихся на Балканах, было много австрийцев, так те просто стремились скорее попасть домой, а места эти были им прекрасно известны. Местные же бауэры, конечно, всячески им помогали. Появление же английских солдат в этом броуновском движении могло для них окончиться печально. Так чего же им было туда лезть, искать приключений на свою голову?

А нам-то чего было бояться? Мы этих несчастных немцев или австрийцев не трогали, они нас тоже. Во всяком случае, ни одного столкновения мне неизвестно. А в горы хотелось: кому просто из любопытства (как они там черти, живут?), а кому полакомиться яблочным вином — сидром, который делал у себя дома каждый бауэр. Я — человек непьющий, но участвовал в таких «экскурсиях» очень часто, потому что и интересно было, да и звали меня с собой охотно многие, потому что я мог более или менее объясняться по-немецки. Собираемся человека три-четыре, вооружаемся, обязательно в папахах, и отправляемся или пешком, или на лошадях, позаимствованных у казаков конных частей.

Жили эти бауэры по нашим, конечно, понятиям здорово. Как правило, двухэтажные дома, солидные хозяйственные постройки, много скота. У каждого два-три работника, только мужской части этих работников уже у них не было — они почти все были из военнопленных французов, а те уже быстренько собрались и двинулись домой. Я несколько раз встречал группы французов, идущих по дороге с французским флагом и весело распевающих свои песни. А девчата, преимущественно украинки, все еще были на месте и, похоже, не знали еще, что война уже закончилась. Сейчас вся советская печать много пишет о рабстве, о мучениях этих самых ост-арбайтеров. Что-то мы этого не увидели. Одеты чисто, вид абсолютно не замученный, то есть, украинская женская стать в полном натуральном виде, да еще прически всякие фокусные накручены. Мы им всем рассказываем, что они должны спускаться вниз, к англичанам, регистрироваться и ехать домой. Но я не заметил, чтобы они уж очень торопились.

Сначала мы удивлялись, что не встречаем работников — русских парней. Решили, что их чаще направляли на работу в промышленность, а не к бауэрам. Однако через несколько дней произошла встреча.

Мы ехали втроем на велосипедах, из оружия — только пистолеты. Попадается крутой подъем, мы идем пешком, ведя велосипеды руками. Дорога проселочная, слева небольшой обрывчик, справа — крутой откос и крупные деревья.

Идем, что-то разговариваем. И вдруг:

— Хальт! Хендехох! Ваффен хинлеген!

Три секунды, мы, бросив велосипеды, уже за деревьями, и пистолеты в руках. А по нас стреляют, и выстрелы какие-то странные. Мы, естественно, тоже, но редко — патронов у нас мало, да и понять не можем, кто это на нас напал и что ему нужно?

А вот, такая неожиданность: после одного нашего выстрела слышим наш родной, родненький, роднюсенький русский мат.

— Вы, что, — кричим, — русские?

— Русские. А вы кто?

— И мы русские. Так какого же, этого самого, вон энтого, вы в нас палите? Выходим, только уговор — не стрелять!

Встаем, выходим осторожно, они тоже. Шесть человек, пацанва, лет по 16 — 17, одеты как бродяги, грязные, оборванные. Оружие — одна какая-то допотопная винтовка и два охотничьих ружья. Потому-то и выстрелы нам показались странными.Я воюю уже два с половиной года, но дробью по мне еще ни разу не стреляли.

Разговорились. Все с Украины, работали у бауэров. Чуя конец войны, сговорились, сбежали. Ночуют в горах, продовольствие добывают у местных, иногда под угрозой оружия. Об окончании войны не знают. Почти что партизаны, только на военных не нападали и мостов не взрывали.

Мы им все рассказали, посоветовали заканчивать войну и спускаться вниз, к англичанам, только предварительно приодеться хоть как-нибудь, чтобы домой вот такими оборванцами не заявиться. На том и расстались, весьма дружелюбно.

Через несколько (точнее не могу сказать) дней англичане приступили к разоружению казаков. Жалко мне было отдавать свой новенький, только что благоприобретенный автомат, но сдать его и не пришлось. Подъезжает ко мне казак в белой папахе, с ПСВ на рукаве (ПСВ означает «Полк Сибирского войска», но казаки расшифровывали эту аббревиатуру по-своему: «Поймают Советы — вые...», что и исполнилось в полную меру, а то даже и чересчур) и предложил махнуть автоматами. И у меня оказался такой же МП-40, но настолько затертый и перетертый, что можно было только предположить, сколько же из него выплеснулось свинца на погибель людям.

Сама процедура сдачи оружия не выглядела серьезной: мы шли, а подводы ехали мимо огромной кучи оружия и бросали туда, кто что хотел (если хотел). Нас, казаков, никто не обыскивал, а подводы не осматривал, так что кроме 10-15 единиц стрелкового оружия, которое нам формально оставляли для «нужд самообороны», мы практически могли себе оставить оружия, сколько хотели. Тяжелое оружие, конечно, сдали все. Его же припрятать невозможно.

Разоруженные, мы не ощутили никаких изменений в сущности своего существования и никак не были похожи на военнопленных: у нас остались полки и эскадроны с соответствующими командирами, нас никто не охранял, мы пользовались абсолютной свободой, к тому же почти не связываемой армейской дисциплиной.

Чем мы занимались во время, свободное от вылазок в горы, правда, довольно частых? Играли в волейбол, играли в карты, хотя в этом деле были некоторые трудности: не было действующих денег. Как-то я видел, как вдоль дороги ветер разносил целую бумажную метель из самых разнообразных денег: немецких, итальянских, хорватских, венгерских и еще Бог знает каких. Так что при игре в карты на интерес приходилось изобретать разные способы определения относительной ценности всяческих предметов, участвующих в игре. Так что, понятие «у.е.» не сегодня родилось. Но как бы то ни было, вторые часы я выиграл.

И конечно, разговоры, разговоры и разговоры. Англичане нас не беспокоили и никаких поводов для появления каких-либо опасений не давали. Отношения были самые сердечные. Каждый день английские солдаты и сержанты являлись к нам, иногда десятками с просьбами разрешить прокатиться на конях. Отказа им, особенно в конных полках, никогда не было, но кавалеристами они все были никуда не годными, и казаки немало потешались, глядя на их упражнения. Случалось пару раз, что какой-нибудь казак, из мастеров, конечно, не выдержав такого измывательства над благородным спортом, вскакивал на коня и выдавал такой дивертисмент, что присутствующие англичане только восторженно ахали и что-то бормотали на своем тарабарском языке.

До сих пор, через столько лет, я слышу или читаю в печатных изданиях, что эта обстановка благодушия была создана умышленно, чтобы успокоить казаков, убаюкать их, не довести их до крайнего отчаяния и не дать повода для беспокойства и эксцессов.

Я так не думаю. Я считаю, что английские солдаты и младшие офицеры вполне от души сочувствовали нам и ничего не знали (до поры, до времени, конечно), какие подлые планы сочинялись в это время в Лондоне высшим руководством Великобритании.

Да и там, в Лондоне, не было единомыслия. Сейчас уже стало известно, что некоторые министры британского кабинета возражали против выдачи казаков советским властям, и сам Черчилль некоторое время колебался и долго не мог окончательно принять решение.

Информации мы не получали никакой. Ни от своих офицеров, которые, по-видимому, и сами ничего толком не знали, ни откуда бы то ни было, со стороны. Все восполнялось слухами, а слухи были самые разные, вплоть до самых фантастических. Самый первый слух, который был более или менее воспринят нами всерьез, гласил: всех нас отправят в Канаду, где каждому будет выделено 60 гектаров плодородной земли. Большинство казаков такая перспектива устраивала бы, ибо все уже понимали, что шансов возвратиться на родину нет, а жить-то надо. Мне же это не очень нравилось: ну, что я буду делать с этими гектарами, а их целых шестьдесят, если я никогда не занимался сельским хозяйством, хотя и жил в станице? Приходилось, конечно, еще мальчишками помогать матери в огороде сажать кукурузу или копать картошку, но это же был огород в 15 сталинских соток, а не 60 гектаров, где нужно знать и механизацию, и агрономию, и животноводство, и еще Бог знает, что.

Был такой случай. Поехали с приятелем, тоже урядником, верхами в горы и попали на обед к одному бауэру. Тот принял нас очень любезно, усадил за стол вместе с семьей, состоящей, кроме него из жены и двух дочек, симпатических девушек лет 16-17, и, угощая жареным мясом с картофельным пюре, все время рассказывал о своем хозяйстве. Переводил я, и мне этот разговор уже порядком надоел. Когда обед закончился, хозяин предложил нам осмотреть его хозяйство и ушел с моим приятелем, а я остался любезничать с девушками, в пределах, конечно, моего знания немецких любезностей.

Вернулся мой урядник в полном восторге. Особенно его восхитили животноводческие помещения, которые были двухэтажными и так расположены на склоне горы, что на второй этаж можно было заехать подводой, и где хранились сено, солома и кукуруза. Там же стояли соломорезка, кукурузорушка и чаны для запаривания кормов. И все это можно было подавать вниз через люки прямо в кормушки, а не таскать, скажем, сено охапками для десяти коров и пяти лошадей.

Увидев, какое впечатление произвело его хозяйство на моего приятеля, бауэр уже вполне откровенно предложил нам остаться у него, да еще и с лошадьми, даже начал намекать насчет своих симпатичных дочек. Действительно, хозяйство у него было большое, ему самому уже далеко за пятьдесят, двое работников-французов ушли домой, больше мужчин нет, а весна — работы много.

Мой напарник уже было заколебался, но я оказал решительное «нет», во-первых, потому что я не хлебороб, а во-вторых — уходить из эскадрона, да еще с ворованны ми лошадьми я считал делом недопустимым. Один же он оставаться не мог, так как по-немецки, кроме «битте» и «данке» ничего не знал, да и вообще оставаться в одиночку в чужой стране не хочется.

Одно время получили распространение слухи о том, что нас, кто помоложе, будут брать в английскую колониальную армию, но очень скоро эти слухи благополучно затихли. Были и другие, например, что весь наш корпус, заменив немецких офицеров, направят в Бирму или Таиланд для боевых действий против японцев, что вообще было довольно логично, так как, конечно, действия казаков в горах, джунглях и прочих болотах были бы более эффективными, чем те же действия изнеженных англичан.

Опять же возникает вопрос, каким образом возникали слухи? Кое-кто считает, что это были те же козни вероломных англичан, направленные на обман исстрадавшихся казачьих душ. Я же считаю, что слухи эти как раз и возникали в этих самых душах, как последняя надежда, затем и широко подхватывались такими же душами.

Появились листовки, сразу много. Подписаны они были главным советским генералом по репатриации Голиковым и содержали примерно такой текст: «Казаки, война закончилась! Родина победила! Возвращайтесь домой! Вас ждут отцы, матери, жены, дети. Родина прощает вас».

Интересно, каким образом листовки попадали к нам. Самолеты над нами не летали. Кроме того, если бы листовки сбрасывались с самолетов, то их было бы много и в лесах, и на горах. Этого не было. Значит, листовки доставлялись кем-то среди нас: или давними агентами НКВД, или же эти агенты внедрялись только сейчас, что было совсем не трудно: охраны у нас не было, документов никто не проверял. Достаточно было надеть папаху и нашить на рукав «KB», «ВД» или тот же «ПСВ», и гуляй, где хочешь.

Листовки произвели большое впечатление. Не на тех казаков, что постарше возрастом и которые уже испытали на себе многие прелести советской жизни, а преимущественно на молодежь. Многие, в том числе и я, рассуждали примерно таким образом: верить заверениям товарища Голикова не следует, но все-таки не может существовать на белом свете такой жестокий и людоедский режим, который смог бы целый корпус загнать за колючую проволоку, а тем более поставить к стенке.

Слепые котята! Коммунистической власти, уничтожавшей миллионы людей прямыми расстрелами, акциями ЧК, ГПУ, НКВД, ссылками, расказачиванием, раскулачиванием и прочими массовыми мероприятиями, уничтожить весь наш корпус было легче, чем коту чихнуть. Ведь по одной гадючей бумажке, утвержденной Сталиным, было расстреляно и зарыто в Катыни 30 тысяч польских офицеров и интеллигентов. Чем мы лучше? Или чем это труднее для искушенных в палаческих делах большевиков?

Мы были пока что живыми людьми, ходили, бегали, смеялись и веселились, но уже горе-судьба, огромная, жестокая и неумолимая, надвигалась на нас, чтобы поглотить, задавить и стереть в лагерную пыль.

Приближались последние дни казачьей свободы, а точнее сказать, и самого казачества, ибо после всех этих событий казачества уже не было. Оно, как говорили сами казаки, накрылось, а чем именно накрылось, те казаки знают.

21. ОПЕРАЦИЯ «ЖЕРЕБЕЦ»

Лежу я в палатке, гляжу в потолок. Это сказано, конечно, фигурально «в потолок», потому что в палатке потолка нет, я все равно гляжу.

Заглядывает в палатку казак: «Юрко, тут тебя какой-то вахмистр разыскивает!»

Минутное дело: застегнуть пуговицы, защелкнуть ремень с пистолетом. Выхожу. Стоит вахмистр, невысокий, немолодой, сухощавый, с кавалерийскими ногами, на груди несколько ленточек, бывалый значит. Взгляд острый и, по-моему, оценивающий. Меня оценивает.

— Это ты Юрий Кравцов? — спрашивает. -Я.

— Отойдем, разговор есть. Отходим, усаживаемся на пригорок.

— Как живешь? — начинает разговор.

— Как?! Как все, — отвечаю я некоторым удивлением: с чего бы это ему интересоваться моей жизнью.

— С питанием как, хватает?

— Хватает, даже остается, — это я шучу.

— А как с куревом обходишься?

— Никак. Не курю я.

— Не куришь...? — он протянул это с таким разочарованием, что тут я уже удивляюсь по-настоящему.

— Не курю. А что?

— Да вот понимаешь, дело одно есть. Ты ж, говорят, по-немецки малость маракуешь?

— Малость есть.

— Вот мы и думали, поможешь нам. План небольшой мы вот с ребятами задумали, а без тебя трудновато будет.

— Что за план?

Тут он мне рассказывает свой план, и я соглашаюсь. Пересказывать план этот я не буду, расскажу сразу, как он исполнялся.

На следующий день вахмистр (его звали Семеныч) пришел ко мне и застал меня полностью экипированным: пистолет, автомат, гранаты и взятая взаимообразно папаха.

Двигаемся с Семенычем в путь. Пройдя с километр по лесу, выходим к небольшой полянке, где ожидает вся группа: четверо казаков и семь коней, шесть под седлом и один, писаный красавец, без седла.

Семеныч дает последние наставления, повторяя: «Смотрите, чтоб все было точно. Две ракеты, одна красная, одна зеленая, в расходящиеся стороны, под углом». Двое казаков вскакивают в седла и, взяв в повод этого самого великолепно го красавца, исчезают.

Мы, оставшиеся, знакомимся. Одного зовут Федей. Это рослый, по-русски говоря, могутной казак, с пшеничным чубом из-под папахи и такого же цвета усами, постоянно улыбающийся, судя по выговору — донец. Другого звали Алексеем, и ничем особенным он не запомнился.

— Что же ты, Юра, казак, а воюешь в пехоте? — ухмыляется Федя, -Или никакого кавалерийского опыта не имеешь?

— Не имею, Федя.

Я врал. Кавалерийский опыт у меня был. В нашей станице Ярославской перед войной было четыре колхоза, в каждом колхозе, само собой, конюшня, а в каждой конюшне, само собой, кони. Летом мы, мальчишки, частенько по вечерам, когда заканчивался сельский труд, толклись возле конюшни, надеясь, что конюхи позволят нам сгонять лошадей на реку Фарс для купанья.

И вот мы, семеро или восьмеро пацанов, мчимся по станичной улице, подбадривая хворостинами не слишком ретивых колхозных скакунов. Вдруг я вижу, на правой стороне улицы сидят на крыльце три девочки из нашего класса. Что должен делать в такой ситуации уважающий себя казак? Я натягиваю правый повод, и мой аргамак мчится уже не по накатанной колее, а по зеленой траве.

Для чего я это сделал? Эту улицу пересекал как раз в этом место ручей, совсем небольшой, летом иногда даже пересыхал полностью. Какой-то рачительный хозяин устроил запруду, и образовался небольшой прудик шириной чуть больше метра, в котором вечно копошились утки, превращая воду в некую субстанцию черного цвета и средне-советско-сметанной консистенции. Вот эту водную преграду я и вздумал преодолеть лихим прыжком и вызвать тем самым, восхищенные взгляды девчонок. Я уже вижу, что они меня заметили, но я на них ноль внимания и гордо смотрю прямо перед собой.

Лихо подлетаю к прудочку и... Проклятая скотина упирается копытами в бережок, а мое тело, подчиняясь закону Ньютона, продолжает движение вперед.

В последнее мгновение я пытался удержаться коленями, поэтому мое бедное тело получило и некоторый вращательный импульс, я произвожу почти полный оборот и шлепаюсь в воду, если ее можно было так назвать.

Утки с возмущенными криками разлетаются в разные стороны, мой обидчик возвращается на колею и бежит догонять своих товарищей, а я сижу в этой грязюке и думаю: «Какой позор! Завтра об этом узнает вся станица. А девчонки, наверно, так и заливаются хохотом?!»

Ан, нет! Девчонки бегут ко мне, со всяческими охами и ахами, помогают мне выбраться из грязи, одна из них тащит ведро воды, холодной-прехолодной, начинают меня отмывать-обмывать и даже попытались стащить с меня трусы, единственную на тот момент мою одежду, но тут уж я проявил твердость.

После всего этого мы все отправились домываться на Фарс, и я оказался не только опозоренным, а наоборот, стал чуть ли не героем.

Это все я вспомнил, но Феде рассказать поостерегся.

Проходит уже более часа, мы начинаем беспокоиться, как вдруг вот оно долгожданное — две ракеты, как и нужно было.

Семеныч командует: «По коням!», приказывает Феде во время скачки и особенно на поворотах «обеспечивать мою безопасность», и мы трогаемся в путь. Выбираемся на дорогу, и начинается бешеная скачка, Федя мчится справа от меня и почти вплотную, бережет.

Слева от дороги показывается большое поместье, мы влетаем в распахнутые решетчатые железные ворота, и я с удовольствием отмечаю, что с поворотом на такой головокружительной скорости я справился вполне удовлетворительно.

Посреди большого вымощенного камнем двора стоит группа австрийцев, все пожилые. Мы подлетаем к ним, и тут мои казаки начинают выделывать невероятные чудеса, Семеныч, почти не останавливая коня, то есть на полном скаку спрыгивает с него, а конь почти сразу останавливается возле него; Федя и Алексей поднимают своих коней на дыбы, и те размахивают подкованными копытами прямо перед носами ошарашенных хозяев. Я, конечно, таких фокусов не устраиваю, а нормально останавливаю своего коня и спрыгиваю с него, стараясь не запутаться в стремени левой ногой.

Подходим к группе, сразу определяем главного. Кто это: владелец или управляющий нам неизвестно, да это нам и ни к чему.

Я заранее заготовил все необходимые фразы и мог бы обойтись без Семеныча, но субординация обязывает, Семеныч говорит по-русски, я по-немецки.

Разговор короткий.

— Казаки были?

— Были.

— Коня продавали?

— Продавали.

— Где конь?

Один кивок головой, и вот уже Алексей выводит нашего красавца из конюшни, а я говорю «главному» тоже заранее заготовленную фразу:

— Этот конь является военным имуществом, а военное имущество ни продавать, ни покупать нельзя. Иначе могут быть большие неприятности.

Слово «неприятность» я по-немецки не знаю, поэтому сказал: «Будет очень плохо».

Никто не возражает, все согласно, кивают. Я же дополнительно ко всему и, выходя из сценария, набираюсь нахальства и прошу у «главного» хоть немного сигарет. Через несколько минут нам вынесли коробку с сигаретами — штук тридцать.

Дела наши закончены, пора покинуть гостеприимное поместье. Догадливый Федя так ставит своего коня, чтобы никто не видел, как он одним движением своей сильной руки помогает мне «лихо» вскочить в седло.

Выезжаем из ворот и двигаемся теперь уже шагом в обратном направлении. Все, кроме меня, естественно, с удовольствием закуривают и хвалят меня за находчивость.

— Эх, тебе бы еще и бутыль с сидром попросить. Они бы без разговоров дали, — говорит Федя, выпуская клубы дыма.

Добираемся до своей полянки, ждем. Через полчаса заявляются и наши авангардные казаки. Все довольны: они продали коня за 4 коробки сигарет по 200 штук в каждой, то есть за 800 сигарет. Я недоволен — хорошо было бы, если бы выпросил не 30, а 40 штук, а то 830 на шесть не делится. Я даже предлагаю уменьшить мою долю, но Семеныч не соглашается, и все делится поровну, причем мне дают и коробку для удобства.

Я возвращаюсь в свой эскадрон, разоружаюсь, возвращаю владельцу заимствованную папаху и награждаю его десятком сигарет, чему он неслыханно рад, угощаю свой взвод, но с полсотни припрятываю: мало ли что может случиться, а то ведь я и поныне гол как сокол.

Дней через шесть-семь мы в том же составе повторили операцию, только она произошла с некоторыми изменениями.

Диалог звучал так:

— Казаки были?

— Были.

— Коня продавали?

— Нет.

Как нет? Ракеты ведь не люди, они врать не могут, и через пару минут

Федя и Алексей вывели из конюшни наш товар. Тут уж я не стал выпрашивать еще сигарет, так как взгляды присутствовавших от противной стороны были не очень дружелюбными. И заплатили они не щедро, всего 600 штук. На этом наша коммерческая деятельность закончилась. Могут сказать, что деятельность была не очень честной и благородной. Отвечаю: а покупать такого великолепного коня за несколько пачек сигарет, пользуясь своим монопольным положением и бедственным положением других, да еще у людей, только-только вышедших из атмосферы, наполненной свистом пуль и осколков и грохота разрывов снарядов и бомб — это честно и благородно? Я считаю, что это прямой и откровенный грабеж, и лишение этих людей нескольких пачек сигарет есть вполне заслуженное наказание за этот грабеж, причем наказание мизерное.

И вообще: кто может, и кто имеет право судить, где правда, и где кривда? Есть такая притча: к Ходже Насреддину приходит дехканин и жалуется на своего соседа, который его чем-то обидел. Выслушав его. Ходжа говорит: «Конечно, ты прав». Тот уходит, довольный, а вскоре приходит тот самый обидчик и рассказывает свою версию ссоры, и Ходжа ему говорит: «Ты прав, конечно». Услышав эти разговоры, жена Ходжи упрекает его: «Что же ты, одному говоришь, что он прав, и другому тоже. Разве так можно?» Ходжа отвечает: «И ты, жена, права».

У каждого своя правда, и это относится не только к взаимоотношениям между людьми, но и к отношениям целых народов и государств, или к отношениям различных классов и социальных групп.

Многие историки утверждают, что во время второй мировой войны один миллион советских граждан принимал участие в военных действиях против Красной Армии, против СССР. Насколько достоверна эта цифра, судить не берусь, но ясно, что очень много. Это те, которые вступили в ряды Русской Освободительной Армии — РОА. Это — казаки, украинцы, татары, калмыки и другие. Такое количество этих людей указывает на то, что это была не кучка предателей и мерзавцев, а мощная политическая и военная сила, которая могла повлиять на исход войны; и только верхушка нацистской Германии, вполне резонно опасаясь роста влияния этой силы, не очень благожелательного по отношению к нацистам, не позволили этим силам достаточно организоваться и усилиться.

Наиболее организованной, боеспособной и сознательной частью анти-коммунистических движений во время второй мировой войны было казачество. Это понятно. Во время перестройки стали достоянием гласности документы, какой поистине дьявольский характер носил заговор против казачества (не против отдельных казаков, не против тысяч казаков, а именно — против всего казачества численностью в несколько миллионов человек) сразу же после Октябрьской революции и как неумолимо, жестоко он был выполнен большевистской верхушкой.

Так неужели потомственный воин, деды и прадеды которого много лет бесстрашно охраняли опасные рубежи России, не имел морального права с оружием в руках выступить против кровожадно го, людоедского сталинского режима, пусть даже в союзе с другим людоедским режимом?

Вполне можно сделать такой вывод: вторая мировая война была для народов СССР и гражданской войной.

Кто же был прав в этой, повторяю, гражданской войне, хотя история многократно доказала, что в гражданских войнах правых не бывает?

Бойцы и командиры Красной Армии на фронте сражались за свою страну, за свой народ, против жестокого и безжалостного врага, не скрывавшего своих намерений относительно будущей жалкой судьбы побежденных народов. Но одновременно эти солдаты защищали и сталинский режим, равного которому по жестокости и кровожадности история еще не знала. Если кто-то в этом сомневается, упоминая имена Чингисхана, Тамерлана и прочих Аттил, то упомянутые правители и воители действительно пролили реки крови, но они уничтожали чужие для них народы, а зловещая цепочка Ленин-Троцкий-Свердлов -Дзержинский-Сталин уничтожала свой собственный народ сотнями тысяч и миллионами. Хотя слова «свой народ» можно для русского народа и казачества поставить под большое сомнение, расшифровав эту цепочку: полуеврей — еврей — еврей-поляк — грузин. Можно только сказать, что в своей палаческой «работе» их не стесняли никакие нации.

То есть, можно сказать, что воины Красной Армии одновременно выполняли одно благородное дело и одно дело неправое и неблагодарное.

Солдаты и офицеры РОА, 15-го казачьего кавалерийского корпуса и других формирований освободительных движений сражались против сталинского режима, но делали это в союзе и с помощью Германии, руководимой нацистским режимом, по своей сути мало отличавшимся от сталинского.

То есть, опять же, одновременно выполняли правое дело и неправое.

Следует еще отметить, что солдаты Красной Армии зачастую не имели свободы выбора, зная, что за их спиной НКВД, заградотряды, штрафные батальоны. А опасения за семьи, над которыми постоянно висел страшный топор ужасающих репрессий?

Так кто же виноват, а кто прав? Никто не виноват, обе стороны правы. Каждый сражался за свой народ, за то дело, которое считал справедливым и полезным для своей страны.

Но одни оказались победителя ми, а другие побежденными. И с помощью союзников, правительств демократических стран США и Великобритании победители организовали такую расправу над побежденными, по сравнению с которой по своей дикости и жестокости знаменитые в истории деяния Нерона, Калигулы, Ивана Грозного и прочих головорезов кажутся просто детскими шалостями.

По большому счету дело можно, представить так. Перед Второй мировой войной на Земле существовало, говоря терминами Рональда Рейгана, две империи зла: нацистская Германия и коммунистическая империя, Советский Союз. Обе с одинаковыми целями — мировое господство, обе — с одинаковыми методами достижения этих целей, жестокими и бесчеловечными. Обе были врагами всего рода человеческого. И вот они схлестнулись в смертельной схватке. Западные демократические страны, в душе желая гибели обеим «Империям зла», имели возможность выбрать себе союзника. После некоторых колебаний они выбрали в союзники Советский Союз. У Власова и его соратников, в душе желавших того же самого, выбора не было, они стали союзниками Германии.

Так кто же может объяснить, почему быть союзником одного кровавого режима — это предательство, а быть союзником другого, еще более кровавого режима — добродетель?

Бытует мнение, что все это власовское движение не более, чем пропагандистский трюк ведомства Геббельса, должный служить приманкой для советских солдат. Намерение немцев использовать, таким образом, Русское освободительное движение, несомненно, было, но очень скоро немцы убедились, что движение набирает силу и становится важным фактором в политической жизни оккупированных областей СССР и уже не может быть игнорировано руководством Германии.

Русское освободительное движение не считало себя организацией, подчиненной Германии. Один из современных западных исследователей писал: «Власов и миллион его последователей никогда не принимали нацистскую доктрину и никогда не обещали служить интересам Гитлера после войны». У Власова не было иллюзий по отношению к Гитлеру. Не было их и у Гитлера. Гитлер отлично знал, что все участники Русского движения не были его сторонниками, а только врагами его врагов. А это значит — до поры, до времени. Отсюда — и тотальное недоверие нацистской верхушки к Власову и его движению. Отсюда все тормозы его развитию и расширению. В отличие от отношения к казачьему движению во главе с генералом Красновым. Это легко объяснить: осуществление идей генерала Краснова о создании независимого казачьего государства Дона, Кубани и Терека не представляло опасности для тысячелетнего рейха. Осуществление идей генерала Власова о создании могущественной антикоммунистической России представляло бы постоянную угрозу владычеству немцев над миром.

Вот к каким рассуждениям подошел я, вспоминая наши «операции Жеребец» и уже зная все, что произошло в течение многих лет после этого.

Все эти мысли вот в таком законченном виде проявились у меня, конечно не тогда, когда я возвращался густым лесом в свой эскадрон с коробкой подмышкой, а теперь, когда я пишу эти строки, будучи старым и мудрым, причем основная часть мудрости постигалась мною в долгих путешествиях по островам знаменитого архипелага ГУЛАГ.

22. «РОДИНА ЖДЕТ НАС»

Время шло, часы неумолимо отсчитывали последние секунды, остававшиеся до казачьей Голгофы. Каких-либо явных признаков подготовки англичанами пакостей против казаков не замечалось, но настроение падало. По-моему, большинство считало: что угодно, но только побыстрее.

Были и хорошие новости. Мы узнали, что домановский Казачий Стан через какие-то заледенелые альпийские перевалы все-таки перешел в Австрию, избавившись тем самым от самосуда красных итальянских партизан, и расположился в районе города Лиенца, километров в двухстах от нас. Из нашего эскадрона человека два-три отправились туда, чтобы повидать родственников, а возможно, просто полагая, что с населением Стана, состоящим более чем наполовину из стариков, женщин и детей, англичане не будут поступать слишком жестоко. Они ошиблись.

Грянул первый гром: 28 мая уехали, не знаем куда, все офицеры. Не были насильно увезены, а просто уехали. Теперь известно, что они были приглашены на некую конференцию, на которой высокие чины английской армии якобы должны были сообщить что-то важное. Причем у офицеров сразу было отобрано оружие, которое по причине большого разнообразия должно было заменено стандартными английскими пистолетами. То есть, все было исполнено максимально подло.

Если рассуждать по-человечески, то, даже уезжая на реальную конференцию, нужно было все-таки сообщить об этом казакам. А то мы узнали об отъезде офицеров только тогда, когда к нам заявился незнакомый вахмистр и сказал, что он будет исполнять обязанности командира эскадрона. О том, куда и почему уехали офицеры, он ничего не сообщил. Скорее всего, и сам не знал.

Все это было, конечно, неприятно, но особой паники не вызвало. Большинство казаков считало, что англичане решили, наконец, превратить нас в обыкновенных военнопленных, то ость засадить за колючую проволоку, а офицеры будут в отдельном лагере с относительно лучшими условиями, что везде вообще практикуется.

Наступил и наш Судный день. В это время мы находились в районе небольшого городка Эберштайн, время от времени переходя с одной полянки на другую.

Команда, и мы снимаем свой палаточный лагерь, грузим нехитрые казачьи пожитки на подводы, а мне-то и грузить нечего, кроме двух попоночных кусков, и двигаемся в путь.

Идем-едем по дороге, день прекрасный, кругом замечательные альпийские пейзажи, красота неописуемая, но все это нас не радует, настроение подавленное, но особых бед никто не ждет.

Откуда-то спереди по колонне доходит информация: всех обыскивают, а подводы отгоняют в сторону. Все начинают разоружаться, выбрасывая оружие, куда попало. Я останавливаюсь возле километрового каменного столба с цифрой «6», считаю, что это шесть километров от Эберштайна, подбираю огромный куст и хороню под ним свой Пауэр и две итальянские лимонки, которые и лимонками можно называть только условно, ибо они цилиндрической формы, но они оборонительные, и мы все называем их лимонками в память знаменитой советской гранаты Ф-1. Хороню, это значит — зарываю в скопившуюся под кустом многолетнюю засохшую листву. Может, он и до сих пор там лежит?

Сначала по сторонам от дороги никого не было, но вот начали появляться неторопливо прохаживающиеся английские солдаты с автоматами наготове. Начинается! Я вижу, как один казак срывает с предыдущей подводы вещмешок и бросается в сторону. Англичанин что-то кричит, сбрасывает с плеча автомат. Мы замираем, солдат дает две длинных очереди, но мы ясно видим, что стреляет он не в казака, а так, для виду. Казак скрывается из виду.

Подъезжаем, видим ограждение из колючей проволоки, вход широкий. В такие места всегда вход широкий, а с выходом гораздо хуже. Подводы отходят в сторону, а мы заходим туда, где уже нет свободы, и на много лет, чего мы тогда, естественно, не знали. Несколько английских сержантов быстро обыскивают движущихся сплошной цепью казаков. Я прохожу без приключений, но только отошел, слышу сзади крик и шум. Оглядываюсь, вижу: один казак напирает всем телом на обыскивающего сержанта и громко кричит, а тот отпихивает казака в грудь двумя руками. Подходит офицер, все сразу выясняется. Оказывается, сержант отобрал у казака золотые часы. По приказу офицера сержант возвращает часы, и все успокаивается. Других подобных инцидентов я не видел.

Итак, мы в лагере, хотя лагерем это место можно назвать только условно. Просто это немалая территория, покрытая травой и изредка мелкими кустиками, с одной стороны ограниченная рекой, а со всех остальных — оградой из колючей проволоки. По другому берегу реки непрерывно патрулируют английские солдаты. Не убежишь, да никто и не пытается. 1 де был этот лагерь; Сейчас в некоторых воспоминаниях уцелевших во всех этих водоворотах-коловоротах казаков упоминается «Вайсенфельд» с очень похожим описанием лагеря. Однако я смотрю на современную карту Австрии и вижу, что расстояние между Эберштайном и Вайсенфельдом не менее 30 километров, и мне кажется, что в тот злосчастный день пройти 30 километров мы никак не могли. Не буду я над этим вопросом ломать голову: значит, или мы были не очень близко возле Эберштайна, или же англичане загнали нас в другое место, похожий на лагерь возле Вайсенфельда.

Сложил я на голую землю свою заветную попоночку, улегся, накрылся другой и благополучно заснул. И снов не видел, хотя по Фрейду обязан был видеть какие-то ужасы, так как подсознание мое, ясное дело, было взбудоражено на полную мощность.

И пришло утро, и наступил день.

Да, тот самый проклятый Богом и людьми день, триумф лицемерия, подлости и коварства, день, который я считаю концом всего российского казачества, ибо то, что происходит сейчас под вывеской «возрождения» или «восстановления» казачества, я считаю, никакого результата для настоящего казачества уже иметь не будет.

Этот день — 1 июня 1945 года.

Нас выводят за проволоку и начинают рассаживать по машинам. Грузовики большие, закрытые брезентовыми тентами, открыт только задний борт. На каждой машине по два вооруженных автоматами английских солдата усаживаются возле кабины на скамейке, а мы — на полу или на том, что у кого есть. Мне не повезло, место досталось прямо у заднего борта, и я к нему спиной; чтобы взглянуть на дорогу, мне нужно не только повернуть голову, но и повернуться на пол-оборота всем корпусом, а так долго не просидишь.

Прямо против меня и лицом ко мне сидит знакомый урядник по фамилии Завольский, ему постоянно видно дорогу, значит, он будет сообщать что-то и мне, и всем другим.

Начинаем движение, вытягиваемся в колонну. Завольский сообщает, а я сам проверяю: колонна длинная, бесконечная, через каждые три-четыре грузовика движется бронеавтомобиль или джип, битком набитый вооруженными солдатами. На поворотах дороги, а их много, стоят танки, их орудия направлены на дорогу- Здорово вооружились британцы на безоружных казаков. Интересно было бы встретиться с ними где-нибудь в горах и лесах, да на равных.

Едем медленно, часто останавливаемся. Несколько раз слышим стрельбу, и сильную. Стреляли, видимо, с джипов, так как в машинах с казаками стрелять англичане могли только по тем, кто сидел вместе с ними в кузове.

После мне рассказывали, что с нескольких машин выпрыгивали казаки, и стрельба велась именно по ним. Были ли убитые или нет, никто не знает.

Куда нас везут, неизвестно. Географию здешних мест мы приблизительно знаем, знаем и то, что советские войска находятся в районе Граца. И вот мой урядник Завольский начинает потешать всю нашу компанию: как только по каким-то дорожным указателям он решает, что колонна движется в сторону Граца, он быстренько снимает свои унтер-офицерские погоны, а через некоторое время, увидев другой указатель, надевает их снова.

Так и едем, веселимся. В погонах Завольский — смеемся, без погон — тоже смеемся.

Но вот гляжу на него и вижу: лицо его застывает и превращается в белую маску, глаза стекленеют, а рука, держащая снятые погоны, начинает судорожно дергаться. Что такое? Поворачиваюсь кое-как всем телом: автомашина наша идет по мосту, по обеим сторонам тесно, плечом к плечу стоят шеренги английских солдат, а от середины моста — советские пограничники в зеленых фуражках, новеньких суконных гимнастерках и начищенных до блеска сапогах.

Нас выгружают. Большинство еще смеется.

Подходит капитан-пограничник, тоже весь сверкающе-блистающий.

— Смеетесь? — хмуро спрашивает. — Ничего, еще поплачете!

Он знал, что говорил.

Нас, человек двадцать с одной машины, плотно окружает толпа блистающих пограничников числом человек в сорок и гонит под направленными автоматами к воротам и сразу возвращается к очередной машине.

Осматриваемся. Сильно разрушенный металлургический или машиностроительный завод, везде груды кирпича и изуродованные металлические конструкции. Узнаем название города — Юденбург. Узнаем и причину такого плотного кордона на мосту, оказывается, было несколько случаев, когда с моста бросались вниз и разбивались, конечно, насмерть казаки, высота моста над рекой метров тридцать, а внизу крупные камни.

Много казаков, и везде идет жаркая работа с «архивами» — уничтожаются и всяческие документы, письма, бесчисленное множество фотографий. Я тоже порвал на мелкие кусочки как свои фотографии с изображениями в героической позе возле грозного пулемета Шварцлозе, так и две фотографии с отцом Вити Каретникова: а что, если он вернется в станицу живым (он не вернулся), и я испорчу ему всю его советскую жизнь.

Длинная, метров в пятнадцать канава, приспособленная в качестве «удобств во дворе» и наполовину уже заполненная дерьмом, покрылась толстым слоем рваной бумаги, да и вся территория завода тоже здорово побелела. Но не только бумага. Когда я, сидя на битом кирпиче, уничтожал касающиеся меня следы истории, я увидел сидящего недалеко казака, который, развернув небольшую тряпочку, рассматривал что-то блестящее, а потом решительно завязал эту тряпочку и бросил туда же, в «удобства во дворе».

То есть, золото к «золоту».

Среди бродивших по развалинам людей попадались и казаки, даже казачки из Казачьего Стана. От них-то мы и узнали о тех ужасах, которые творились англичанами при выдаче из лагерей, расположенных возле Лиенца.

ЛИЕНЦ! название этого небольшого австрийского городка стало символом казачьей стойкости, казачьего самопожертвования, причем эти качества были проявлены не только взрослыми казаками, что никого бы не удивило, но и женщинами, детьми, немощными стариками.

Дорогие читатели! Мне неизвестно, что вы знаете о трагедии Лиенца. Кто-то знает много, кто-то знает кое-что, кто-то о ней даже не слышал. О событиях в Лиенце имеется большая литература, но ни в Советском Союзе, ни в теперешней, сверхдемократической России, эта литература не издавалась и, похоже, никто ее издавать не собирается.

Наиболее полный и подробный материал о событиях в Лиенце имеется в двухтомном сборнике «Великое предательство», подготовленном и изданном одним из последних кубанских атаманов генерал-майором Вячеславом Науменко. Это для тех, кто хочет знать много и точно.

Я не был в Лиенце. Но я знаю о нем много. Для тех, кто даже не слышал об этих зловещих событиях, я расскажу о них вкратце. Каждый человек, казак по крови, или просто проживающий в казачьих местностях, должен это знать и об этом помнить.

Перешедшие в Австрию казаки Стана и присоединившиеся к ним северокавказцы под руководством генерала Султан-Клыч-Гирея (его имя пишется по-разному) расположились вдоль левого берега Дравы несколькими лагерями, а штабы, генералитет, в том числе генерал кавалерии Петр Николаевич Краснов, выдающийся деятель Белого движения в годы гражданской войны и всемирно известный писатель, разместились в самом Лиенце. Информация о количестве находящихся к этому времени в Стане казаков разноречива, и я назову цифры, приведенные журналом «Казакия»: 15 тысяч строевых казаков и 38 тысяч стариков, инвалидов, женщин и детей, причем, среди этих людей было немало старых эмигрантов двадцатых годов, у которых даже и мысли не появлялось, что их могут отправить в Советский Союз. Ведь даже по условиям людоедского Ялтинского соглашения люди, не являющиеся гражданами СССР, не подлежали передаче советским властям.

Порядки в Стане, конечно же, отличались от наших. У нас — воинские части, в каждом подразделе нии имеется командир, и с подчиненностью и субординацией все ясно. А у них перемешаны строевые части с разными станицами и хуторами, которыми руководят атаманы; у многих строевых казаков жены и куча родственников в станицах, а командиров разных в высоких чинах (а иногда и самозванных) множество, и все взаимоотношения запутаны до крайности.

Зато информации у них было больше, так как были назначены английские коменданты или офицеры связи, которые постоянно были в контакте с казачьими офицерами.

Вначале все было благополучно и благожелательно. В отличие, опять же, от нас, с кем никто даже и побеседовать не удосужился, в Стане английские коменданты активно убеждали казаков в том, что о передаче в руки Сталина не может быть и речи.

Но наступил день 28 мая, офицеры уехали «на конференцию», некоторые из них пообещали женам, что вернутся к вечеру, но не вернулись. И все стало всем ясно. Да и сами англичане уже открыто заявляли, что все находящиеся в Стане люди будут отправлены в Советский Союз независимо от их желания или нежелания.

Депортация оставшихся казаков и членов их семей из района Лиенца началась утром 1 июня. Казаки приготовились. Они построились плотной толпой, в середине — женщины и дети, по краям — строевые казаки, в одном месте находилось несколько священников, одетых в торжественные облачения, державших иконы и хоругви.

Приказ английского майора Дэвиса начать добровольно погрузку на автомашины не был выполнен ни одним человеком. И англичане решили прибегнуть к насильственной погрузке. Английские солдаты, вооруженные дубинками и винтовками, набросились на толпу безоружных людей.

Один английский лейтенант писал в отчете: «Я был свидетелем многих случаев безнадежного отчаяния и страха перед будущим, которое для них уготовано. Мужчины бросались на землю и обнажали грудь, чтобы быть расстрелянными на месте, женщины были как безумные. Он и другой офицер... были вынуждены иметь дело с группой казаков, которые сидели на земле, сцепившись за руки, и отказывались двигаться и требовали лучше расстрелять их, чем передавать их в руки советских... Этот случай требовал применения силы. Солдаты примкнули штыки. В следующие десять минут солдаты избивали казаков палками, винтовками, в ход пошли даже острия штыков, которыми, надо сказать, действовали без лишней деликатности. Началась стрельба поверх голов казаков и в землю около них... Зрелище было достаточно дикое».

Толпа повалила дощатый забор и бросилась к лесу, но ее встретили пулеметным огнем. Были убитые и раненые. Немало было людей, мужчин и женщин, которые предпочитали покончить с собой, стреляли себя и своих детей, бросались с детьми с моста в Драву.

Избитых и окровавленных бросали в грузовики и везли так же под охраной в тот же Юденбург, где, как и нас, передавали советским офицерам. Один из вернувшихся английских охранников рассказывал, что трое казаков покончили с собой в автомобилях, а один бросился с моста в Юденбурге.

Сколько людей погибло в Лиенце, сказать определенно никто не может. Сейчас там стоит обелиск в память этих страдальцев и возле него 27 могил, столько, сколько смогли найти и похоронить местные жители погибших казаков, женщин, детей. А сколько не нашли? А сколько унесли бурные воды Дравы?

Здесь же, в Юденбурге, дело уже приближалось к вечеру, когда где-то неподалеку в одном из не полностью разрушенных зданий послышались автоматные очереди, и не какие-нибудь отдельные выстрелы, а непрерывная стрельба в течение трех-четырех минут.

Что это было? Послышались разговоры: расстреливают. Я так не думал. Чтобы дело шло к поголовному расстрелу, было непохоже. А если кого-то, то именно кого и как производился отбор? Процедур по отбору или отсеиванию я не замечал, хотя по развалинам ходили несколько советских пограничников, спрашивая, нет ли среди нас офицеров, утверждая при этом, что офицеры будут направляться в отдельные лагеря с более комфортными условиями. Я не видел, чтобы кто-то отозвался на эти условия, но сам для себя на всякий случай решил не уничтожать свою солдатскую книжку, чтобы меня не приняли за офицера (позже, уже в ГУЛАГе никто не верил, что я не офицер).

Кроме того, уже потом, в другом лагере я видел, как один человек в казачьей форме ходил по лагерю в сопровождении нескольких советских офицеров, которые ему время от времени кого-то показывали, а он твердил (пока я его видел): «Нет, не он. Нет, не он».

Кого они разыскивали, не знаю. Не знаю также, кто это был: давно внедренный к нам агент НКВД или же свежий христопродавец из наших.

Так что, и в Юденбурге какой-то отбор в принципе мог быть.

Наступил вечер, я выбрал себе груду кирпича помягче и улегся.

Утром объявили регистрацию, и я сдал свой документ, на котором было написано: «Солдатская книжка. Казачье войско».

Затем началась погрузка в вагоны. Это было ужасно. В обыкновенный товарный вагон людей набивали битком так, что даже сесть было невозможно. Я в свои двадцать лет мог и сутки простоять на ногах, но в вагоне были и старики, и даже женщины, так как слышались не только охи и стоны, но и женский плач. На просьбы дать воды мы услышали ответ: «Зачем вам вода? Все равно на мясо вас везем».

Ночь проехали, приехали. Выгружают нас, большая станция, большой город, кажется, Грац. Из нашего вагона двоих положили на землю: то ли ослабли, то ли без сознания, то ли уже на небесах.

Нас построили в огромную колонну по десять человек в ряду, ведут по городу, по каменной мостовой. Многочисленная охрана автоматами, направленными на колонну. Чего-то боятся.

По обеим сторонам улицы, на тротуарах, сплошной стеной стоят женщины, многие плачут. Может быть, надеются увидеть в этой невеселой колонне и родные лица, ведь, среди нас, хотя и в небольшом количестве, были и немцы, и австрийцы. Почему англичане передали и их советским властям? Все это невозможно объяснить никакой логикой. А ведь передали.

Колонна подходит к окраине города, и начинается грабеж. Откуда-то из подворотен как тараканы выскакивают советские солдаты, теперь уже не разряженные для показа Европе пограничники, а наши обычные, грязные, обтрепанные, а иногда и оборванные красноармейцы, и набрасываются на идущих с краю казаков. Снимают сапоги. Конвойные этому никак не препятствуют, а наоборот, иногда помогают прикладами против пытающихся оказать сопротивление.

Я иду в середине колонны и считаю, что меня минет чаша сия. Не минула. Уже на выходе из города очередной мародер, маленький, щуплый, обтрепанный, ворвался в середину колонны, почему-то облюбовал меня, свалил на камни мостовой и, яростно матерясь, так как сапоги снимались туго, все-таки стащил их, бросил мне совершенно разорванные ботинки и скрылся. Дальше я шел босиком.

На огромном пустыре — сплошной обыск. Обыскивавший меня лейтенант отобрал у меня одни часы и забрал марки, которые я нашел в хорватском селе, в «удобствах во дворе». Филателист, мать его... Но одни часы он мне все-таки оставил. И за то спасибо.

Слышу возле себя дружный хохот. Оказывается, другой лейтенант нашел у казака три восточных медали за храбрость с мечами и позвал своих товарищей, вот, мол, храбрец, и заставил того надеть их на грудь. Соседние лейтенанты собрались кучкой и смеются. Потешаются.

Вообще же нужно сказать, что отношение к нам вот этих армейских лейтенантов было совсем не похожим на жестокое, можно даже сказать, зверское отношение пограничников. Видно, туда подбирались подходящие, особо надежные люди. Процедура закончена, нас заводят в зону.

Во всех советских средствах массовой информации, говоря о разных немецких зверствах, неоднократно подчеркивалось, что зачастую немцы содержали военнопленных не в устроенных лагерях, а под открытым небом, окружив какую-то территорию колючей проволокой. И поэтому немцы такие сякие, звери и палачи.

Наш теперешний лагерь был именно таким: огромная территория голой земли, окруженная проволокой, с пулеметами на вышках, то есть все это ничем не отличалось от тех же немецких «зверских лагерей».

Мне сказали, что в лагере было 30 тысяч человек, цифра эта вполне возможная, ибо всего англичанами было передано, по разным данным от 70 до 80 тысяч казаков, женщин и детей.

Располагались, кто как мог: кто в палатках, кто на голой земле. Из немецких треугольных плащ-палаток можно, соединяя их друг с другом, построить палатки разного размера и разной вместимости. У меня плащ-палатки не было, но место в палатке для меня нашлось.

Пожалованные мне Красной Армией ботинки абсолютно были не пригодны к носке, и я расхаживал босиком. Но недолго.

Наш огромный лагерь с многочисленным населением был по сути дела целым городом, и в этом городе был, конечно, базар. Базар большой, функционирующий чуть ли не круглые сутки, и на нем можно было купить что угодно, от портянок до золотых часов. Кстати, золотые часы ценились очень дешево, так как все понимали, что такая собственность была абсолютно ненадежной — не отобрали сейчас, отберут завтра.

Существовала и валютная единица: «у.е.» = одна сигарета. И я оказался богачом, у меня было около сотни сигарет, оставшихся после второй «жеребцовой» операции.

Уже на следующий день я отправился на базар, босиком. Мои торговые операции имели такой вид: за 30 «у.е.» я приобрел сапоги, не такие лихие, как были у меня до встречи с Красной Армией, а довольно поношенные, но еще к носке пригодные, и какого-то цивильного фасона, за 20 — шинель непонятного серо-голубого цвета, с коричневым воротником, потом, уже не помню по какой цене плащ-палатку, унтер-офицерскую фуражку, пару белья, полотенце и рубашку, черную и красивую, это была фирменная рубашка итальянских чернорубашечников Муссолини, но я ее хорошо осмотрел, никаких знаков или эмблем на ней не обнаружил и решил, что она мне пригодится.

Израсходовал всю свою валюту, но стал прилично экипированным и внес свой вклад в сооружение палатки.

Жизнь в лагере была тихой и неспешной. Нам давали сколько-то хлеба и два раза в день кормили гороховым супом на хлопковом или конопляном масле. Но мы не были голодными: почти у всех были еще галеты и консервы — остатки гадючей британской милости.

Не происходило почти никаких событий. Я уже упоминал, что офицеры НКВД искали кого-то в лагере, но чем это кончилось, не знаю. Видел я еще одно интересное происшествие. Заплаканная женщина в форме капитана медицинской службы, а за ней неотступно следует пожилой советский полковник.

— Ребята, — заливаясь слезами, говорила она чуть не каждому встречному,

— скажите, где он. Скажите, пожалуйста.

— Как вам не стыдно? — хмуро твердил полковник. — Вы позорите честь советского офицера.

— Он мой муж, и я должна его найти.

Эта женщина нашла в нашем лагере своего мужа, похоронку на которого она получила еще в 1941 или 1942 году. В лагере не было никакого учета, никакой регистрации, и она просто взяла его к себе на квартиру в городе. Два дня они были счастливы, а потом она по обыкновенной бабской психологии чем-то его попрекнула: эх ты, мол, такой сякой. А он вспыхнул и вернулся в лагерь, теперь она его разыскивала, а он от нее прятался. Чем это кончилось, мне неизвестно.

Были и другие случаи встреч родственников, знакомых, друзей.

Генерал Голиков заявил, что Родина ждет нас.

Она нас дождалась, но встретила не очень приветливо. Все это видели, все это знали, и никаких иллюзий относительно нашего будущего ни у кого не было.

 

Цветочки мы уже увидели, осталось ждать ягодок.

Обновлено 09.05.2014 23:12
 
 

Исторический журнал Наследие предков

Фоторепортажи

Фоторепортаж с концерта в католическом костеле на Малой Грузинской улице

cost

 
Фоторепортаж с фестиваля «НОВЫЙ ЗВУК-2»

otkr

 
Фоторепортаж с фестиваля НОВЫЙ ЗВУК. ШАГ ПЕРВЫЙ

otkr

 
Яндекс.Метрика

Rambler's Top100